Жанр: Фантастика
Рассказы
...валось восприятие двойника, и я словно впервые
увидел нашу гостиную: многочисленные горшочки и кашпо с земными цветами
(последнее увлечение Зофьи); автономный бар, который вышел из моды лет
сорок назад - достался в наследство от прежнего хозяина дома; самодельная
библиотека, моя тайная гордость, унылая, тусклая, никаких других эмоций,
кроме сожаления, у него не вызывающая; окно с переплетом из настоящей
осины, повернутое в тот момент к югу, на вышку Маори, парковку моего
вертолета... Все казалось невыносимо старым и скучным. Вдруг испугало
кресло с брошенным на него домашним протезом - показалось, что там
прячется человек. Изношенный, хромой, чиненый-перечиненый, этот протез
обладал для меня одним существенным преимуществом - мягкими, почти
безболезненными креплениями. Я холил в нем свои свищи осенними вечерами,
после особо трудных отстрелов.
Зофья держалась согласно плану, даже слишком согласно. Была оживлена,
смеялась, кокетничала, обращалась только к Борису. При звуке ее голоса он
оттаивал, на секунду забывал обо мне, но тут же одергивал себя, пытался
замкнуться, скрыть то, что видно было простому глазу.
Даже здесь, даже здесь я с таким трудом выдавливаю из себя правду,
мне не хочется в ней признаваться, я стыжусь ее, я не хочу говорить о том,
до какой степени я тогда был подлецом. В наших краях известно некое зелье,
под названием "невейский порошок", лекарство против какой-то, уж не знаю
какой болезни. Порошок этот обладает любопытным побочным эффектом: он
усиливает влечение. И я Борису подсыпал этой гадости в чай.
Когда я подавал ему чашку, он насторожился. Не то чтобы заподозрил
неладное, просто почуял опасность, так как я не мог скрыть волнение. Он
отпил глоток и больше к чаю не прикасался. Но глотка хватило.
Он сдавался. Он уже не мог скрывать своих чувств, он сидел так, чтобы
все время видеть Зофью. Каждое движение ее тела вгоняло его, а,
следовательно, и меня в краску, он все чаще запинался, все бессвязнее
говорил. У него даже руки дрожали.
Сейчас я вспоминаю эту беседу и вижу, насколько нелепой, насколько
нереальной она была. Двое только что не сошедших с ума мужчин, спрятав
глаза, выжимали из себя никому не нужные фразы. Зофья по инерции
кокетничала, но тоже была в полуобморочном состоянии. Она уже не знала,
что делать, что правильно, а что неправильно, она тянулась к нам обоим
одновременно и не знала, не знала, кому первому дать по физиономии, чтобы
прекратить это взаимное издевательство.
Я даже предположить не могу, чем бы все это кончилось, если бы не
сигнал тревоги.
Как только он отзвенел, запищал вызов и вспыхнул экран телефона.
- Борис, вы дома? - спросил Жозеф, мой сосед, человечек с
искусственным лицом. В нашем поселке множество инвалидов. Жозеф болезненно
вежлив. Он больше трех лет ходил со мной на отстрелы в одном вертолете, а
все на вы. Слово "ты" он не смог бы выговорить даже под пыткой.
- Что случилось? - Я прекрасно знал, что случилось, я чуть не
попался, я подумал о пауке слишком открыто, но Борис не успел уловить - он
вслушивался во внешний разговор, да и лицо Жозефа с непривычки
ошарашивало.
- Я вам не помешал?
- Что случилось?
- Но я вижу - у вас гости! - он не позволил себе вглядеться в Бориса,
сразу отвел глаза, однако удивления скрыть не мог.
- Жозеф, почему тревога?
- О, ничего такого, мадам. Это даже не тревога, а так, небольшая
забота, и я был бы очень признателен вашему мужу...
- Кто? - не вытерпел я.
- Ипритовый паук. О, совсем небольшой паучок, уверяю вас, мы с ним
быстро...
