Жанр: Фантастика
Салли локхарт 3. Тигр в колодце
...китайской, русской или еще какой-нибудь. Оно вовсе не загадочно. Вы
тоже не зло. Вы слишком карикатурны, чтобы быть злом, со своей мартышкой и планами,
как научить мою дочь кормить вас с ложечки и вытирать салфеткой ваш отвратительный
рот.
- Откуда вы это знаете? - встрепенулся он.
- Потому что однажды ночью я спускалась сюда и слышала, как человек, стоящий
сейчас за вашей спиной, торговался с секретарем, кому воспитывать мою дочь!
- Это неправда, месье! - вскричал Мишлет.
- Правда, и он об этом знает, потом что затем поймал меня на лестнице. Я все
слышала...
Мишлет поставил лампу на пол и бросился на нее, будто взбешенный пес.
Поскольку Салли видела, что он нападает, и поскольку в этот момент ничего не боялась,
она не отступила ни на шаг. Она встретила его кулаки своими руками, ногтями, зубами;
она вцепилась в его лицо, волосы, руки, повязка слетела у него с головы, он в страхе
отпрянул и, хныча, повалился на пол.
- Мишлет, поставь лампу в держатель! - раздраженно приказал Ай Линь.
Салли нагнулась и сама выполнила просьбу Цадика. Слуга валялся на полу, держась
за голову, и выл. Тут Салли увидела рукоятку своего пистолета у него в кармане. Если он
вспомнит об оружии, то может убить ее в любую секунду. А она еще не закончила.
Она повернулась к человеку в кресле.
- Я говорила о зле, - напомнила Салли, - Так вот, теперь я знаю, что это такое.
Это то, что заставляет человека напиваться и прикладывать раскаленную кочергу к спине
собственного ребенка. Это то, что заставляет людей часами стоять в очереди у ворот дока
в надежде получить работу, хотя рабочих мест всего-то не больше дюжины. Поэтому они
дерутся, пытаясь пролезть вперед, а мастера смеются над ними и подстрекают на драки.
Это зло. Оно заставляет престарелую пару, у которой ничего не осталось, кроме друг
друга, расстаться и отправиться в работный дом, где каждый из них умрет в одиночестве.
Это то, что заставляет брать ренту за комнаты в трущобах, но позволяет не ремонтировать
канализацию, так что дети вынуждены ходить по колено в нечистотах... Не перебивайте.
Ничего не говорите. Слушайте и запоминайте. Зло... Это то, что заставляет семью
голодать. Недавно я слышала о семье из пятерых человек - отец, мать и трое детей, -
они все умерли, так вот в их комнатушке не было ничего, вообще ничего, потому что они
заложили каждую ложку, каждое полотенце и каждый стул. Работы они найти не могли и
просто умерли с голода. А я, например, ни разу не голодала. И это мой город. То, о чем я
рассказала, происходит в городе, где я живу. Это зло. А вы знаете, кто тому виной? Где
затаилась эта опухоль, что уничтожает, пожирает и опустошает город? Дело не только в
вас, несчастный вы человек. Дело и во мне тоже. Во мне и еще десяти тысячах жителей.
Потому что мы владеем акциями той компании, которой принадлежат эти дома и которая
не ремонтирует трубы. И мы получаем прибыль с доков, которые процветают, потому что
не дают людям работы, а мы просто никогда об этом не задумывались. Все это время, что
мы получали деньги, удачно покупая и продавая и опять покупая... мы не задумывались,
что это за деньги. Мы не знали цену одному фунту. Одному шиллингу. Но теперь я знаю.
Благодаря Дэниелу Голдбергу, мисс Роббинс из миссии в Спайталфилдс и другим
подобным им людям, я теперь знаю. И благодаря вам тоже, гнусный, беспомощный
человек. Я не задумывалась о том, что все в жизни имеет свои последствия, пока не
увидела тот шрам на вашей груди. Все те несчастные курильщики опиума, которых вы
убили, мой отец и евреи, которых вы обманываете, и я... Мы все связаны. Голдберг прав.
Она вытерла слезы. Но они все текли и текли.
- А тогда ночью в кебе... - вспомнила она. - Что вы собирались сделать? Убить
меня?
