Жанр: Фантастика
Последний мир
...устой
тени кулисы, шагах в пятнадцати от них. Выходит, там стоял не Амбрас? Но один-то раз
он вроде бы почувствовал взгляд Собачьего Короля и попытался увлечь Лили в темноту,
шепнув ей на ухо: "Он на нас смотрит".
"Кто смотрит?"
"Он".
"Амбрас? А чем мы ему мешаем? Он только со своими псами целуется".
А потом Лили была близко-близко, и над их объятием бушевала музыка Паттона, и
он забыл - забыл! - о том, о чем после своего водворения в Собачьем доме не забывал
еще ни на миг, - о присутствии хозяина.
Теперь он пробивался сквозь текущий навстречу людской поток и все больше
терзался тревогой при мысли, что здесь, в потемках и толкотне, какая-нибудь шайка
пьяных "кожаных" могла узнать в Амбрасе управляющего каменоломней, друга и
доверенное лицо Армии... Сколько же времени минуло с исчезновения Амбраса? Может,
на сцене он ошибся, и та фигура в тени была незнакомцем, а то и врагом.
Но если именно Собачий Король видел, как его Телохранитель среди акустических
колонок и усилителей ослеп от нежности и стыда, то смотрел он наверняка не на тайные
ласки обнимающейся парочки, а прежде всего на их руки; может, ничего, кроме этих
вскинутых, переплетенных, счастливых рук, и не видел! Ведь та балетная легкость, с
какой Беринг, и Лили, и тысячи других фэнов поднимали сегодня ночью свои руки высоко
над головой, обращая их в огромное колышущееся поле, Амбрасу была совершенно
недоступна... Амбрас был калека. И Беринг знал его тайну.
Блуждая в толпе, он как наяву вновь слышал грохот каменоломни. Это случилось
сегодня утром. Взрывной заряд подорвали слишком рано. И на них с Амбрасом
обрушился град каменных осколков.
В туче песка и каменной пыли они помчались к конторскому бараку. Амбрас,
чертыхаясь, пинком распахнул дверь и стряхнул с плеч песок. Потом достал из тумбочки
щетку, наклонил голову и приказал Берингу вычесать песок из его волос.
"Я с этим нынче не справлюсь, - сказал Амбрас. - Когда погода меняется, я стою
под дождем или в снегу, а руку поднять вверх не в состоянии".
Перемена погоды? День был солнечный. Только ветер помалу крепчал. Эта пыльная
голова, с которой от первого же прикосновения посыпалась перхоть, вызывала у Беринга
отвращение, и вообще, он не любил такого близкого контакта с мужчинами. Даже отца,
который уже не видел себя в зеркале и которого кузнечиха по воскресеньям причесывала
роговым гребнем, он сам не причесывал никогда. Волосы!.. Он механик, шофер, кузнец -
или всего-навсего вооруженный парикмахер?
Хотя приказ Амбраса привел его в ярость, он не стал возражать и принялся
осторожно водить щеткой по этим жестким, как проволока, кое-где уже седым волосам,
будто причесывая кусачего пса.
Плечи Собачьего Короля побелели от каменной пыли и от перхоти, а Беринг все
работал щеткой и, занимаясь этим скучным, унизительным делом, начал догадываться,
что как бы мимоходом доверенная ему тайна означала: Телохранитель - вовсе не
насмешливое прозвище.
Собачий Король не шутил, называя его Телохранителем. Амбрас не мог поднять
руки над головой, не мог схватиться врукопашную с врагом и имел все основания
скрывать от Моора такой изъян. Если армейский фаворит выкажет слабину, то скоро
отступавшая все дальше власть оккупантов ему не поможет.
Лишь часом позже - они сидели в конторском бараке перед разобранным
дефектным перфоратором и слушали, как порывы ветра гонят песок по гофрированному
железу крыши, - он наконец отважился спросить хозяина: Что с вами, что это за хворь
такая?
"Это моорская болезнь, - ответил Амбрас, - на Слепом берегу ее многие
подхватили".
"В карьере? На каких работах?"
"Не на работах. На раскачке".
