Жанр: Фантастика
Последний мир
...,
Тобрук, Салум, Хальфайях, Сиди-Омар... Названия, не более чем названия. В итоге
осталась одна лишь пустыня.
Стало быть, Вояка и на сей раз был послушен, разместил перевязанные свертки и
узлы в стенных углублениях, а затем снова заложил эти углубления камнями и
замаскировал мхом, - и внезапно в руках у него оказалась винтовка, приклад которой
высовывался из седельной сумки. Взгляд его был слишком замутнен, чтобы увидеть
гравировку и оригинальный магазин, но он узнал ее голыми руками, на ощупь.
Английская снайперская винтовка. Такие он захватывал у противника, на перевале
Хальфайях.
- Не трогай винтовку! - крикнула ему связная, партизанка, чужая женщина. -
Винтовку мы возьмем с собой, - продолжала она уже куда мягче, помогая ему сесть в
седло.
Притихший и все еще хмельной от рябиновки, сидел он на широкой спине лошади,
сидел наконец так же высоко, как в войну, пока эта женщина, наверняка не имевшая
отношения к его армии, привязывала поводья к вьючному седлу мула. На этом муле она и
тронулась в путь, впереди него.
Горная тропа в Моор была скалистой и крутой, из глубины до них временами
доносился шум ледниковых ручьев. Дважды Лили в самую последнюю минуту успела
предотвратить беду: старик едва не сорвался с лошади в пропасть; тем не менее она
избегала более отлогих путей по дну долин, чтобы стороной обойти шлагбаумы и
контрольные посты, где могли поджидать солдаты, но с равным успехом - бритоголовые
и "кожаные". Хотя тот факт, что старик совершенно один добрался до Ледового перевала,
свидетельствовал, что на сей раз у шлагбаумов никого не было, Лили не доверяла этому
мирному затишью, как, впрочем, и мирному времени вообще, и предпочла легкой дороге
свой обычный маршрут.
Но когда Вояка второй раз съехал с седла и только стремя, в котором застрял его
грубый башмак, спасло бедолагу от падения в бездну, она пересела к нему на лошадь и
приказала крепко за нее, за Лили, держаться, а вскоре он уронил голову ей на плечо и
захрапел.
Под вечер они добрались до утонувшего в зарослях моорского распутья, до
искореженной снарядами сторожевой вышки у централизационного поста, до пустой
железнодорожной насыпи, по которой некогда катили поезда - к моорскому берегу или к
каменоломне. Тут Вояка вдруг выпрямился в седле, словно разбуженный лязгом стрелки,
звоном металла.
- Красиво, - сказал он потом и, как ребенок, показал на раскинувшееся внизу
озеро, темное и гладкое. - Красивое озеро.
Далеко на просторах этого озера - белый корабль, режущий зеркало вод
расширяющимся конусом кильватерной струи: "Спящая гречанка" шла к Слепому берегу.
В этот вечер Лили не повезла полоумного на Кузнечный холм, а доставила его
прямиком в моорский стационар, крытый волнистым железом барак, где члены одной из
общин кающихся худо-бедно оказывали первую помощь пострадавшим в каменоломне и
жертвам налетчиков, а потом переправляли их в хаагский лазарет. Хотя на пять железных
коек барака приходилось сейчас всего двое пациентов, санитар, который на столе возле
двери играл с паромщиком в карты, сказал, что для маразматиков и помешанных тут
места нет. А ежели Лили тем не менее намерена оставить старикана, пускай оставляет, но,
во-первых, это кой-чего будет стоить, а во-вторых, самое позднее через три дня ей
придется забрать его отсюда и отвезти в Хааг или еще куда. Пока Лили договаривалась с
санитаром, от Вояки поплыл резкий смрад.
- Эва, под себя ходит, - сказал санитар, - впору еще и пеленать его. За
отдельную плату.