Его лицо было неподвижно.
- Возможно, - ответил он.
- Значит, надо было убить вас. Но ведь я попыталась, правда?
Ответа не последовало.
- Да, попыталась. И смотрите, что наделала. Обрекла вас на все это... Нет, я
никогда не желала вам такой участи, Ай Линь. Вы этого не заслуживаете. Но я это
сделала. Так же, как я заставила голодать ту семью, а людей на доках оставила без работы.
И довела того мужчину до отчаяния, что он начал истязать ребенка раскаленной кочергой.
Я во всем виновата. Я и все остальные держатели акций, дельцы и капиталисты. Знаете,
где кроется зло? Не только в вас. Зло - это когда вы делаете вид, будто ничего не знаете,
хотя все прекрасно видите. Видите нечто ужасное, но закрываете глаза, отворачиваетесь.
Раньше я этого не понимала, но теперь понимаю. Поэтому я собираюсь...
Она остановилась, ее дрожащий от волнения голос умолк, грудь вздымалась. И
сквозь слезы, застилавшие глаза, она увидела, что Ай Линю просто-напросто скучно.
Ошибки быть не могло. Он просто не понимал ее. И она осознала, насколько была
права: это жестокий, ограниченный и бездушный человек, скрывающийся за хорошими
манерами; он напоминал кучу мусора, которую побрызгали дорогим парфюмом. Она
исповедалась этому человеку. Открыла свою душу, сожалея, что причинила ему столько
бед. А он... Ему было скучно.
Но что она хотела сказать? "Я намерена присоединиться к Голдбергу и работать с
ним..." Нет, ничего она не намерена. Она собирается умереть. Ей было холодно. Через
минуту он прикажет Мишлету застрелить ее, и все будет кончено. Что ж, по крайней мере
Харриет была в безопасности. Когда вернется Джим, они с Маргарет найдут ее дочь и
позаботятся о ней. Если нет, то более безопасного, более дружелюбного места, чем дом
Катцев, и найти трудно. Голдберг проследит, чтобы... О, хоть бы он был еще на свободе,
хоть бы его не поймали...
- Кстати, - прервал ее размышления Ай Линь, - вы еще не слышали. Пэрриш
нашел вашу дочь.
Он шутит? Его круглое лицо смотрело на нее хитро и ликующе.
- Где... Откуда вы узнали...
- Уинтерхалтер наткнулся на людей. Евреев. Они искали пропавшего ребенка, и
когда полиция опросила их, они признались, что девочку забрал Пэрриш.
- Нет!
- Это правда. Она в руках Пэрриша и скоро будет в моих.
- Я вам не верю.
- Что ж, не буду голословным. Ее незаконно скрывали в доме человека по имени
Катц. Теперь верите? Вы проиграли, мисс Локхарт, а я наконец-то выиграл.
Салли опустилась на пол. Она слышала гул, но это гудело не у нее в ушах. Ее руки и
ноги тряслись, но не сами по себе, - это тряслись пол и стены.
И тут кресло начало двигаться, медленно подкатываясь к ней, хотя Мишлет все еще
лежал на полу.
Лицо Ай Линя приняло настороженное выражение. Потрясенная Салли успела
вовремя отползти в сторону, а тяжелое кресло прокатилось мимо нее, ударилось в стену, и
Цадик упал на пол.
- Мишлет! - закричал он.
Но Мишлет не мог пошевелиться. Не мог даже кричать, он оцепенел от ужаса, так
как пола под ним больше не было: он стоял по пояс в бурлящей воде.
Все случилось так быстро, что он даже ахнуть не успел. Повязка упала ему на плечо,
его раненый глаз, красный и воспаленный, в свете лампы был похож на единственное око
Циклопа. И тут Мишлет закричал от страха и, потеряв опору под ногами, рухнул в поток и
скрылся под водой.