Раскачка. Swing. Беринг знал название этой пытки по большой, как плакат,
крупнозернистой фотографии, которую вместе с другими мемориальными материалами
показывали в армейских выставочных палатках и на иных стелламуровских
мероприятиях. Плакат изображал огромный бук, а на широко раскинувшихся нижних его
сучьях висели пятеро узников в полосатых робах. Страшное зрелище. Руки у них были
связаны за спиной, а через путы пропущена веревка; на ней-то их и подвесили, на ней они
раскачивались. Муки несчастных были описаны на английском и немецком языках в
нижней части плаката, но Берингу запомнилось только это слово и его перевод: swing!
"Если ты смотрел охраннику в глаза, - сказал Амбрас утром в конторском бараке,
надевая на большой палец крепительное кольцо разобранного перфоратора, _ просто в
глаза, понятно?.. У тебя не было права смотреть ему в глаза, ты должен был всегда
смотреть в землю, понятно? А иной раз достаточно было скользнуть по нему взглядом...
или с перепугу слишком долго пялиться на мыски его сапог и не снять вовремя шапку...
или ты мог поплатиться за то, что способен стоять только скрючившись, а не по стойке
"смирно", когда он, дав тебе пинка, орет: Смотри на меня! Смотри на меня, когда я с
тобой говорю! Таких и даже куда меньших провинностей было достаточно, чтобы
услышать: На раскачку! Явишься после поверки. И ты начинал считать минуты и считал
до тех пор, пока тебя в конце концов не волокли под дерево.
Там тебе заламывают руки за спину и связывают веревкой, и перед лицом кошмара,
который ждет впереди, ты, как едва ли не все до и после тебя, начинаешь кричать, умоляя
о пощаде. А потом они на этой веревке вздергивают тебя на сук и лупят, чтобы ты
раскачивался словно маятник... а ты... ты с криком, и с Божьей помощью, и всеми силами
стараешься удержаться в каком угодно наклонном положении, чтоб, Боже упаси, не
произошло то, что как раз и происходит: тяжесть собственного тела тащит твои связанные
за спиной руки вверх, все выше и выше, и у тебя уже нет сил, и твой же чудовищный вес
выкручивает эти руки назад, задирает над головой, пока кости не выскакивают из
суставов.
Звук при этом такой, какой ты если и слыхал, то разве что в мясной лавке, когда
мясник отрывает одну от другой кости туши или ломает сустав; так вот: у тебя звук такой
же. Но этот хруст и треск слышишь ты один, потому что все остальные - и скоты, еще
сжимающие в кулаках веревку, на которой вздернули тебя на сук, и товарищи по
несчастью, которые покуда целые и невредимые глядят на тебя снизу, а завтра или уже
минуту спустя будут болтаться здесь же, - все остальные слышат только твои вопли.
Ты качаешься в лютой боли (никогда бы не поверил, что можно испытывать ее и не
умереть!) и вопишь (до сих пор ты даже не предполагал, что у тебя такой голос!), и
никогда, никогда в жизни тебе уже не поднять руки так высоко над головой, как в этот
миг.
А если одному из этих заблагорассудится сделать тебя полным калекой, он хватает
тебя за ноги, и виснет на них всей своей тяжестью, и раскачивается вместе с тобой. Эта
чаша, - сказал Амбрас, - меня миновала, но только лишь эта".
Впервые Беринг слышал, как бывший узник лагеря при каменоломне рассказывал о
своих муках. В армейских демонстрационных палатках и на школьных уроках в первые
послевоенные годы о пытках и ужасах на Слепом берегу всегда рассказывали
стелламуровские проповедники (в ту пору моорцы называли их между собой именно так),
но не жертвы пыток. И на "праздниках" в каменоломне или искупительных церемониях у
пароходной пристани освобожденные оставались безмолвными и безликими, так что
Беринг да и вообще многие дети Моора думали порой, что лагерники никогда не имели
собственного голоса, а лица у них всегда были застывшими мертвыми масками, как на
армейских плакатах у голых трупов, кучей наваленных возле бараков или же сброшенных
в глубокие ямы: таких фотографий с избытком хватало и в демонстрационных палатках, и
на школьных уроках истории, а в процессиях общин кающихся ими зачастую были
обвешаны сандвич-мены.