- Жди у вертолета.
- Но у вас гости!
Я выключил телефон, снял со стены стоп-ружье, коротко извинился и
пошел к выходу. Это был тонкий момент. Борис глубоко сидел на крючке, по
моим расчетам он никак не мог оторваться от Зофьи и увязаться за мной, но
в принципе такая опасность существовала, и поэтому надо было спешить, не
давать ему времени на раздумье.
- Что случилось? Может быть, я с тобой?
- Сиди. Я скоро, там ерунда. Минут пять-десять.
Я вышел, заковылял к вертолету, около которого уже вертелся Жозеф.
Через Бориса я видел, как жена принялась объяснять, что произошло.
Нет, я все-таки пойду с ним, - Борис поднялся со стула, но Зофья
тронула его за руку.
- Останьтесь, - сказала она, и вы бы слышали, каким тоном! - Он
прекрасно справится сам.
Он послушно сел рядом и повернул к ней немеющее лицо.
Ипритовый паук - невероятно прожорливая, невероятно плодовитая
всеядная тварь, одно из немногих животных, которым люди позволяют жить на
Куулу в относительно близком соседстве с собой. Он похож на бурдюк
павлиньей расцветки четырьмя лапами и несколькими выхлопными хоботами,
через которые в момент опасности или охоты выстреливается парализующий
газ, для человека безусловно смертельный. Генная память паука, как и всей
фауны Куулу, нестабильна - следствие экологического взрыва, о котором я
уже говорил. На практике это значит, что даже особи одного подвида не
имеют единой анатомии, то есть каждая особь - уникум. У нас поэтому
разрешен только фиксирующий отстрел, который не разрушает тела животного.
Фиксированные туши мы обязаны, видите ли, отсылать на Землю или близкие к
ней центры, другими словами, ждать оказии, а потом уговаривать командира,
который, разумеется, не горит желанием принимать на борт такой
сомнительный груз.
Любимое лакомство ипритового паука - прыщеног в период течки. Он идет
за мускусом, как земной кот за валерьянкой. Его трудно убить. Единственный
жизненно важный центр - мозгожелудок - блуждает по всему телу. Чтобы
попасть в него, нужен немалый опыт. Все зависит от того, какую позу принял
паук перед выстрелом. У меня такой опыт есть.
Нам попался паук, легкий для фиксации - у него было только три
хобота. Сверкая хитиновыми щитками, он мчался прямо на поселок, этакая
скотинка высотой в шесть метров.
Мы надели маски, я поднял ружье и прицелился. В этот раз охота была
для меня трудной: я не мог, да и не хотел сосредотачиваться на пауке, меня
волновало то, что творилось дома. Я слышал неясное бормотание сбивчивых
мыслей своего двойника, чувствовал биение его сердца, вместе с ним
волновался, но слов не слышал. А слышать очень хотел и потому пропустил
момент, когда паук принял позу "роженица", на ходу сбросив яйцо.
- Надо было стрелять, - мягко сказал Жозеф.
- Он промахнулся, - пробормотал Борис.
- Кто? - спросила Зофья.
Мы уничтожили яйцо, догнали паука и помчались вместе с ним дальше.
Он, наконец, заметил нас и угрожающе выставил центральный хобот, самый
толстый. Но близкий запах околдовал его, он несся, не разбирая дороги, от
возбуждения всхрапывая и пуская облачка желтоватого газа. Они сидели
близко, чуть не касаясь друг друга. Когда из-за пригорка вырос поселок,
Зофья снова, теперь уже не маскируя случайностью, дотронулась до Бориса, и
Жозеф спросил:
- Вам плохо?
- Занимайся своим делом!
- Извините.
Паук наткнулся на жвалы прыщенога, принял позу "омега", при которой
мозгожелудок находится в центре тела с вероятностью ноль девяносто два, и
я выстрелил.
- Вы его любите?
- Да. (Теперь остро, остро все слышалось!)
- Он много думает о вас. Я знаю.