Салли не двигалась. Она не могла даже пошевелиться. Пол покрывался трещинами и
разламывался, огромные куски камня и бетона откалывались и падали в бушующий поток,
который внезапно ворвался в помещение. Салли лежала у стены, возле кресла, которое
наехало одним колесом на ее плащ и мешало подняться. Сначала пол накренился, и
каталка врезалась в стену, придавив плащ Салли, а сейчас, когда она отрывала пуговицы,
чтобы поскорее высвободиться, потоки воды ворвались в подвал. Пол наклонился в
другую сторону, в сторону ямы, где исчез Мишлет.
И кресло покатилось туда же.
- Тормоз! - закричал Ай Линь. - Тормоз!
Салли навалилась на кресло, пытаясь удержать его и в то же время нащупывая
тормоз. Оно было таким тяжелым и так легко катилось - да где же этот рычаг, черт
побери?! Вот, прямо под рукой...
Она дернула за рычаг, и каталка остановилась в нескольких сантиметрах от ямы.
Ай Линь сидел в неуклюжей позе, уткнувшись лицом в стену. Салли удалось
посадить его прямо. Его лицо потемнело от недостатка воздуха, глаза бешено вращались,
но как только Салли выпрямила его, он сделал глубокий вдох и властно огляделся вокруг.
Салли, запыхавшись, облокотилась на кресло.
В центре комнаты пола больше не было. На его месте разверзлась огромная
промоина с зазубренными краями, в которой бурлила вода. Это был гигантский
водоворот, который не стоял на месте, хлестал и забрызгивал всю комнату грязью и
нечистотами. Кроме того, что из ямы чудовищно воняло, оттуда тянуло холодом, как от
огня - теплом.
Вцепившись в кресло, Салли наблюдала, как огромный кусок кладки с другой
стороны откололся и сорвался в пучину, за ним еще один, и еще. В результате путь к
двери оказался отрезан, а сама дверь повисла над этой бушующей бездной.
Стены вибрировали, наверное, дрожал весь дом. Масляная лампа все еще горела в
держателе, куда ее поставили всего несколько минут назад, но Салли боялась, что и она
сейчас обрушится, оставив их в полной темноте.
- Поверните меня, - попросил Ай Ли. - Понемногу Отпускайте тормоз. И
осторожней, кресло тяжелое.
Деревянный пол был таким скользким, что Салли было очень трудно устоять. По
другую сторону от кресла находилась металлическая клетка лифта, если бы она только
могла до нее дотянуться...
Лифт! Они же могут подняться на лифте!
Но как только Салли начала прикидывать расстояние до лифта и думать, как
затащить туда Цадика, несколько мощных толчков, похожих на разрывы бомб, потрясли
фундамент и стены. Салли вцепилась в подлокотник кресла, чтобы удержать равновесие,
но тут же была сбита с ног струей воды, ударившей ей прямо меж лопаток. Она упала на
ноги Ай Линя и вцепилась в его рукав. Оба промокли насквозь - вода била из-под земли
фонтаном. Когда он утих, Салли разглядела, что в лифте им не спастись, потому что
гидравлические трубы срезало словно ножом и из обрубков хлещет вода. Почти весь пол
подвала уже был сметен потоком.
Металлическая решетка шахты лифта висела в воздухе над провалом, крыша самого
лифта была завалена оторвавшимися трубами, но кабина, похоже, не пострадала, и если
бы ей только удалось затащить туда Ай Линя... Пол кабины находился на уровне его
груди. Как же у нее получится... Ничего, надо хотя бы попробовать.
Салли взобралась в лифт и, сидя на краю, уцепилась за полы одежды Цадика. Она
напрягла все свои силы, и ей удалось сдвинуть его на пару сантиметров. Она поняла, что
действует неправильно - у нее нет рычага. Выпрыгнув из кабины и придвинув кресло
поближе, она положила руки парализованного на сиденье (они были ужасно тяжелыми!)
так, чтобы можно было обхватить его тело сзади.
Ай Линь был таким большим, что, обхватив его, Салли не смогла одной своей рукой
достать другую. Она попыталась приподнять его, но ей мешало кресло. Она не сдвинула
его ни на сантиметр.
- Попробую поднять вас с помощью пледа, - сказала она.
Салли стащила с его коленей намокший плед и привязала его правый конец к трубе в
углу, чтобы было удобнее работать. Затем продела другой конец под руками у Цадика,
забралась в лифт, встала на колени и потянула что есть силы.
