Рассказы

Владимир ПОКРОВСКИЙ
Рассказы
ЛЮДИ СНА.
КВАЗИКЛАССИЧЕСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК.
Жизнь Сурка Или Привет от Рогатого.
В. ПОКРОВСКИЙ
ЛЮДИ СНА
Ампер плыл вдоль тротуара и думал о Зене. Длинные кисти его
худощавых, аскетических рук жили как бы отдельно от туловища - все тело
было спокойно, а они то нервно перебирали коралловые четки, то, напрягаясь
страшно, пиками втыкались в пролетающих птиц, черных, косматых и каких-то
расплывчатых. Эти птицы принадлежали к клану вещей и существ, к которым
нельзя приглядеться внимательно - они тут же стремительно удалялись,
защищаясь броней мертвой тишины.
Ампер плыл в бесконечно протянутом времени, и когда, наконец,
бесконечность кончилась, появился дом Зены, бревенчатая двенадцатиэтажная
башня с лоджиями и единственным окном наверху. Первый этаж пустовал - там
жил сон старика, серый потолок с пятном сырости в центре. Через каждые
восемь секунд от пятна отрывалась мутная капля и гулко падала в жестяной
таз.
Он вошел в лифт, захлопнул дверь и очутился в квартире Зены. Посреди
огромной прихожей стоял пес и, злобно ощетинившись, смотрел на Ампера.
- Здесь грибы собирать нельзя. Убирайся - сказал пес.
Ампер как можно приветливее улыбнулся ему и ответил:
- А я не по грибы. Я к тебе телевизор смотреть.
- Убирайся, - сказал пес, припадая к земле, - телевизора нет.
- Как нет? - это было полной неожиданностью.
- Так. Лопнул телевизор, - пес гадко захохотал. - Смотри.
Ампер быстро вбежал в гостиную. Посреди обеденного стола стоял
телевизор, а в телевизоре была Зена. То есть, Ампер знал, что там была
Зена, а на самом деле кто-то, стараясь не дышать, прятался за диванной
подушкой.
Ампер подошел к телевизору и включил его. Телевизор начал пухнуть. Он
надувался как воздушный шар и Ампер едва успел закрыть глаза, как
телевизор лопнул, осыпая его осколками стекла и зелеными кусочками
сопротивлений.
- Ну, - мрачно сказал пес. - Что я говорил.
- Ты говорил, что он лопнул, а он лопнул только сейчас.
- Я сказал, что он лопнул, и он лопнул.
- Но ты должен был сказать не "он лопнул", а "он лопнет".
- Но он же больше не лопнет, он уже лопнул, а я так и сказал, что он
лопнул.
- Я не знаю, может он еще раз лопнет, - Ампер с сомненьем посмотрел
на телевизор, - но тогда он еще не лопнул.
- Когда "тогда"? - спросил пес.
"На редкость глупый пес", - подумал Ампер, а вслух ответил:
- "Тогда" - это в то время, когда я пришел.
- А что такое "то время"?
- А что такое время вообще? - Ампер сел в кресло и глубоко задумался.
- Время - это "сейчас", - необычно гулко сказал пес и Ампер подумал:
"Как это мудро!"
Кто-то высунулся из-за диванной подушки и раздраженно зашептал псу:
- Кончай!
- Сейчас, - сказал пес, виляя хвостом. - Я только его зациклю. А? Как
ты думаешь?
- Кончай, я тебе говорю!
Пес бросился на Ампера и прокусил ему горло. Ампер убил пса и
встревоженно потрогал кадык - тот висел на одной коже. Придерживая кадык,
Ампер спросил:
- А где Зена?
Кто-то из-за диванной подушки ответил:
- Зены дома нету. Вы куда звоните?
Ампер не поверил и решил схитрить.
- Скажите, что Ампер заходил. До свидания.
- Его тоже дома нету. Это учреждение.
- До свидания.