Много времени прошло, пока Беринг и ему подобные наконец уразумели, что не все
несчастные из барачного лагеря исчезли в земле или в огромных кирпичных печах
крематория, некоторые уцелели и жили, как и они, в этом самом мире. У этого озера. На
этом берегу. Лишь когда Собачий Король и другие давние зебры, сменив свои полосатые
робы на армейские шинели и летные куртки, по заданию Армии и под ее
покровительством взяли в свои руки управление каменоломней, и свекловодческими
товариществами, и солеварнями, да и все прочие ответственные посты тоже заняли, -
лишь тогда молодое поколение даже в самой глуши приозерья поневоле признало, что
прошлое еще отнюдь не миновало.
Но воспоминания о времени, которое было до них, наводили скуку на детей Моора.
Разве они имели отношение к черным флагам на пароходной пристани и к развалинам
лагеря возле каменоломни? А к посланию Великой надписи в карьере? Пусть инвалиды
войны и возвращенцы, если им охота, возмущаются стелламуровскими мероприятиями и
протестуют против правды победителей - для Беринга и таких, как он, все
мемориальные ритуалы, проводимые хоть по приказу Армии, хоть по инициативе
искупительных обществ, были не более чем мрачным спектаклем.
Ведь то, что дети Моора видели на плакатных щитах и слышали на одобренных
миротворцем уроках истории, был просто-напросто Моор - разваливающиеся бараки,
облепленные ракушками сваи пароходной пристани, каменоломня, руины. Все это они и
так знали. Им хотелось увидеть совсем иное: многополосные шоссе Америки, по которым
рядами катили машины вроде той, на какой здесь, в приозерье, ездил только комендант, а
позднее Собачий Король. Небоскребы острова Манхэттен, где была резиденция Линдона
Портера Стелламура; море! - им хотелось увидеть море, а не пожелтевшие черно-белые
фотографии Слепого берега. Статую Свободы у входа в Нью-йоркскую гавань и полый
факел в ее поднятой руке - вот что им хотелось увидеть, а не исполинские буквы
Великой надписи: Здесь лежат убитые - числом 11973... Конечно, мертвые лежали во
всякой земле. Но у кого же в третьем десятилетии Ораниенбургского мира еще не пропала
охота считать трупы? По Великой надписи расползался мох.
С той минуты, как закончился концерт, Беринг ни разу не наткнулся ни на пьяных
боевиков, ни на "кожаных", но продирался сквозь давку все решительней и
бесцеремонней. Если с Собачьим Королем что-то стряслось, вилла "Флора" снова отойдет
к Армии, а он сам отправится назад в кузницу. Медлительность толпы бесила его.
Кулаками он расталкивал поклонников Паттона, которые совсем недавно были ему прямо
как родные, и выкрикивал имя хозяина. Но здесь это имя вызывало лишь злобные
взгляды, и, как он ни упирался, толпа все равно несла его с собой.
Стоянка машин сопровождения казалась далекой черной крепостью во мраке, когда
он наконец обнаружил Собачьего Короля. Амбрас стоял, прислонясь к обросшему травой
боку ржавой автоцистерны, а вокруг толпились какие-то люди, и на лице его трепетали
отсветы горящих сучьев и факелов. На первый взгляд, он целиком ушел в созерцание
жутковатого спектакля, что разыгрывался тут с его участием. Семь не то восемь ирокезов
(так звали бритоголовых, которые оставляли на голове узкую полосу волос, выкрашенную
в пронзительно-красный цвет, наподобие петушиного гребня), точно фехтовальщики,
делали выпады в его сторону и тотчас отскакивали назад, тянулись к нему факелами, но
не дотрагивались, не обжигали, только что-то орали - может, спрашивали о чем-то,
может, поливали бранью, не поймешь. Амбрас не отвечал и вообще никак не защищался.
Просто стоял и смотрел на них. Какой у него усталый вид.