Вояка забрал себе в голову, что угодил во вражеский полевой госпиталь, и не
пожелал расстаться ни с пожарной каской, ни с орденами, даже когда санитар повел его в
умывальную, в закуток, где стоял деревянный чан и несколько жестяных ведер. Лишь
после того, как Лили сказала, что по всем законам военного времени он теперь пленный и,
если будет выполнять распоряжения санитара, обращаться с ним будут уважительно, -
лишь после этого Вояка уступил, позволил снять с себя каску, и ордена, и одежду. Потом
Лили, вручив санитару жевательный табак, шнапс и талон на канистру керосина,
отправилась в Собачий дом.
- Я ей сказал, что твоему отцу не место в бараке для больных и в лазарете, его надо
отправить в пансион для ветеранов, - повторил Амбрас в этот вечер, когда Лили
рассказала Телохранителю историю Вояки и их возвращения с Ледового перевала.
Выполнив безмолвный приказ Собачьего Короля, Беринг откупорил еще бутылку
красного и тоже присел к столу.
- В пансион? В Хааге? - спросил он.
В Хааге Союз бывших фронтовиков держал пансион для ветеранов,
располагавшийся в помещении гостиницы, на фасаде которой по сей день красовалась
белесая от непогоды вывеска - Отель "Эспланада".
- Нет, я имею в виду не "Эспланаду", - ответил Амбрас, - не Хааг. Я говорил о
пансионе в Бранде.
В Бранде? Но это ведь уже за перевалом. По ту сторону зональной границы. В
Бранде начиналась равнина. Тому, кто собирался в Бранд, был нужен пропуск и
уважительный повод, либо он должен был хорошо знать окольные пути, вот как Лили.
- Почему в Бранде? - спросил Беринг.
- Потому что в Бранде о нем позаботится Армия, а в Хааге старик долго оставаться
не сможет, - ответил Собачий Король, - И он не сможет, и вообще никто.
Лили, наклонившаяся к лежащему под столом догу и шептавшая ему ласковые
ребячливые прозвища, выпрямилась так резко, что собака тоже испуганно вскочила.
- Что значит "никто"? И он, и вообще никто. Что это значит?
Никто. Словно ненароком обронив это волшебное слово, заклинающее безлюдье,
нехоженые дебри и пустыню, и поневоле взвешивая теперь, стоит ли говорить дальше,
взять это слово назад или просто отмолчаться, Амбрас ответил после долгой паузы, во
время которой слышно было только, как чешется дог:
- На озере... На озере никто не сможет остаться. В будущем году Армия объявит
приозерье запретной зоной, учебным полигоном... Весь береговой район, все деревни
вплоть до Айзенау, свекловичные поля и виноградники станут театром военных действий
для бомбардировщиков и танковых частей. Самолеты, артиллерия, инженерно-саперные и
штурмовые подразделения - полный цирк на подходе...
- Это... это же... нет, не верю! - Лили, как и Беринг, просто потеряла дар речи.
Но Амбрас с пьяных глаз явно решил прежде времени разгласить тайну, доверенную
ему и моорскому секретарю, и продолжал:
- Танки вспашут поля. Флот торпедирует "Спящую гречанку". В камышах
заплещутся водолазы-диверсанты. Всё ради подготовки. Всё ради учебных тренировок. В
любую минуту быть готовыми к бою...
- Они что, сбрендили? Совсем рассудок потеряли? - В порыве ярости Лили
схватила свой бокал и швырнула в открытое окно, в ночь, где он упал то ли в траву, то ли
в мох, потому что звона осколков, звона разбитого стекла слышно не было. Дог, словно
учуяв близость незримого врага, метнулся следом за каплями вина к окну и лаял во тьму,
пока Амбрас не прицыкнул на него, громко чертыхнувшись. Беринг никогда еще не видел
Лили в такой ярости.
- Сбрендили? Да. Вероятно. Вероятно, все скопом потеряли рассудок. - Одним
взмахом руки Амбрас загнал собаку обратно под стол.
- А что будет с местными? - воскликнула Лили. - Столько лет они не сдавались
перед налетами и издевательствами бритоголовых - и чего ради? Чтобы в конце концов
стать изгнанниками, по милости Армии, по милости своих защитников?