- Наверное, это очень неудобно - все время читать чужие мысли.
- Вы знаете, они как бы мои.
Тут особой разницы нет.
Разницы нет.
Стрелять пришлось еще четыре раза, прежде чем он застыл. Некоторые
пауки имеют привычку после неудачного выстрела замирать притворно, поэтому
для проверки фиксации я выпустил в него болевой заряд. Все три хобота
торчали кверху, лапы вывернуты - типичная омега, приятный сюрприз
какому-нибудь музею.
- Убил, наконец, - хмуро сказал Борис, и, словно возражая ему, Жозеф
произнес устало:
- Доконал нас этот паук.
Спустя минуту отказали рули. Все шло точно по плану, на удивление
точно, и это настораживало. Я сообщил домой о поломке, сказал, что
задержусь на полчаса, и мы сели. Борис радовался и одновременно стыдился
своей радости, и не хотел думать о том, что я могу все прочесть. Он не
знал, на каком свете находится, как себя вести, что можно и чего нельзя
говорить Зофье. Нужно было молчать, однако и молчание получалось
многозначительным. Меня больше интересовало, что происходит с Зофьей, а
он, скотина, все время думал о ней, но не видел ее, видел только движения,
но не вникал в их смысл, слышал только голос, интонацию, искал в нем хотя
бы намек на согласие, но слов не слышал. Невейский порошок знает свое
дело.
Зофья, бедняжка. Она, похоже, и впрямь не видела разницы между нами.
- ...Как вам, наверное, трудно. Я не представляю, если бы такое
случилось со мной.
- Это ему трудно...
Жозеф нашел лопнувшую трубку, и мне показалось, что он заметил
надпил, хотя все было сделано аккуратно. Борис посмотрел ей в глаза и
протянул руку к ее лицу. Я вдруг понял, что сейчас случится, я почему-то
надеялся, что все произойдет позже, ночью, я думал, что эти полчаса будут
только прелюдией. Но Зофья уже не играла, она взяла его за руку и прижала
к щеке.
А Жозеф как назло возился с новой трубкой, копуша. То она у него
падала, то никак не хотела вставляться, то вставлялась, но не так.
- Быстрее, черт! Дай-ка!
Я оттолкнул его в сторону и на мгновение поймал его удивленный
взгляд, вы не представляете, акая мимика у искусственного лица.
Перекошенная. В момент я вставил трубку, торопливо заполз в кабину, взмыл
кверху. Жозеф что-то кричал снизу, махал руками, но не до него было, не до
него, они целовались.
- Нет! - крикнул я Борису. - Стой, нельзя!
А он притворился перед собой, что мой крик ему показался.
Я видел во всех деталях, в мельчайших подробностях каждый стон,
каждое прикосновение, каждый нюанс мысли и чувства, каждый даже шорох
приобрели необычайную яркость, жгли меня, убивали, сводили с ума...
Я не кричал уже, хрипел, перестань, перестань, что же ты делаешь, и
он уже не говорил себе, что не слышит, он просто не обращал внимания.
Вертолет шел на предельной скорости, и Борис тоже спешил. Я не мог
справиться с ногами, они выбивали непрерывную дробь, я еле держался в
кресле. Вдобавок, ослабли крепления, наверное, в тот момент, когда я
забирался в кабину. Я, того и гляди, мог выпасть из протеза.
Все кончилось, когда я шел на посадку. Зофья улыбнулась Борису и,
чтобы не встречаться со мной, ушла в другую комнату. Он стоял у окна и
старался придать себе непринужденный вид. Но вид у него был очумелый.
Я вошел. Мы смотрели друг на друга, обожженные моей яростью и
отчаянием.
- Борька... - растерянно сказал он, - Борька... Ну ты же все знаешь.
- Паука-то мы фиксанули. Хороший паук. Ничего. Ничего.
- Ты же все понимаешь, Борька! - закричал он. - Ты сам этого захотел!