И это - Собачий Король? Друг Армии, который мог вершить суд и объявлять в
приозерье чрезвычайное положение? Непобедимый? Тот, кого Моор до сих пор боялся,
ведь одной зверюге он проломил череп обрезком железной трубы, а другой голыми
руками свернул шею. Этот усталый человек?
"Собаки... как же вы тогда сумели укокошить собак?.." - спросил Беринг
минувшим утром в конторском бараке, и Амбрас не дал ему объяснить, что спрашивает он
не про моорскую сплетню, что в тот вечер он сам, холодея от страха, сидел в одичавшем
винограднике у ограды виллы "Флора" и своими глазами видел победу над сворой -
изредка видел и сейчас, когда закрывал глаза.
"...этими руками, ты имеешь в виду? Собаки цепями не дерутся, - сказал Амбрас.
- И не налетают сверху, как птицы. Собаки не принуждают тебя задирать руки вверх.
Они напрыгивают снизу". Пес, который прыгнет на него, добавил Амбрас, и теперь
обречен на смерть.
Беринг приближался к хозяину медленно, слишком медленно. Толпе не было дела ни
до его возбуждения, ни до воплей ирокезов с факелами, ни до пленника, лицо которого
снова и снова исчезало в пляске огня. Завязнув среди каких-то перепачканных сажей
типов, тащивших с собой раненого, Беринг изо всех сил работал локтями и вдруг поймал
взгляд Амбраса - поверх двух-трех десятков голов Собачий Король смотрел на своего
Телохранителя.
Неужели вправду смотрел?
Так или иначе, Берингу показалось, что он не только поймал взгляд хозяина, но и
прочитал в нем вопрос, приказ, и он невольно нащупал за поясом пистолет.
От него требуют этого?
Взгляд сказал да.
И он с такой поспешностью выхватил оружие из-под куртки, что рубашка
зацепилась за спусковой крючок и порвалась. Когда же пистолет оказался на виду, у него
в руке, был он теплым на ощупь, согревшимся от тепла его тела, и все-таки чужим,
совершенно новым и не привел на память ни выстрелы апрельской ночи, ни гаснущее
лицо врага.
Беринг освободил предохранитель, отвел салазки, услышал, как патрон выбросило
из обоймы в камору, и вскинул вверх свое готовое к выстрелу оружие - показал его
угрюмому миру, посреди которого, ожидая помощи, стоял хозяин.
И вдруг перед ним возникло пустое пространство, пространство ужаса, и стало
быстро расширяться в нарастающем гомоне голосов: Гляньте, он вооружен, берегитесь,
вон тот парень - у него оружие, да ведь это кузнец, у него оружие... Толпа расступилась
перед ним, как воды Чермного моря на гравюре в кузнечихиной иллюстрированной
Библии, которую он столько раз рассматривал.
Люди, море... весь мир отпрянул от него во мрак. Бегите отсюда, в укрытие! Тут
псих, с оружием! Что могут факелы и горящие сучья, что могут камни, дубинки и голые
кулаки против блестящего вороненого пистолета в его руке?
Пьянящее ощущение - шагать через это пустое пространство к недвижному
Амбрасу, лицо которого все больше тонуло в тени и во тьме: факелы, а с ними и свет
отшатнулись от него. Кто шел с огнем, бросил его, затушил или затоптал, чтобы не стать
для человека с оружием освещенной мишенью. Слепцы в неожиданно наставшей ночи,
участники огненного спектакля, напирая друг на друга, всем скопом шарахнулись в
темноту.
Беринг подобрал один из брошенных факелов и поднял его над головой. Кто теперь
швырнет камень или отважится хотя бы погрозить ему кулаком? С огнем в одной руке и
пистолетом в другой он шел на подмогу хозяину.
Собачий Король стоял в полном одиночестве, когда Телохранитель наконец
очутился с ним рядом.
- Вам ничего не сделали? Вы... вы не ранены? - В этот миг он чувствовал себя
невероятно сильным, а голос все равно дрогнул.
- Жив пока, - сказал Амбрас, - Эти болваны меня бы не тронули.