- Местные? - сказал Амбрас. - В будущем году эти люди наконец-то смогут
уехать туда, куда они рвутся черт знает с каких пор, - на равнину, понимаешь? На
равнину, поближе к казармам, супермаркетам, вокзалам, бензоколонкам. В будущем году
эти люди наконец-то смогут уехать из своих медвежьих углов. Снимутся с места - и
поминай как звали. Приозерье упраздняют.
- А мы? Как насчет нас? - спросил Беринг, торопливо, словно боялся, что
заявление Собачьего Короля об отъезде на равнину окажется ошибкой, пустой пьяной
болтовней. - Как насчет нас?
Амбрас еле ворочал языком. Поднял бутылку и помахал ею в воздухе как трофеем.
Бутылка была пуста.
- Мы тоже уедем... Раз все уедут, то уедем и мы. Разговор, все более громкий и
бессвязный, закончился около полуночи, и Лили наконец покинула виллу "Флора".
Впервые с тех пор, как Беринг стал в Собачьем доме Телохранителем, Лили уступила
Амбрасу и засиделась допоздна, и Беринг с восторгом смотрел ей вслед, когда она верхом
на лошади исчезла во мраке: через два дня она снова пойдет через Ледовый перевал, в
Бранд, и он будет ее сопровождать.
Мы едем на равнину. Я еду с Лили в Бранд. Собаки и их пьяный Король давно спали,
а Беринг в эту ночь все сидел перед динамиками у себя в комнате и под гитарные
переборы паттоновского оркестра размышлял о предстоящем путешествии. - Я еду с
Лили в Бранд. Ну а что с ними будет еще и его одержимый войной отец, так это ровным
счетом ничего не значит.
Когда Амбрас предложил без проволочек, в самое ближайшее время переправить
старого Вояку за перевал, ведь в Мооре и без того хватает ветеранов и инвалидов, Лили,
конечно, сперва наотрез отказалась: нет, ни в коем случае.
"Это не санаторная экскурсия в горы, - сказала она. - В такой дороге я не смогу
постоянно за ним присматривать. А он падает с лошади. Его надо мыть. Надо менять ему
белье, подкладывать клеенку. Мой спальный мешок он уже привел в полную негодность.
Я привезла его обратно в Моор и больше ничего сделать не могу".
"А если он пойдет с тобой? - От этой внезапной идеи Собачий Король пришел в
такой восторг, что даже рассмеялся. - Да, пусть Телохранитель идет с тобой! Пора ему
на маневры! Пусть потренируется! Отработает отход на равнину. Вот и присмотрит деньдругой
за отцом, чтобы тот целый-невредимый добрался до армейского пансиона. Сказано
ведь... почитай отца твоего и мать твою..." Последние фразы утонули в таких взрывах
хохота, что Беринг ничего толком не понял. Разобрал одно слово - "почитай". И
переспросил: "Почитай? Чего почитай-то?"
"Поедешь с ней! - реготал Амбрас. - Сдашь в Бранде полоумного и будешь
сопровождать ее, а почитать тебе никого и ничего не надо, понятно? Никого и ничего. Я
просто пошутил, дурень. О почтении вообще нельзя говорить всерьез".
ГЛАВА 24
Дорога в Бранд
После камнепадов и паводка минувшей весны дорога на равнину почти не
отличалась от русла какой-нибудь речушки. По таким дорогам мог проехать грузовик,
военный вездеход или запряженная волами телега с высоченными колесами - но
лимузин?
По давней трассе железной дороги, что вела сквозь укрытые плющом туннели и
через виадуки, до Бранда можно было добраться пешим ходом или верхом всего за деньдва,
однако дороги в горах расчищали от каменных завалов, от снежных и селевых
заносов исключительно для армейских нужд, а часовых на посты в устьях долин
выставлять перестали, поэтому туннели на этом участке нередко представляли собой
бандитские ловушки, из которых не было спасения.
Вот и пользовались горными тропами. А шли они через минные поля, взбираясь
высоко-высоко, к самым закраинам ледников, где кишмя кишат трещины. В туман и
непогоду сбиться с этакой тропы было легче легкого, а сбиться с тропы здесь означало
- угодить в пропасть или подорваться на мине.