- Ничего, - нетерпеливо сказал кто-то из-за диванной подушки и
положил трубку.
Ампер притаился в кресле.

- Ушел? - осторожно спросил голос из-за диванной подушки.
- Не знаю, - сказал пес. - Меня убили. Я, наверное, скоро умру.
- Скажите пожалуйста, он умрет? - спросила Зена, которая конечно же
была здесь, только в соседней комнате. - Смотрите на него все. Ему себя
жалко!
На пса действительно было жалко смотреть. Он положил морду на
вытянутые лапы и плакал, дрожа всем телом.
- Как не стыдно! - сказала Зена.
Пес всхлипнул и отвернулся.
Ампер сделал глубокий вздох и сказал:
- Зена!
Зена повернулась к нему, удивленно вскинув брови, спросила:
- А ты как здесь оказался?
- Я к тебе пришел.
- Я ему говорил-говорил, - сказал кто-то из-за диванной подушки, а он
все не слушает. Спрятался вот. Шарика нашего кокнул.
Ампер потрогал кадык. Тот совсем не держался, и чтобы он вовсе не
потерялся, Ампер просто оторвал его с порядочным куском кожи, которая
полосой потянулась за кадыком и еще неизвестно, сколько бы она так
тянулась, если бы Ампер не придержал бы ее пальцем на груди и не дернул бы
посильнее. Он намотал кожу на кадык и спрятал его в пустую пачку из-под
сигарет.
- Я к тебе, Зена, - сказал просительно Ампер. - Все по тому же
вопросу.
- Тогда пошли. - Зена взяла его за руку и потянула из кресла.
- Нет, Зена, ты меня не поняла. Я...
- Пошли, пошли...
- И ничего тут... - сказал голос из-за диванной подушки.
Они очутились на улице, которая теперь представляла собой спуск к
морю. Вдоль берега по песчаному пляжу проходила телефонная линия. На
проводах, сколько хватало глаз, сушилось белье - простыни, полотенца,
ночные рубашки, комбинации. Ветер яростно их трепал, но это был какой-то
чужой ветер, так как воздух был неподвижен. Огромный бюстгальтер, размером
со штору, вдруг оторвался и быстро уменьшаясь, помчался к горизонту. Они
подошли к самой воде и ступили на мост, очень похожий на Крымский, только
несоизмеримо длиннее - Ампер знал, что он тянется почти до
противоположного берега.
Они долго шли одни, не разговаривая и не глядя друг на друга, а потом
их стали обгонять люди. Люди встревоженно переговаривались и вдруг Ампер
услышал крик:
- Кто-то украл министерский бюстгальтер!
Люди стали переговариваться громче, но совершенно нечленораздельно,
они жестикулировали отчаянно и страстно. Ампер подумал: "Как итальянцы" -
и сразу понял, что да, это действительно итальянцы.
- Куэль джорно, - услышал он, - ла мья рагадза эс партитура! -
подумал Ампер, как все остановились и посмотрели на него. Как всегда,
когда он становился центром внимания, он вдруг почувствовал, что кроме
пижамной куртки на нем ничего нет, и ощутил некоторую неловкость.
- Какая ерунда! - сказала вдруг Зена. - Пошли дальше. Он, видите ли,
голый, вот чепуха какая!
- Но подумай, Зена! - сказал Ампер. - Это ведь неудобно. На меня все
смотрят.
- Смотрят на него, - зло прошипела Зена. - тоже мне, цац!
- Смотрите, смотрите! - раздались крики. - Это он украл министерский
бюстгальтер!
Ампер хотел сказать, что бюстгальтер унесло ветром, что он здесь не
при чем, но не мог выговорить не слова. Он хотел бежать, но Зена крепко
его держала и тащила за собой, хотя на самом деле они находились на одном
месте.
- Он и голый к тому же. Какая наглость!
- Сейчас тебя убьют, - шепнул ему на ухо внезапно появившийся пес, -
это я их привел.