- Не тронули? - Берингу почудился звон осколков его торжества. Он смущенно
спрятал пистолет и затолкал под ремень рваную рубашку. - А я? Что я должен был
сделать?
- Ничего. Да ладно тебе, - сказал Амбрас, - ты все сделал правильно. - Потом
он спросил о Лили.
- Она ждет в машине.
- А пес?
- И пес при ней.
На обратном пути к автостоянке летное поле пустело с такой быстротой, будто
Телохранитель Собачьего Короля распахнул где-то в ночи ворота, шлюз, через который
поток концертных посетителей стремительно хлынул к озеру. По дороге Амбрас говорил
мало.
Почему он ушел со сцены, почему очутился в гуще толпы?
Не хотел там наверху оглохнуть.
Если не считать машиниста какого-то свекловодческого товарищества, который
решил выпросить у управляющего каменоломней пропуск на равнину и, размахивая
руками и тараторя, тащился за ними до самого ангара, больше никто им дорогу не
заступил. Да и этот проситель, хотя Берингу лишь силой удалось отвадить его, задним
числом струхнул, когда через день-другой до него дошли слухи, что Собачий Король
сделал молодого моорского кузнеца не просто своим шофером и не просто работником, а
еще и дал ему оружие и приказал стрелять по нападающим.
Возле ангара Беринг еще час с лишним ждал Амбраса, который сидел в армейском
бронеавтомобиле, беседуя с неким капитаном. Телохранитель озяб, переминался с ноги на
ногу, но первым вернуться к "Вороне" все-таки не рискнул. Из большой освещенной
палатки долетали громкие возгласы и смех, ему почудился даже голос Паттона. Водитель
броневика угостил его сигаретой, но потом опять напялил наушники и уставился в
пространство, ведь Беринг не понял ни его шуток, ни замечания насчет концерта.
Когда Амбрас наконец вылез из кабины и зашагал к "Вороне" (Беринг светил ему
фонариком), от него пахло шнапсом. Дог, точно изваяние, восседал на водительском
месте, а Лили спала, прислонившись к нему, - и проснулась, едва Беринг открыл дверцу.
Пес не издал ни звука. Беринг выпроводил его на заднее сиденье, занял свое место за
рулем и запустил мотор.
Как называлось то чувство, какое он испытывал по дороге домой, - счастье? Лили
сидела рядом и на плавном повороте, когда машина выезжала с автостоянки, притулилась
к нему, точь-в-точь как недавно к догу, и не протестовала, когда он украдкой погладил ее
по руке. А сзади сидел Амбрас, поглаживал свою собаку и мог засвидетельствовать, что
Беринг, бывший моорский кузнец, способен выручить из опасности не только себя, но и
самого могущественного человека в приозерье. И вдобавок в ушах все еще звучала
музыка Паттона!
Летное поле было безлюдно. Только по его краям фары "Вороны" высвечивали
порой какие-то фигуры: они сидели у костра или, завернувшись в одеяла, лежали в траве.
Хмельной от счастья, Беринг не мог устоять перед соблазном этой широкой бетонной
полосы, лишь кое-где взломанной колючим кустарником, и нажал на акселератор. Глухое
ворчание дога утонуло в реве мотора. Ускорение придавило Лили к его плечу. Взлетная
полоса мчалась из черной бесконечности ему навстречу и уходила назад, туда, где он
впервые поцеловал женщину и спас хозяина. Кустарник по обочинам известково-белой
лентой улетал прочь из поля зрения.
- Ты с ума сошел! - послышался за спиной голос Амбраса. Лили, похоже, спала.
"Ворона" с ревом летела сквозь ночь.
Лишь через несколько секунд Беринг медленно отпустил педаль; еще секунда - и
он перенес ногу на тормоз, чувствуя в этом почти неуловимом промедлении силу, которая
уже не имела ни малейшего касательства к оружию у него за поясом. Потом он нажал на
тормоз и так решительно сбавил скорость, что голова пса съехала с колен Амбраса и
ударилась о спинку сиденья. Амбрас не сказал ни слова, а вот Лили резко выпрямилась,
тихонько рассмеялась, локтем подтолкнула Беринга и прошептала: Куш!