До отъезда в Бранд Беринг целых два дня мысленно карабкался по камням, ехал в
горы то на автомобиле, то верхом на лошади, думая только об этой дороге, которую им
предстояло одолеть сообща. Бессонной ночью он сидел у окна в своей комнате и в
бинокль обшаривал взглядом темные хребты Каменного Моря, пока ему не чудилось, что
среди светлых пятен скальных обрывов да осыпей и черных, непроницаемых клякс леса
он различает тропы, светящиеся линии, свой путь.
- На машине? На какой еще машине? Ах, на "Вороне"! - Вечером накануне
отъезда, выслушав предложение, с которым Беринг после долгих колебаний явился к ней
в башню, Лили не раздумывала ни минуты: на "Вороне" в Бранд? Только этого и
недоставало. Вот если б "Ворона" умела летать, перепархивать через ямы и селевые
наносы, тогда конечно, а так она мигом перекорежит все свои оси. Нет, Лили решительно
предпочитает любым другим средствам передвижения лошадь и мула. Пускай Беринг
оставит "птичку" в Собачьем доме, а в Бранд поедет по старинке, верхом, потому что
самый безопасный путь на равнину до сих пор ведет через давнишний форт, через
перевал.
Хотя Беринг представлял себе отъезд в Бранд по-другому, драматичнее, как отъезд
на машине в густой туче медленно оседающей пыли, он все же был точно в лихорадке,
когда наутро увидел среди исполинских сосен Лили, направляющуюся к Собачьему дому.
Псы помчались ей навстречу. Она ехала верхом на муле и слушала по транзистору сводку
новостей армейской радиостанции. Следом трусила лошадь без седока, его лошадь. Лили
приехала за ним. Ночью был дождь. Копыта оставляли в мягкой почве глубокие
отпечатки, маленькие колодцы, наполнявшиеся водой, зеркальца, в которых трепетал
образ неба.
Амбрас, сидя в плетеном кресле на веранде, только кивнул с отсутствующим видом,
когда Беринг этим утром прощался с ним - прощался так обстоятельно, будто уезжал не
просто за перевал Каменного Моря, а в далекое-далекое путешествие: Телохранитель
перечислил запасы в погребе, рассказал, что делать с генератором в случае поломки, и
даже хотел просветить хозяина насчет недавних неполадок со стартером "Вороны", -
Амбрас только кивнул и отмахнулся. Ни к чему все это. На Лилино приветствие он тоже
едва ответил; когда они тронулись в путь, он сосредоточенно изучал какой-то
инвентарный список из каменоломни.
Вилла "Флора" осталась позади. Напрасно собаки бросались на кованые прутья
ворот и долго разочарованно лаяли вдогонку путникам.
- Ты захватил провиант для отца? - спросила Лили. - У меня хватит только на
одного из нас.
- Вяленое мясо, сухари, сушеные яблоки, шоколад и чай, - ответил Беринг. -
Достаточно для троих минимум на шесть дней.
- Это чересчур, - сказала всадница, - ведь твой отец останется в Бранде.
Возле больничного барака им пришлось спешиться и ждать. Санитар еще спал и
открыл лишь после того, как Беринг, выкрикивая имя отца, вдоволь настучался и в дверь и
в окна. В прошлом году бритоголовые в такой же ранний час устроили налет на барак и в
поисках медикаментов и перевязочного материала расколотили все, чему не могли найти
применения.
Санитар подстриг отцу волосы, побрил его и вымыл; теперь от старика пахло мылом
и дезинфекцией, и сыну он показался таким же тощим и чужим, как тогда, в день
возвращения, на перроне моорского вокзала. И, как тогда, пылал на лбу багровый шрам.
Старик снова был на войне, но не мог вспомнить ни связной, ни партизанки, которая
несколько дней назад в горах взяла его в плен, и спутника этой женщины тоже не узнавал.