- Ты знал? - и губы у меня онемели, и вообще чувствовал я себя
преотвратно.
- Нет. Но догадывался. Я представить не мог...
Мы хотели ребенка.
Невозможно.
Нет. Мы хотели ребенка.
От меня.
От меня.
Ну да, ведь
...а раз невозможно от тебя, решили от меня. Она, значит...
я ничего не понимаю. От тебя?!
Ну да, ведь
гены одни и те же, мы ведь одно.
Все больше ужасаясь, он вслушивался в меня, и мне стало страшно, что
он поймет не так, и заговорил вслух, но вслух было еще труднее, а главное,
он пытался не слышать слов. Он еще не принял и четверти того, что я ему
хотел объяснить, как вдруг заслонился, закрылся.
- Хватит! - и замолчал.
У него есть все. Мне только снится разведка, а он в ней живет. Я -
жалкий, дрянной, истеричный обломок человека, обрывок когда-то ценной
бумаги. Я умею хорошо стрелять, а больше ни на что не способен. Он силен,
ловок, надежен, как только может быть надежен разведчик, ему не доводилось
еще кого-нибудь подводить, не говоря уже о предательстве. Он еще лучше,
чем когда-то был я. Мне так хотелось тогда ткнуть его носом - вот,
посмотри! - дать ему поносить всю ту гадость, которую я ношу в себе,
поставить хоть на минуту на свое место, а это значит - ниже себя...
Он молчал и ужасался тому, какая же я сволочь, а я увидел, что он
любит Зофью, любит как я. Это портило все. Он не должен был любить Зофью.
Я ненавидел его, не себя, а его, я сказал, чтобы он перестал молчать, я
сказал ему, что он не имеет права упрекать меня, потому что он - это я, а
я - первый. А он закричал на меня, что не отдаст Зофью, только этот
предмет и был ему интересен в нашем с ним разговоре, закричал, что мое
увечье еще не повод калечить ее. Ну, то есть, совсем уже ни в какие
ворота, он все хотел отнять у меня, и мы стали оскорблять друг друга, а в
руке у меня было ружье, и я все время чувствовал его тяжесть.
Потом кто-то из нас сказал, что мы зря спорим, что не худо бы
спросить Зофью, с кем она хочет быть, мы позвали ее, и она в ту же секунду
вышла, с распухшим лицом и бешеными глазами. Я спросил ее, кому из нас
уйти, и она ответила, что мы противны ей оба.
И мы, как частицы взрыва, уже готовы были разлететься в разные
стороны, когда засветился экран телефона, и появилось в нем лицо Жозефа.
- Борис, вы здесь?
- Да! - я торопливо включился. - Жозеф, как ты добрался? Я тебя
бросил. Я...
- Я как раз по этому поводу, - сказал он и скомкал лицо в гримасу,
обычно заменявшую ему приветливую улыбку. - Со мной все хорошо. Я просто,
чтобы вы не волновались.
Я стал было извиняться, но он меня перебил:
- Ну, что вы! Я понимаю. Извините, что помешал. Я - чтобы вы за меня
не волновались. Извините...
Отключись он в эту минуту, и я не знаю, как бы тогда все сложилось.
Но он был слишком вежлив, чтобы прервать разговор, не дождавшись на то
согласия собеседника.
Он так растрогал меня своими идиотскими извинениями, как будто не я
подло бросил его на самой границе поселка, что я не смог его отпустить.
- Жозеф! Послушай, Жозеф! Сейчас нет для меня человека ближе, чем ты.
- Я представил Бориса с Зофьей и передернулся. - Послушай, послушай меня,
мне очень важно, что ты скажешь. Как ты решишь, значит, так и правильно.
Я верил тогда всему, что говорил.