Ампер потрогал карманы куртки и с ужасом понял, что кадыка нет.
- Зена! - крикнул он, но вместо Зены уже кто-то другой тащил его за
руку, упрямо отворачивая лицо.
- Эй, - сказал Ампер, - что же ты? Меня же убьют сейчас!
- Угу-м, - сказал кто его держал голосом из-за диванной подушки.
- А где Зена?
- Нету Зены. Я же говорил - проснулась она.
Толпа надвигалась на Ампера, а он подумал: "как жаль, что Зена
проснулась, каждый раз, когда она просыпается, у меня возникает чувство,
будто я теряю ее навсегда, и мы никогда не сможем с ней сделать то, что
давно уже решили сделать. Но каждый раз она, как чудо, появляется снова, и
вместе с ней появляется надежда."
Николай Сергеич вышел из толпы, подошел к Амперу и постучал его
согнутым пальцем по груди.

- Ампер, так значит это вы украли министерский бюстгальтер? - спросил
он на чистом итальянском языке, но Ампер его прекрасно понял.
- Нет, Николай Сергеич, - сказал Ампер, удивляясь про себя, что он
делает (хорошо хоть Зена проснулась). - Представляете, ветер взял и унес.
- Шутки шутим? - спросил Николай Сергеич, и внезапно приблизил свое
лицо к Амперу так, что оно заполнило все его поле зрения, хотя казалось,
что оно далеко-далеко, что оно просто такое огромное.
- Пошли скорее, - потянул его кто-то с голосом из-за диванной
подушки. - Опоздаем.
- Знаете, Ампер, что за такие штучки бывает, - дышал ему в лицо
страшный Николай Сергеич. - Лучше сразу отдайте.
Мост качался, как веревочный, итальянцы кричали и требовали
министерский бюстгальтер. У Ампера отнялись от страха ноги, потом он вдруг
понял, что никакой это не Николай Сергеич, откуда ему здесь взяться, что
это просто пес, которого он убил.
Ампер схватил пса за лацканы и зарычал, пытаясь перекричать шум
толпы:
- Отдай кадык, сволочь!
- Но-но! - сказал пес. - Только без рук! Ишь ты, кадык ему подавай.
Верни бюстгальтер, убийца!
При этом слове толпа замолчала и подалась назад.
- Люди добрые! - надсадно заорал пес. - Что это делается? Убийца,
политический преступник, секс-маньяк, можно сказать, ходит тут, понимаете,
среди нас и хоть бы хны! Судить его!
- Судить! Судить его! - заворочалось в толпе. Ампера схватили и
понесли. Он еще хотел что-то объяснить, оправдаться, но его не слушали и
скоро он замолчал. Небо было синим до боли, до восторга, а посредине
медленно плыла маленькая черная точка.
Наконец, толпа остановилась, Ампера грубо бросили на землю и едва он
успел взглянуть на окружающее его нескончаемое поле, как его втащили в
маленький сарай.
Ампер сидел в сарае и ждал смерти. Кроме того, в сарае находилось еще
человек десять и их тоже должны были сейчас расстрелять.
- Кто последний? - спросил Ампер.
- Я, - ответил высокий человек с конической лысиной и пушистой
эспаньолкой.
- Я за вами.
Минут пять все молчали. Одни нервно прохаживались, другие сидели на
полу, покрытым соломой из-за которой проглядывал паркет, а один человек
стоял, согнувшись у двери и покачивался, закрывая лицо острыми локтями.
Потом дверь открылась и в сарай заглянул человек в эсэсовской форме.
- Следующий! - резко сказал он.
Человек, стоявший у двери, вздрогнул и быстро вышел. Эсэсовец
просунул голову в сарай, внимательно оглядел всех и, увидев Ампера,
понимающе улыбнулся. Дверь захлопнулась с земляным стуком. Через минуту до
них донеслась отрывистая немецкая речь, а потом голос из-за диванной
подушки крикнул:
- Именем короля! Пли!