Какая-то женщина. Какой-то мужчина. Он козырнул обоим штатским, видимо явившимся
в лазарет за ним - чтобы доставить его обратно на передовую. Он ведь нездешний. Эта
пустыня - чужая страна. На фронте, видать, все спокойно. Шум сражения не указывал
ему дорогу; дорогу знали штатские. Наверняка у них приказ препроводить его куда надо.
Вояка готов ехать. Он взял из рук санитара свою каску, затем ордена, звякавшие в
бумажном кульке, который он нипочем не пожелал отдать, когда штатский подсаживал
его в седло.
Если он не хочет расставаться с этим железным хламом, сказал штатский, пускай,
черт побери, наденет каску на голову и как следует затянет ремешок или хоть к поясу ее
прицепит, а кулек с орденами сунет в седельную сумку, потому что руками - обеими! -
надо будет держаться. Лошадь одна, и поедут они вдвоем... Этот штатский смеет ему
приказывать?! Как бы не так!
Зажав в одной руке кулек, он другой рукой уцепился за штатского. Но штатский
этим не удовольствовался. Вскочил к нему на лошадь, растопырился впереди, как барин,
обернулся, пропустил ему под мышками веревку и крепко привязал к себе.
С самого детства Беринг не бывал в такой близости от отца. Он чувствовал на шее
дыхание старика, и в ноздри ему проникал запах мыла, а после двух часов пути - еще и
едкий, кислый запах пота. Но он не испытывал ни отвращения, ни давней злости на
упрямство этого старикана, увязшего в воспоминаниях о пустыне и о войне. Свободно
держа в руке поводья и поверх кивающей лошадиной головы высматривая на тропе
ловушки и препятствия, Беринг разговаривал с отцом как с малым ребенком, то и дело
спрашивал, не хочется ли ему попить, поесть или отдохнуть, в конце концов отвязал
веревку и показал заросли соснового стланика, за которым можно присесть и справить
нужду.
Мало-помалу Вояка уверился, что этот всадник, который кормил его и поил и не
давал упасть с лошади, не иначе как солдат, добрый товарищ, ведущий его на битву. Он
принялся бормотать всаднику в спину, остерегая его от белых туч пыли на Хальфайяхе, от
мелкого, как мука, песка, что даже сквозь мокрые от пота повязки, закрывающие рот и
лицо, проникает солдатам и караванщикам в поры и в глаза, ослепляет, сбивает с пути.
Когда всадник приказывал отдыхать, он беспрекословно слезал с лошади, садился на
камень. Когда приказывал пить, он пил, а когда говорил: не болтай, замолчи ты наконец,
он тотчас затихал. Он выполнял все приказы всадника.
Лили на своем муле все время опережала их на четыре-пять лошадиных корпусов.
Иногда она оборачивалась, окликала их, предостерегая от особенно обрывистого или
ненадежного участка. Тропа стала круче и так сузилась, что Берингу пришлось полностью
сосредоточиться на том, как бы провести лошадь и вместе с отцом удержаться в седле.
Беринг мечтал, что в этой поездке будет часы и дни проводить наедине с Лили,
воображал, как, покачиваясь на лошади, будет ехать обок нее через Каменное Море на
равнину, ночами сидеть с нею у костра, спать подле нее на камнях или во мху и слушать
рассказы о Бразилии... Но теперь, в этом долгожданном путешествии, она была далеко
впереди и бросала издалека разве что лаконичные предупреждения, не имевшие никакого
касательства к темноте, к той единственной опасности, что угрожала ему на самом деле. А
вперемежку с этими никчемными предупреждениями он слышал лишь бормотание отца.
Хотя Беринг уже не злился на полоумного, который превратил его жизнь на
Кузнечном холме в сущий ад, а теперь все уши прожужжал своими военными
воспоминаниями, разочарование в поездке временами было столь велико, что он не
выдерживал отцова бормотания и говорил: тихо ты, уймись наконец.