Он начал было отнекиваться, но я не слушал. Я рассказал ему все, и
меня не перебивали. Зофья отвернулась, будто не о ней разговор. Борис
холодно смотрел на меня, и я вдруг почувствовал, что совсем не слышу его,
впервые за эти годы. Пока я рассказывал, Жозеф мотал головой, сцеплял
пальцы, порывался что-то сказать, я замолкал, но он говорил: "Нет, нет, я
слушаю", и я продолжал. Необходимо было, чтобы он понял, и когда я
закончил, он медленно проговорил:
- Я понимаю, да...
- Жозеф...
- Это ужасно. Вы меня извините, но это... вы не должны были... это
немножко подло. Извините, что я так, но...
Я поднял ружье, выстрелил в телефон и вышел из дома. Ноги плохо
слушались и, наверное, это было заметно, потому что вслед выбежала Зофья.
- Куда ты? Пояс поправь!
За ее спиной маячил Борис. Я навел на них ружье и сказал, чтобы
отстали.
Я шел в темноте, не разбирая дороги, то по камням, то по декстролиту.
Освещенные тусклыми звездами, да заревом где-то на юге, отблеском битвы
местных чудовищ, вокруг меня стояли в беспорядке дома. Я шел и
бессмысленно повторял слова Жозефа - это немножко подло, это немножко,
видите ли, подло, совсем немножко, извините, пожалуйста. Меня шатало, с
протезом творилось что-то неладное, и его тоже, если можете, извините.
Потом я споткнулся и вылетел из креплений, я их, наверное, еще в вертолете
попортил. Я вылетел из креплений и упал в какую-то яму, до сих пор не
пойму, откуда она взялась. Тогда я думал, что это Бориса работа. Много я
тогда всякой гадости передумал.
В культе творилось невообразимое. Я чуть не умер от боли. Яма была
глубокой, и выбраться из нее я не мог. Когда боль немного притихла, я
перевалился на спину и минут через пять потерял сознание. Или заснул - я
не знаю.
Говорят, они меня долго искали.
Потом началась совсем невообразимая жизнь. Дурацкая игра во взаимное
благородство.
Сейчас они на Земле, в Австралии. У них двое детей, девочка и
мальчик. Девочка - старшая. Зовут Майя. Маечка. Девять лет. Моя копия.
Борис все так же пропадает в разведке, хотя возраст и подпирает. Зофья
увлеклась музыкальной критикой.
Время от времени они собираются вместе, и тогда я наношу им визит. Я
приезжаю обычно утром, вываливаю в прихожей подарки и, обласканный,
направляюсь в комнату, где ждет стол, заставленный экзотическими яствами,
нашим с Борисом маленьким пунктиком. Я приезжаю не слишком часто - зачем
волновать людей, - да и здоровье мое со временем не становится лучше. Я
играю с детьми, болтаю со взрослыми и, в общем, мне хорошо.
Вечером они провожают меня до катера, хозяин которого, мой старый
знакомый Анджей Брак, по обыкновению ворчит и демонстративно смотрит на
часы. Потом я сбрасываю протез и долго лежу в кресле с закрытыми глазами.
В катере грязно и холодно. Брак что-то чинит в пультовой. Скрипы, стук,
металлический запах, ругань, гулкий кашель нездорового человека и
привычная боль, от которой уже не спасают никакие лекарства. А если вдруг
посетит меня мысль из прежних, из сумасшедших, то я сжимаю кулаки и говорю
себе:
- Мужчина ты или нет? Хватит.
На Куулу я иду не домой, а к Жозефу. Мы пьем с ним чай и долго
говорим одними и теми же словами об одних и тех же вещах. Он до сих пор
говорит мне "вы". Наверное, он тоже постарел, но по лицу это, естественно,
незаметно.
А Бориса я с тех пор не слышу совсем.
Владимир Покровский.
Жизнь Сурка Или Привет от Рогатого
-----------------------------------------------------------
&
Изд. "Если", No 10, 2004
-----------------------------------------------------------
Первый раз я умер 3 марта 2002 года. Меня убили. А потом я родился 4
октября 1964-го года, ровно в день своего рождения. В семье своих
собственных родителей. В городе Минске, которого, как раньше не знал, так и
до сих пор не знаю. Потому что родители мои очень скоро оттуда съехали. А я
потом туда так и не умудрился наведаться. Что вообще-то при моих
возможностях очень и очень странно.