Раздался винтовочный залп.
- Почему "короля"? Почему "короля"? - засуетился Ампер.
- Ах, да не все ли теперь равно? - поморщился человек с эспаньолкой.
- Э, нет, позвольте, - прицепился к нему маленький толстячок с
испуганными глазами. - Как это все равно? Нет, отнюдь не все равно. Здесь
заключается такая, я бы сказал, методологическая оплошность, здесь
попахивает экзистенциалистической пропагандой, а это уже подсудно. Я сам
бывший адвокат, я этого так не оставлю. Они у меня попляшут.
Снова открылась дверь и эсэсовец, глядя на толстячка в упор, сказал:
- Следующий!
Толстячок помертвел, оглянулся на эсэсовца и прошептал:
- Я сейчас. Сейчас. Минуточку. Это, знаете ли, уголовно наказуемое
дело, - продолжал он с истерическим азартом. - Сколько их горело из-за
таких вот словечек...
- Ну? - поторопил эсэсовец.
- Ах, да погодите же вы! - заторопился толстячок. - Не видите, я
занят. Так я говорю, что таких случаев...
- Пошивеливайся, жирьрест! - в голосе немца послышалась угроза. -
Прром-со-сиська!
И уже на бегу толстячок обернулся, махнул Амперу рукой и крикнул:
- Я писать буду! Прокурору!
И опять все смолкло, и опять послышалась немецкая речь и опять голос
из-за диванной подушки крикнул:
- Именем короля!
- Я буду жа... - всхлипнул было толстячок в паузу и тут раздалось:
"Пли!" и залп заглушил его крики.
- Следующий!

Еще кто-то покорно вышел в распахнутую дверь.
- Следующий!
Человек, сидевший рядом с Ампером, вздрогнул, жалобно взглянул на
эсэсовца и рванулся к выходу, как к избавлению.
По мере того, как подходила его очередь, Ампера все больше и больше
охватывал ужас. "Даже здесь никто за мной не занимает, вот досада какая" -
и в этот момент увели лысого с эспаньолкой. Оставшись один, Ампер побежал
к двери и сквозь широкую щель попытался увидеть процедуру расстрела. Но
ничего не было видно, кроме куска желтого поля.
Вот и все. И никого передо мной. И никто не загораживает меня от
смерти. И не убежишь, и не пожалуешься, и не выпросишь ничего.
Кончилась речь. Голос из-за диванной подушки устало прогудел:
- Именем короля! Давай, в общем...
Лысый истошно закричал, раздался одиночный выстрел и все стихло.
- Теперь меня. Господи! - сказал вслух Ампер. - И прятаться некуда.
Господи! Сейчас же меня убивать будут!!!
Дверь отворилась. Эсэсовец посмотрел на него и спросил:
- Все? Больше никого?
- Тут передо мною занимал один гражданин в зеленом плаще. Он куда-то
вышел. Обещал подойти, - залебезил Ампер.
- А, - протянул эсэсовец, - ну, значит, подойдет.
- Так я подожду? - с истерической надеждой спросил Ампер.
Эсэсовец хитро прищурился:
- Не придуривайся, парень. Давай, давай, шнелле!
Они вышли в поле. Ампера поставили перед шеренгой немецких солдат, он
еще успел заметить, что ни одного трупа вокруг не видно, а потом эсэсовец
начал речь, которую Ампер знал наизусть, но не понимал.
"Я потому знаю эту речь, что много раз слышал ее раньше, - думал он,
- ничего страшного, новое - это старое".
Но речь, к отчаянию Ампера, тоже кончилась. Кто-то, стоявший рядом с
ним, набрал в грудь воздуху и все пропало.
- Надо же, - сказал эсэсовец, - проснулся!
- Жалко, - протянул Эльменгенайло. - Я все равно до него доберусь. Он
пса нашего кокнул. И чего это Зена с ним миндальничает?