Вояка старался быть послушным и тотчас исполнял любой приказ. Но каждое слово
имело силу ровно до тех пор, пока он его помнил, а он забывал слова, приказы в
считанные секунды, забывал всё, если ему не приказывали, не твердили одно и то же
снова и снова. Память его достигала далеко в глубь пустынь Северной Африки, он мог
описать даже небо над полями сражений и все еще помнил, какие облака предвещали
песчаную бурю, а какие - дождь, но происходившее сейчас, сию минуту, забывал, будто
ничего такого и не было. Его настоящим было прошлое.
Тихо! Едва он успевал услышать распоряжение всадника, как память о войне
пересиливала повиновение, и хотя после каждого приказа замолчать он осекался на
полуфразе, на полуслове и на миг умолкал, но в следующую же секунду опять начинал
говорить, говорить о пустыне, и о сражении, и о перевале Хальфайях, который мерещился
ему впереди, в горах, где-то там, среди каменных пиков и туч. Туда, к вершинам! Туда им
надо подняться. Преодолеть этот перевал.
- Тихо! Заткнись. Замолчи ты наконец.
Под вечер, на последнем подъеме, уже в виду развалин форта на перевале, они
вышли к обширной осыпи. Пришлось спешиться и по каменному лабиринту медленно,
долго вести животных в поводу к месту стоянки; пока добрались, начало смеркаться. Лили
и на этот раз решила заночевать в подземной казарме своего бункера.
Беринга удивили размеры и оборудование этого тайного убежища; вход
располагался в густых зарослях между железобетонными обломками и был так хорошо
замаскирован, что Лили вдруг словно провалилась сквозь землю и, не окликни она его
раз-другой, он бы нипочем не сумел пробраться внутрь.
Вояка, судя по всему, не помнил и об этом бункере, где несколько дней назад спал у
костра и видел во сне подъем по тревоге, начало битвы. Но, складывая поленья для нового
костра, помогая спрятать в зарослях мула и лошадь, он вдруг вообразил, что та ночь еще
не кончилась, что он никуда не уходил, а все время оставался здесь, - и вдруг в руках у
него вновь очутился приклад винтовки, торчащий из поклажи партизанки, и он вспомнил,
вспомнил, что на перевале Хальфайях и вообще в годы войны простой солдат был не
вправе прикасаться к оружию снайпера, и предупредил товарища:
- Ты не трогай винтовку. Такие винтовки трогать воспрещено, неприятностей не
оберешься.
Винтовка? За всю дорогу Беринг даже и не заметил, что к седлу мула приторочена
завернутая в дождевик винтовка.
- Винтовка? У тебя есть винтовка?
- А у тебя - пистолет, - отозвалась она. Бросила попону к костру, на
присыпанный песком пол, развернула винтовку, осторожно положила рядом с попоной, а
из дождевика сделала себе подушку. Вот здесь она и будет спать нынче ночью -
мужчины пускай устраиваются по другую сторону костра. Рядом с нею будет только эта
винтовка.
Когда Лили, чтобы приготовить чай и суп, подбросила в костер доски разбитого
снарядного ящика, пламя яркой звездой затрепетало в линзе оптического прицела. Беринг
видел снайперскую винтовку впервые в жизни. Может, Лили нашла эту штуковину в
какой-нибудь заброшенной казарме и хотела выменять ее в Бранде или, как положено по
закону, сдать армейским властям? Но, когда он, смущенный и неспособный противостоять
магическому притяжению, просто шагнул через костер и наклонился к оружию, Лили
проговорила совершенно чужим, незнакомым голосом:
- Не трогай. Она заряжена.
- Неприятности. Я ведь предупреждал, - буркнул Вояка. - Предупреждал.
Беринг сообразил только, что вопросы сейчас задавать нельзя, лучше сделать то, что
ему поручила Лили: принести снежку. Он кивнул и вышел наружу, во тьму, набрать в
чайник снегу, крупнозернистого сырого снегу, который все лето сохранялся в глубокой
тени скальных расселин и карстовых воронок.