Это помогло. Сначала его тело подалось вперед к краю ямы, и Салли испугалась, что
Цадик соскользнет туда, но она ловко поддержала его и, немного передохнув, с трудом
затащила верхнюю часть туловища в лифт. Дальше должно быть легче. Когда мокрый,
бездвижный, похожий на гигантского слизня он лежал на полу лифта, Салли, по пояс в
воде, пошла отвязывать плед от столба.
Ей едва удалось взобраться обратно в лифт, и, обессилевшая, вымокшая до нитки,
дрожа от холода, она упала на пол рядом с ним.
Через несколько секунд Салли заставила себя подняться и убедилась, что Ай Линь
еще дышит. Она перевернула его на спину, ослабила ему галстук и расстегнула ворот
рубашки. Он взглянул ей в глаза. Понять, о чем он сейчас думает, было невозможно, как
нельзя было определить, что на уме у нее.
- Наверху должны были все слышать, - прошептала Салли. Она старалась
говорить спокойно, но голос изменил ей.
- Смотрите, - сказал он.
Цадик глазами указал на лестницу с другой стороны комнаты. Двери больше не
было, вместе с куском стены она рухнула в водоворот, хотя сами ступеньки пока не
пострадали. Наверху мелькал свет, носились тени, и, несмотря на шум воды, слышны
были голоса и крик.
Но, видимо, стены сгнили, а воды Блэкборна подточили самое основание
фундамента, и спасатели - Салли не видела их, но это явно были Альфред с дворецким
- не успели ступить на лестницу, как она, а вместе с ней и стена с диким грохотом
обрушились в поток. Лампы, двери, лестница, руки и головы - все смешалось в этой
безумной лавине, сошедшей в грязную бурлящую воду.
А когда огромная трещина прошла по другой стене, лампа выпала из держателя, и
помещение погрузилось в кромешную тьму.
Кирпичи, балки и камни летели отовсюду, шахта лифта тряслась и скрипела, и сама
кабина дрожала, в то время как на ее крышу падало что-то тяжелое.
Салли покрепче вцепилась в поручни и сидела в темноте возле Ай Линя.
Голдберг увидел их, как только дошел до угла Фэшн-стрит: небольшую кучку
людей, выходящих из тупика возле церкви Святого Ботольфа. Ему уже не раз доводилось
видеть эту агрессивность, эти глаза, горящие жаждой крови, он встречал эти толпы в
России и Германии, но никогда в Лондоне - до сегодняшнего дня никогда. В руках они
несли палки. Один размахивал тяжелым ремнем.
Люди заметили его и остановились. Даже через всю улицу и сквозь пелену дождя он
чувствовал их возбуждение.
- Вон он! Вон один из этих жидов! - закричал кто-то.
Их было с полдюжины, и Голдберг подумал, что сейчас придется вступить в драку,
пусть даже с острой болью в плече, но главарь прорычал что-то в ответ крикнувшему, и
все сгрудились вокруг него.
Люди направлялись в ту же сторону, что и он, причем довольно быстро. Голдберг
глубоко вздохнул. Рука нестерпимо болела. Делать нечего, нужно идти.
Он заставил себя двигаться быстрее. О том, чтобы побежать, пусть он и преодолел
уже большую часть пути, не могло быть и речи. Голдберг пожалел, что выпил слишком
мало виски.
Налево, на Коммершл-стрит, направо, на Норт-стрит, налево, на Броуф-стрит...
Теперь осторожней. Скоро Холивелл-стрит. Он свернул за угол и огляделся по сторонам.
Нет, сюда они еще не дошли. Он подбежал к ближайшей двери и заколотил в нее что
есть мочи. Какая разница, чья дверь, - здесь жили только евреи. Затем побежал к
следующей двери, и к еще одной, и еще...
Начали открываться окна. Оттуда высовывались головы - мужские, женские,
разозленные, заспанные, кудрявые, лысые, бородатые, старые, молодые...
- Просыпайтесь! - кричал Голдберг. Он стоял посреди улицы под
непрекращающимся дождем, сквозь который пробивались первые солнечные лучи.