Почти в самом конце взлетной полосы, там, где в последний военный год
истребители-бомбардировщики развивали максимальную стартовую скорость, отрывались
от земли и круто взмывали вверх, чтобы не разбиться об отвесные скалы Каменного Моря,
- там "Ворона" медленно съехала по колдобинам на старый грейдер. Сызнова началось
неуклюжее лавирование среди выбоин, ям и промоин. Теперь и эта дорога была пустынна.
Паттоновские поклонники оставили на маркировочных жердинах и сучьях лохмотья
бумаги и одежды, отчего иные из этих предупреждающих знаков стали похожи на
огородные пугала. Лохмотья бились и трепетали на холодном ветру с озера, махали
Берингу. Ночь становилась бурной.
Ломота в плечах, вероятно, все же не обманула Собачьего Короля, погода
действительно менялась. Склоны вроде как уже в тучах? Видимость ухудшилась. Усталый
от напряженного вглядывания в разбитую, ухабистую дорогу, Беринг потер глаза.
Помнится, когда ехали в горы, выбоин было не так много. А сейчас? Сколько же их -
черными тенями возникают вдруг в луче фар, и далеко не все помечены жердями. Иногда
он прижимал машину к самому краю пропасти, потому что иначе было не проехать.
- Куда тебя несет? Осторожно! - прошептала Лили и невольно схватила его за
локоть, когда автомобиль очередной раз вильнул, чтобы не угодить в яму. Но скоро Лили
опять разморило, она перестала следить за дорогой и уронила голову ему на плечо.
Амбрас в потемках разговаривал с догом и ездой не интересовался.
Отчего так плохо видно? Все подернуто какой-то странной мутью - наверно, от
пыли, которую подняла "Ворона"? Не иначе как ветер задувал эту пыль внутрь машины,
сквозь щели и вентиляционные клапаны? Вот только что Беринг утер глаза тылом руки, а
их уже опять застят слезы; он отчаянно напрягался, стараясь рассмотреть, что там на
дороге - яма или просто тень.
Хотя, возможно, в этих расстройствах и обманах зрения виноваты всего-навсего
тусклые фары "Вороны". Во время ремонта он так и не нашел им замены. А правильно ли
он вообще едет? Нет-нет, все в порядке, дорога та самая. И где в Мооре взять новые
фары? Вот о чем Собачьему Королю стоило бы спросить капитана. Или, может, Лили
сумеет достать их на равнине?
Размышляя об этом, Беринг медленно и незаметно ехал прочь от своего счастья. Он
повернулся к Лили, но распознал ее лицо только со второго взгляда - до того тусклый
был свет. Она боролась со сном. Устала ничуть не меньше, чем он.
И тут сон в одну секунду как рукой сняло. Беринг и думать о нем забыл, когда
впереди тенью разверзлась яма, не помеченная предупреждающим знаком, - разверзлась
до того неожиданно, что он чуть было не посадил в нее машину. Он резко затормозил, так
что Лили только чудом не врезалась лбом в ветровое стекло. Что произошло с Амбрасом и
догом, Беринг не видел, но слышал, как хозяин сердито воскликнул:
- ...что такое? Что с тобой?
- Яма.
- Где? - спросила Лили.
Внезапно Беринг прямо обмер, дыхание перехватило, в голове пустота: он оторвал
взгляд от дороги и перевел его на Лили, а эта тень, эта яма двинулась за его взглядом,
выскользнула из луча фар, взлетела вверх и черным пятном затемнила лицо Лили. Тень
двигалась вместе с его глазами. Яма зияла не на грейдере, а в его взгляде! Если он снова
оборачивался к дороге, эта дыра повторяла движение его зрачков; если неотрывно
смотрел в конус света фар, тень снова замирала на дороге - овальное пятно, не столь
резко очерченное и не столь черное, как настоящие западни и выбоины, однако ж почти от
них неотличимое. Его взгляд, его мир был продырявлен.
- Где? - повторила Лили. - Где тут яма?