- Чего? А это видел? - сказала Зена. - Брысь под подушку!
- У них любовь. - сказал пес.
- Молчи, скот, она только меня любит, правда, Зена? Ладно, ладно, и
пошутить нельзя, - сказал Эльменгенайло, прячась под подушку. Немного
погодя, он снова оттуда вылез. - Сыро здесь. И клопы.
- Сам ты клоп, - сказала Зена. - Я пошла. Сидите здесь и никуда не
выходите.
- А вдруг еще кто-нибудь придет и меня убьет! - захныкал пес. - Я
этого не переживу.
- Не сахарный, не растаешь. - Зена хлопнула дверью, села в трамвай и
поехала на работу. В трамвае была давка и минуты через две к ней прижался
какой-то носатый парень. Он жадно ее обшарил и запустил руку под блузку.
- Ну-ка! - Сказала Зена.
- А чего такое? - парень торопливо отстегивал бюстгальтер.
- Говорят тебе, отстань!
- Не могу, - сказал парень, сжимая ей левую грудь. - Людей много.
Давка.
Рука была потная и противная. Зена схватила ее и дернула вниз, но
рука тут же возвратилась на место.
- Пойдем, - шепнул парень.
- Ну, черт с тобой! Только быстро.
- Я мигом, - обрадовался он и потащил ее на сиденье. Несмотря на
давку, сиденье пустовало.
- Отвернись! - сказала Зена, и когда парень послушно отвернулся,
сняла блузку и легла на сиденье, которое оказалось широким и длинным, как
двухспальная кровать.
- Можно! - парень с трудом держался на месте, его настойчиво
отталкивали к передней двери и ругали со всех сторон, что он загораживает
проход.
- Что стоишь как пень! Давно уже можно.
Парень медленно повернулся, и когда увидел грудь Зены, то лицо его
расплылось в предельно идиотскую гримасу блаженства. Он осторожно протянул
к ней руку.
- Ну, чего ты тянешь?! Мне сходить скоро! - Зена начала злиться.
- Сейчас, сейчас, - парень целомудренно зажмурился и указательным
пальцем коснулся ее соска. По всему его телу прошла судорога, глаза широко
раскрылись, и... он проснулся.
- Вот идиот, - сказала Зена, пододвигаясь и давая место толстой
женщине с сумками. - В самый такой момент взял и проснулся.
- Только что здесь стоял человек! - сказал старик на весь вагон. На
рукаве у старика чернела повязка. - Я сам лично видел его, и все его
видели.

Никто не ответил. Старик взбудораженно повертелся на месте.
- Товарищ, - дернул он за рукав соседа, длинного нескладного человека
лет сорока, углубившегося в газету. - То-ва-рищ! Я к вам обращаюсь.
Человек дернул плечом, но ничего не ответил.
- Да что ж это такое! - занервничал старик. - Товарищ! Товарищ! Вы
меня слышите или вы меня не слышите?!
- Ну что пристал к человеку, - сказала женщина с сумками. - Видишь,
читает. Может, он деньги выиграл.
- А может быть, он шпион? А? - наклонившись к ней, быстро зашептал
старик. - Может быть, он по-русски не понимает Вот здесь юноша только что
стоял. Тоже иностранец. Еврей, наверное. Стоял, стоял, а потом пропал.
Неспроста все это. Я здесь с утра стою, а он все газету читает, и все на
одной странице. Неспроста, ох, неспроста это, милая девушка.
- Да какая я тебе девушка, охальник! - заблажила женщина. - Я уже
второго мужа схоронила. Девушка! Я тебе ряху-то умою за слова за такие!
Старик плюнул в сердцах и отвернулся к человеку с газетой.
- Да ты чего плюешься-то, ты чего рожей-то своей паскудной плюешься!