Журналист посмотрел на лица в окнах и закричал снова. - Просыпайтесь! Выходите и
защитите себя! Все, кто умеет драться, выходите и помогите мне! Просыпайтесь,
просыпайтесь!
И люди, всматривавшиеся в его лицо сквозь хлещущий дождь, один за другим
начали узнавать журналиста.
- Это Голдберг...
- Это Дэн Голдберг! Это он...
И еще раз он закричал так, чтобы слышала вся улица:
- Просыпайтесь! Идите за мной! Быстрее - к булочной Соломонса!
Он побежал мимо Уилсонс-плейс, по Лоуэр Хит-стрит, по Китс-Корт, по маленькой
аллее за еврейской столовой в конце Флауэр и Дин-стрит, затем к домам возле синагоги в
Нью-Корт. Очень скоро из одного дома вышел человек, потом еще двое с палками в
руках, в наспех наброшенных пальто, с заспанными лицами, которые сейчас освежал
дождь. Через некоторое время их было уже больше десяти, потом больше двадцати, а
потом кто-то закричал:
- Смотрите! Вон они - у булочной!
По Брик-лейн, крича и улюлюкая, двигалась толпа...
И первый камень, со свистом разрезав воздух, разбил первое окно.
Лифт закачался, кабель затрещал. Лишь крыша кабины защищала их от камней,
падавших сверху, и лишь кабель удерживал от падения в бурлящую пучину.
Она ничего не могла поделать. Он лежал рядом с ней, а вода уже добралась до пола
кабины лифта.
Глава двадцать седьмая
Тигр в колодце
Воздух пропитался сыростью: он был серебристо-серый, туманно-желтоватый,
пепельно-белый. Где-то высоко и невероятно далеко, может, над Венецией или
Монбланом, светило солнце. Несколько солнечных лучей пробились сквозь толстые слои
дыма, пара, пыли и тумана, окутавшие город, словно плотные покрывала, сквозь облака,
задевающие своими пухлыми животами крыши домов и трубы, и осветили мокрые
кирпичи, влажную черепицу, переполненные канавы и листья, с которых капала вода.
Долгая ночь закончилась, и теперь вся Холивелл-стрит была видна от начала и до
конца.
За спиной Голдберга стояло восемнадцать мужчин и подростков: торговцы, рабочие,
пара ученых; старшему было шестьдесят шесть, младшему - тринадцать. Многие из них
и до этого сталкивались с насилием. Один хромал, потому что казачья лошадь отдавила
ему ногу, у другого под кепкой имелся шрам от сабли. Ребята привыкли драться на улице
или во дворе школы, но в этот раз все было по-другому, гораздо серьезней. Воздух был
словно напоен ядом. Больше всех нервничал человек, который, по идее, должен был
волноваться меньше остальных. Он был профессиональным силачом; одетый в
леопардовую шкуру, поднимал гири в мюзик-холле, но в жизни был добрейшим
человеком и никогда не участвовал в потасовках. Один ученый, мужчина среднего
возраста с сутулыми плечами, почти ничего не видел, потому что вышел на улицу без
очков. Трясущимися руками он сжимал свою трость и шептал соседу:
- Мистер Мандельбаум, вы мне только покажите, куда бить и когда...
Голдберг оглянулся на них. Это была слабая, боязливая, разнородная кучка людей,
но он гордился ими. Затем взглянул в другую сторону, в сторону врага.
Сорок? Пятьдесят человек? Точно не скажешь. Крупные мускулистые мужчины с
огромными кулаками, поджарые ребята вроде тех, из банд Ламбета, с хмурыми и
решительными лицами... То здесь, то там мелькают кастеты.
Толпа остановилась. Звон разбитого камнем стекла все еще звучал в воздухе, будто
фальшивая нота, будто недоразумение. Это замешательство, как понял Голдберг, было
вызвано исключительно появлением его заспанной, неподготовленной армии: ее никто не
ожидал, поэтому даже толпа здоровых мужиков остолбенела и на какое-то мгновение
перестала быть толпой. Это были отдельные личности, Голдберг даже мог рассмотреть их
лица.