- У тебя галлюцинации? - спросил Амбрас. - В чем дело?
- Ни в чем, - ответил Беринг. - Так, пустяки. - И поехал дальше, прямо на эту
дыру в своем мире, которая отступала перед ним и с каждым движением его глаз, точно
блуждающий огонек, плясала то по дороге, то по темным скальным кручам, то над
бездной, а все же постоянно была в поле его зрения, словно указывала путь обратно к
озеру. И он следовал за этим знаком, невидимым для других, следовал за ним в ночь,
безмолвно и растерянно.
ГЛАВА 18
Песье логово
Ночь была короткая. На востоке гребни и вершины Каменного Моря уже купались в
лучах зари, когда "Ворона" наконец-то свернула на набережную и покачиваясь
направилась к черным от копоти стенам водолечебницы.
Ветер, уже не порывистый, а ровный и теплый, рвал и разгонял тучи над озером. Над
отвесными скалами Слепого берега вставал ясный, наполненный птичьим гомоном день
раннего лета. Но дыра, сквозь которую в мир Беринга вторгался мрак, не сомкнулась и
при свете дня.
Дог так и не убрал башку с колен Амбраса, который молча сидел на заднем сиденье,
а в водительское зеркальце Беринг не мог разобрать, бодрствует Собачий Король или
спит. Беринг зябко ежился, хотя и чувствовал тепло Лили, спавшей у него на плече. Он
мертвой хваткой вцепился в баранку, словно это была единственная и последняя опора в
громыхающем мимо ландшафте, который убегал назад, в Ничто, по обе стороны дороги.
Лили проснулась, когда "Ворона" затормозила перед метеобашней. Белый Лабрадор
- ее собака - с лаем метался по прибрежному лугу. Амбрас вынужден был придержать
дога за цепь. Сквозь оглушительный лай он крикнул Лили доброе утро. Потом ладонью
закрыл своему псу глаза и тихонько сказал: Всё, хватит. В ту же секунду дог замолчал. А
Лабрадор, шалея от радости, по-прежнему скакал вокруг машины.
Кофе? Может, Лили все-таки прокатится с ними до виллы "Флора"? Лили не хотела
есть, она только устала. И больше никуда не поедет. Лабрадор щелкал зубами, пытаясь
куснуть шины.
Злющие псы не дали им толком попрощаться. Лили пальцем провела Берингу по
щеке, нарисовала незримую волнистую линию, знак, которого он не понял, вылезла из
машины и поспешно захлопнула за собой дверцу, чтобы не провоцировать дога к
нападению на ее стража. Амбрас отпустил цепь и рассмеялся. Лабрадор вихрем налетел на
хозяйку, и не успела она оглянуться, как он вскинул передние лапы ей на плечи и вмиг
облизал лицо.
- Чего ты ждешь? - спросил Амбрас, похлопав Беринга по плечу.
Лили отперла висячий замок, сняла цепь с обитой железом двери и вошла в башню;
на них она больше не оглянулась, только, уже невидимая в темноте, кликнула собаку.
Беринг подал "Ворону" назад, примял заросли жгучей крапивы и одной рукой
попытался оттолкнуть на заднее сиденье дога, который яростно кидался на ветровое
стекло, пытаясь достать Лабрадора. А тот, без ошейника и без цепи, напился илистой воды
из лужи и наконец устремился в дом, следом за хозяйкой. Место! - сказал Амбрас, и
Беринг ощутил, как стынут у него на руке собачьи слюни.
Когда "Ворона" уже катила по сосновой аллее к вилле, солнце поднялось над
горами. В последние дни Беринг постарался заровнять выбоины на подъездной дороге -
горы песку и щебня лопатой перетаскал; поэтому ехать можно было совершенно
спокойно, без нервотрепки, и он в самом деле успокоился. Теперь, если он на секундудругую
зажмуривал левый глаз, из поля зрения, конечно, многое исчезало, но исчезало и
пятно. Стало быть, второй глаз был цел и невредим. Невредим.
Собачья стая тесным кольцом окружила вернувшихся; молчком, виляя
...Закладка в соц.сетях