Потом меня всегда убивали в разное, но примерно одно и то же время,
когда мне было 37-38 лет, и даже порой разные люди, хотя чаще всего мелькает
один - пегенький мужичок, похожий на хакера-перестарка. В пегом плаще, с
пегим газоном на голове, с пегой мордой.
Несмотря на хлипкий вид, сил в нем немерено. Он с легкостью скидывает
меня с балкона, прошибает голову ломом, сноровисто спутывает и вешает на
каком-нибудь фонаре, вспарывает меня ужасным на вид ножом, как пожарскую
котлету, которую так просто передавить вилкой, и вообще горазд на всякие
жуткости. Есть в нем что-то мультипликационное, не пойму, что.
Всегда перед этим ласково произносит:
- Привет!
Лицо - сплошная ненависть.
Если убивает меня не он, то этот другой всегда говорит, уже не так
ласково:
- Привет от Рогатого!
Традиция у них такая, протокол исполнения.
Я так и не понял, за что меня убивают и почему я рождаюсь снова,
никакого "знака" мне так никто и не подал, но с тех пор я истово верю в
Бога, точней, не в Бога, а в Креатора, не спрашивайте, в чем разница, это
дело долгое и очень интимное. В церковь не хожу, но молюсь по-своему, и
надеюсь, что молитвы мои не доходят до адресата. Уж больно иногда дикие эти
молитвы мои. Пусть сам разбирается.
Так или иначе, я рождаюсь снова, доживаю до своих 37-38 лет, а потом
меня опять зверски убивают. Даже неинтересно.
Естественно, я не помню, как вылезаю из материнского лона, и вообще лет
до четырех-пяти мало что помню из своей прошлой жизни. Единственное что - я
всегда, с самого начала осознаю себя собой, Сергеем Камневым, даже когда
памяти еще нет. Я чувствую себя человеком, у которого временно отказала
память.
Нет. Неправильно. Я не знаю, как чувствуют себя люди, у которых
временно отказала память. Как-то по-другому я чувствую. Просто, наверное,
сначала памяти не было, а было ощущение, что она есть, но утрачена, а потом
она возвратилась.
Память пробуждается постепенно. Первые проблески осознания себя
возникают, когда я начинаю говорить. То есть в это время я еще ничего не
помню, но уже удивляю родителей словарным запасом - они любовно восхищаются
моими способностями и безмерно удивляются тому, откуда бы это я мог услышать
кое-какие слова и фразы, которых они и сами-то не слышали никогда.
Ключевой становится фраза, которую я, как только приходит время,
произношу неизменно:
- Пливет от Логатово.
Она немного пугает их, потому что я словно бы зацикливаюсь на этом
"пливете", повторяю снова и снова, с разными интонациями, иногда без всякого
выражения, иногда весело, иногда просяще, иногда как представление на
чемпионате мира по боксу (Пливеэээээээт! От-тыыыыллогат-тава!), иногда - не
по-детски зловеще, теноровым басом.
- Пливет от Логатово.
Мне ужасно нравится это звукосочетание, эта
полумолитва-полускабрезность. Но в какой-то момент она рождает во мне такую
волну предвкушения и ужаса, что, в конечном счете, когда я, пугая папу, маму
и бабушку, вдруг замолкаю надолго, в памяти моей вдруг всплывает отчетливый
образ этого чудовища - пегенький, хлипенький и одновременно громадный
гомерически мужичок в очках и с лихорадочно-задумчивым взглядом. От него
веет мощью, его выдают плотно сжатые, чуть-чуть набок, челюсти.
Удивительно, однако, что кошмарное воспоминание о предыдущих убийствах,
таинственным образом слившихся в одно, мелькнувшее на мгновенье, а потом на
время забытое, ни разу не убило меня в том возрасте.