У него в распоряжении имелось всего несколько секунд, пока всеобщее безумие
опять не завладело ими и не превратило в сторукое бездушное чудовище.
- Стойте здесь, - сказал он своим и направился по Холивелл-стрит, по узкому
каналу меж красных кирпичных домиков, навстречу толпе.
Недоуменный гул пронесся над толпой возле булочной. Несколько человек сделали
шаг вперед, но они все еще были людьми - не чудовищами, а люди любопытны: они
просто хотели получше все рассмотреть.
А Голдберг вдруг почувствовал, что находится в состоянии душевного подъема. Это
было сродни религиозному восторгу. Он ослаб от потери крови, устал, рука ужасно
болела, перед ним стояла вооруженная толпа, готовая по первому же сигналу ринуться в
бой. Он подумал: "Хотел бы я сейчас оказаться где-нибудь в другом месте? Хотел бы я
сейчас делать что-нибудь другое?"
"Какой я везучий, черт подери! - сказал он себе. - Давай спасай положение,
Дэнни. Заговори их".
- Мне нужен стул, - громко сказал он. - Эй ты, около двери, достань стул, ладно?
Попроси у хозяйки. Там, в доме. Вот так, спасибо. Ставь сюда, не стесняйся.
Люди не понимали, что все это значит, но перед такой наглой уверенностью немного
спасовали. Их подозрительность, неразряженная ненависть все еще висели в воздухе
электрическим зарядом. Взобравшись на стул, Голдберг увидел в толпе паренька, который
нерешительно поглядывал на мужчину с похожими чертами лица, стоявшего рядом с ним:
отец или брат. Журналист понял, как начать.
- Братья! - громко сказал он. - Да, я не стыжусь вас, не стыжусь называть вас
братьями, хотя я еврей, а вы - нет. Братья, знаете ли вы, что привело вас сюда? Знаете,
почему именно этого человека, булочника Гарри Соломонса, сегодня утром выбрал Бог?
Почему именно его бизнес оказался под угрозой, а его жена и дети сидят сейчас дома и
напуганы до смерти? Потому, что он делает плохой хлеб? Нет, это не так. Понюхайте,
братья. Поднимите головы и вдохните этот приятный запах. Гарри Соломонс хороший
булочник. Если его булочную стереть с лица земли, в мире не станет больше хорошего
хлеба, его станет лишь меньше. Вот в чем загадка. Вот где парадокс. Мы все хотим есть
хороший хлеб, но в то же время хотим сжечь дотла булочную Гарри Соломонса, где он
делает хороший хлеб. Но я вижу вон там человека, одного из наших братьев, одного из
вас, кто может нам все объяснить. Не знаю, как его зовут, но вообще о нем знаю много. У
него жена по имени Флорри, трое детей, и еще двое умерли, не дотянув и до года, бедняги.
Он докер. Приходит он тут однажды к воротам своего дока. Уже два дня, как он не мог
найти работу. Он голоден, слаб, и кроме него у ворот собралось еще шесть сотен рабочих,
все такие же отчаявшиеся. А вон и бригадир, видите? С большим животом, ему чувство
голода явно не знакомо. Знаете, недавно у него даже начались схватки. Он лег на кровать
и лежал так целый день. "Помогите! - кричал он. - Я рожаю! У меня будет ребенок!"
Послали за врачом, привезли в больницу, и все ждут, что из него выйдет. И знаете что?
Вышел один воздух. У него в животе был воздух. С таким звуком его выпустил -
слышно было в Грейвсенде, все подумали, что пароход причалил.
Люди засмеялись. Раздался шум, как во время прибоя. Голдберг разглядел, что
многие нетерпеливо качают головами. Они явно хотели слышать, что же дальше.
Расскажи грубую шутку, пусть попросят еще; а теперь продолжай гнуть основную линию.
- В общем, этот бригадир, Пердун, о котором я говорю, он держит в руках билеты.