Наверху по горным плато и карам гулял ветер, гнал клубы тумана на глетчеры
высочайших хребтов, пока их трещиноватый древний лед не исчез в волнующемся сером
разливе. С чайником в руке Беринг стоял на снежнике, на ветру, и смотрел, как нагое
высокогорье тонет в облаках и в ночи, что наплывала из бездны на перевал. Потом Лили
окликнула его: где же вода? - и он спустился в бункер.
Лишь спустя несколько часов, когда они, сидя у костра в бункере, в этой дымной
пещере, приготовили ужин и поели, а укутанный в одеяло Вояка, хватив из Лилиной
фляжки пару добрых глотков шнапса, крепко уснул, все стало так - или почти так, - как
Беринг себе и представлял ночь в Каменном Море. Он был в укрытии форта, покоренного
десятки лет назад, сидел вместе с Лили в этом подземелье у костра, отделенный от нее
только опадающими языками пламени, был наконец-то с нею наедине.
Они пили чай из жестяных кружек. Смотрели в огонь, в жар угольев, и говорили об
опасностях, подстерегающих путника в высокогорном безлюдье: о ненастье и внезапных
туманах. О камнепадах и лавинах. И о снежных наносах, которые перекрывали скальные и
ледниковые трещины, превращая рассеченный провалами ландшафт в чуть волнистую
равнину, где каждый шаг был чреват падением в черную бездну.
Иные из спрятанных под снегом провалов и трещин так глубоки, сказала Лили, что,
пока брошенный камень, с грохотом отбиваясь от стен, долетит до дна, можно сосчитать
до двадцати и до тридцати, а то и больше. Завтра, сказала Лили, им предстоит пересечь
плато, сплошь усеянное карстовыми воронками, карстовое кладбище: в эти провалы
сбросили погибших беженцев из той группы, которая в последние недели войны шла этим
маршрутом, надеясь обойти стороной заминированные дороги в долинах. Видимо,
застигнутые врасплох метелью, они сбились с пути и в конце концов замерзли. Саперное
отделение союзников наткнулось на трупы только через год с лишним после войны и
похоронило их в карстовых коронках.
Чего проще - говорить о метелях, о каменных лавинах и тем более об огнях святого
Эльма, чьи голубые гирлянды змеились в насыщенном электричеством предгрозовом
воздухе на железных дорожных знаках, на стальных тросах висячих мостов, предвещая
удар молнии. А вот о тускло поблескивающей рядом с Лили винтовке оба молчали, равно
как ни словом не поминали об одиночках из числа бритоголовых и о бандах, которые,
укрываясь от Армии, добирались до самой границы снегов и от которых по этой причине
даже здесь, в высокогорье, никто не был застрахован. Беринг, блаженствуя подле Лили,
забыл в эти часы о бандитской угрозе, а Лили молчала, чтобы не коснуться тайны своих
охотничьих вылазок.
И о себе самих они тоже молчали. Когда говорили, казалось, будто единственная их
забота и единственная страсть - Каменное Море. А когда молчали, в убежище
становилось так тихо, что они слышали только потрескивание углей, дыхание спящего
Вояки да звон собственной крови.
В неверном свете костра по лицу Лили пробегали глубокие тени, а порой дым,
который уходил наружу лишь через низкий входной лаз да узкую световую шахту, до слез
ел глаза. Порой в этих трепетных отблесках Лилины глаза были совсем не видны, и тогда
Беринг переставал понимать, что заслоняет ее лицо - пляшущие тени или дыры в его
взгляде. Он хотел света - сотню факелов, прожектора, лесной пожар, снежное сияние, -
хотел видеть ее глаза. Но здесь было лишь это зыбкое багровое мерцание, а полено,
которое он подбросил в костер, оказалось сырым и сильно чадило.
Лили сидела по другую сторону костра, по другую сторону мира, и все же была
близко как никогда.
Неужели это вправду его голос? Неужели это вправду он, нарушив долгое молчание,
произнес ее имя, да так громко, что Лили вздрогнула от испуга? Ему почудилось, что и
это имя, и все прочие слова произнеслись сами, просто воспользовались его дыханием, его
голосовыми связками, его горлом - вот так же порой пролетали сквозь него и птичьи
гол
...Закладка в соц.сетях