Образ Рогатого, воспринятый еще по-младенчески (страшный дядя-громадина
в сером пальто, унесет-убьет-скушает!) неизменно вызывает во мне мощный и
хаотический поток самых разнообразных воспоминаний-образов - в основном из
последней жизни, но не только.
Память возрождается подобно тому, как возрождаются вселенные - сначала,
словно бы из ничего, возникают пылинки отдельных слов, запахов, зрительных
образов и тэдэ. Пылинки эти собираются в огромные облака, в которых, под
воздействием логического притяжения, начинают конденсироваться звезды,
планеты, кометы и астероиды давно и словно бы не со мной происшедших
событий; потом они медленно выстраиваются во временные цепочки, потом эти
цепочки тонут в облаке, оставляя после себя Общее Впечатление, все вроде бы
забылось опять, однако теперь, при желании, я имею возможность вытянуть
наружу каждое звено - "вспомнить".
Процесс восстановления Сережи Камнева со всеми его жизнями Сурка
заканчивается где-то годам к пяти, но уже задолго до этого я не перестаю
восхищать родителей своими способностями и будить в них неоправданные
надежды.
Я всегда скрываю правду о своих жизнях Сурка. В первых жизнях я не знал
толком, почему я это делаю, откуда пришла такая необходимость, но знал, что
это правильно, потому что каждый раз, когда я вылезал наружу и пускался в
полные откровения, со мной начинали происходить разные мелкие и крупные
неприятности. Пару раз пришлось даже загреметь в психушку, причем, что
интересно, каждый раз в одну и ту же - не в одну и ту же палату, правда, но
на один и тот же этаж.
Потом, через несколько жизней (я не очень обучаем), я понял, что мне
нужно. Понял ценность, которую мне совсем не хотелось бы терять в будущем.
Вы будете смеяться - это моя жена, Иришка. В первую свою жизнь я даже не был
уверен, что люблю ее по-настоящему, вот что смешно. Она даже не особенно и
удовлетворяла меня сексуально (может быть, наоборот, я ее - тут возможны
варианты). Потом оказалось, что это Королева, ради которой счастье -
положить жизнь. Никогда бы не подумал, просто смешно, но вот поди ж ты.
Сначала думал, что цель - месть Рогатому. Сначала думал - надо разобраться,
что происходит. Но потом плюнул - разве важно, что происходит? Иришка важнее
всех. Такой своеобразный наркотик. Ну, это потом.
Иногда, впрочем, я отхожу от правила скрывать правду, вот как сейчас,
потому что это очень трудно, особенно в детском возрасте, держать при себе
тайну об ослиных ушах Мидаса. Но каждый раз, кроме этого, мое признание
практически никогда не происходит спонтанно. Каждый раз я тщательно
обдумываю последствия и возможные реакции своего конфидента.
Единственное исключение - Василь Палыч Тышкевич, наш физик. Но о нем
чуть позже.
Каждый раз, как только ко мне, малышу, возвращалась память, почти тут
же возвращались и вредные привычки - возникало желание курнуть легкого
Мальборо и опрокинуть двестиграмчик "Дона Ромеро". Приходилось временно
отвыкать, сами понимаете - возраст... Тем более, что вокруг курили
"Беломор", "Памир", "Приму", "Дымок" и "Шипку", а наиболее популярными из
вин были "Билэ Мицнэ", "Фрага", удивительный "Мурфатлар" в длинных
зеленоватых бутылках, просуществовавший на советских прилавках очень
недолго. На вечеринках ностальгировали по портвейну "777", учились
разделывать кильку, с помощью ножа и вилки вытаскивая из нее скелет со всеми
абсолютно косточками, и не знали, что на смену всему этому уже грядет
сверхтоксичный "Кавказ", омерзительное "Плодововыгодное", которое по запаху
можно было ассоциировать только с утренними испражнениями запойного пьяницы
и еще более рвотное "Алжирское", несмотря на
...Поділитися у соцмережах