Двадцать рабочих мест на шестьсот человек. Вы все это видели - прижатые к решетке
ворот люди кричат, воют: "Мне! Мне! Дайте мне! Дайте работу!" И вот наш Пердун
подбрасывает один билет и смотрит на несчастных - толкающихся, кричащих,
отчаявшихся. Одному повезло, и он хватает заветный билет - все, у кого-то теперь будет
вечером ужин на столе. А вот и второй билет. Он летит в воздух - и снова свалка, снова
драка, еще одно оторванное ухо или сломанный палец. И так двадцать раз. Двадцать
человек обеспечены работой и тремя-четырьмя шиллингами, которые они получат
вечером. Но только не наш приятель вон там, в толпе - он понимает, о ком я говорю. Для
него работы не нашлось. У старого Пердуна есть свои любимчики; в те дни, когда он не
хочет развлекаться драками или когда смотрит босс, он называет докеров по именам -
тех, с кем не будет особых проблем: голодных, больных, тех, кто потерял волю бороться,
тех, кто не станет жаловаться, если он недодаст им в конце рабочего дня, скажем,
шиллинг. Но наш приятель не входит в их число, в число любимчиков Пердуна.
Все слушали, затаив дыхание. Голдберг знал: люди любят, когда им рассказывают о
том, что они сами испытали; ведь он говорил для них. И они хотели услышать больше.
- Итак, работы нет. Карманы его пусты. Буфет дома - тоже, и желудок пустой,
детям есть нечего. Поэтому он сует руки в карманы - да, я отчетливо это вижу - и идет
домой. А по пути проходит мимо работного дома. В солнечный денек тень от него
накрывает всю улицу, правда? На Олд-Грейвел-лейн никогда не видно солнца -
работный дом заслоняет собой полнеба. И докер думает - ведь правда думаешь? -
сколько времени еще пройдет, прежде чем он сам в последний раз увидит солнечный свет,
и Флорри, и трое их детей; сколько пройдет времени, прежде чем их разлучат, и он в
последний раз взглянет на своих любимых с тоской и стыдом в сердце...
Достаточно лишь довести человека до отчаяния. Достаточно заставить его взывать к
Богу и биться головой об стену, достаточно заставить его броситься в реку. Он знает,
каково это. Ты знаешь, каково это.
Улица молчала. Евреи подошли поближе, чтобы все слышать. За ставнями булочной,
прислушиваясь, притаились булочник с женой и детьми. Вся толпа стояла неподвижно, а
Голдберг смотрел каждому в глаза, приковывал всеобщее внимание и вознаграждал их
своей речью.
- И тут он видит приятеля возле бара, тот подзывает его. "Иди сюда, - говорит. -
Здесь один тип, он всех угощает". Наш друг следует за приятелем в бар, а там и вправду
сидит приличного вида мужчина, хорошо одетый, с холеными руками; явно не докер. Его
можно принять за какого-нибудь клерка. И он действительно всех угощает. Пинту пива?
Садись, друг, вот возьми табака, покури. И тут происходит странная вещь: с этих холеных
рук начинает капать яд. Не тот, что можно увидеть, - невидимый яд, яд лжи. "Знаете, кто
за всем этим стоит? - спрашивает он. - Знаете, почему хорошие люди вроде вас
вынуждены голодать, пока другие процветают? Это все евреи..." Потом он своей мягкой
рукой подносит сигарету к губам, выпускает струю дыма, и можно увидеть, как его
маленькие глазки подсчитывают, наблюдают, действует ли его яд.
Все слушали молча. После секундной паузы Голдберг продолжал:
- Так вот, наш приятель знает нескольких евреев. Знает Солли Московича -
портного, знает Сэма Дэниелса - боксера. Сэмом он даже гордится: как-то поставил на
него пару шиллингов и выиграл; угостил потом Сэма выпивкой, тот запомнил его и с тех
пор при встрече каждый раз называл по имени. Но Солли Москович и Сэм Дэниеле не
богатые и не могущественные. Они такие же, как и он, - простые парни из Ист-Энда. И
он не может понять, каким образом они вдруг стали такими всесильными, что могут не
брать на работу сразу шестьсот докеров. Не может понять, почему Солли Москович такой
бедный, раз он, оказывается, такой могущественный. И он думает: старый Пердун,
наверное, еврей, раз имеет такую власть? И все эти люди, которым принадлежат доки и
которые сидят в Вест-Энде, окруженные красивыми
...Закладка в соц.сетях