Я тебе не урна, чтоб на меня плеваться. Слышь ты, с газетой, ты ему скажи,
дружку своему, что в трамваях нельзя плеваться, а то я ему так плюну,
забудет, где сидеть! Моду взял плеваться!
Человек сложил газету, сунул ее в карман и сказал:
- Билетики попрошу, граждане!
В трамвае сразу стало пусто.
Женщина с сумками ойкнула и замерла с выпученными глазами. После
минуты томительной тишины, она как-то опала, скривилась и проскрипела:
- Говорили шпион, а он "билетики".
- Билетик ваш попрошу, гражданка. - Контролер вытянул длинную шею и
повис над женщиной с сумками.
- Ты понимаешь, что он говорит? - обратилась та к Зене.
Зена вдруг вспомнила, что она тоже не взяла билета, и полезла в
сумочку за рублем. Но там было пусто.
- Гражданка! - терпеливо повторил контролер. - Люди ждут.
- А я вот сейчас милицию позову, - взорвалась тетка. - Я всем
расскажу какой ты есть контролер и что это ты за газеты в трамваях читаешь
и к девушкам чего пристаешь. Глядите все, - заорала она, - он женщину
оскорбляет! Он у нее блузку снял и под лифчиком билеты свои ищет! Фулиган!
Контролер коротко размахнулся и ударил тетку в висок.
- Эп! - сказала она, падая на пол.
- Так! Теперь у вас попрошу билетик.
У контролера было страшное синее лицо, напоминающее маску Фантомаса.
- У меня нет билетика, - сказала Зена.
- Чудесненько. Придется рубль...
- Рубля тоже нет.
Тогда пройдемте. Сюда, пожалуйста, - он уступил Зене дорогу и пошел
за ней, волоча тетку за ногу.
Трамвай был на удивление длинным. Они прошли мимо буфета, повернули
за угол, миновали парикмахерскую с зеркальными окнами и остановились перед
огромным парадным входом с колоннами, на которых висел длинный красный
транспарант "Милиция".
- Сюда проходите, - сказал страшный контролер, вытирая пот с лица. -
Уф, какая тетя тяжелая.
Внезапно Зена прыгнула в сторону и побежала.
- Сто-о-ой! - закричал контролер. - Стой, тебе говорят!
А Зена бежала, не останавливаясь. В ушах свистел ветер, мелькали
рекламы, люди, магазины, кровати... Она выбежала на сонную набережную и
только тут обернулась. Метрах в трехстах позади, гулко топая, бежал
контролер. От напряжения он увеличился в размере, стал просто огромным. Он
бежал гигантскими шагами, и, конечно, уже давно бы нагнал Зену, если бы не
тетка, которую он тащил за ногу. Тетка визжала и рукой, свободной от
сумок, хваталась за столбы.
Зена заметалась по набережной и вдруг услышала призывно-свистящее:
- Сюда!
"Ампер!" - мелькнуло у нее.
Но это был не Ампер. Это старик с повязкой на рукаве выглядывал из
небольшой дверцы в красной кирпичной стене и манил ее длинным узловатым
пальцем. Над дверцей горела синяя лампочка и освещала надпись "Запасный
выход".
Зена кинулась к двери, и они на полном ходу выскочили из трамвая. Но
и здесь была точно такая же набережная, и точно так же на нее бежал
контролер, держа за ногу женщину с сумками.
- В воду! Скорее! - крикнул старик, и они бросились в воду.
- Ныряй за мной! - приказал старик и, зажав пальцами нос, глаза и
уши, погрузился в воду. Зена нырнула за ним. В каменной кладке берега она
увидела расплывчатую черную дыру, в которую медленно втягивались ноги ее
спутника. Зена вплыла в эту трубу, и сразу стало абсолютно темно.

Натыкаясь на каменные стены, она поняла, что попала в длинный коридор, и
поплыла по нему. Потом вода стала светлеть, и Зена смогла разглядеть, куда
попала. То, что она считала прямым коридором, оказалось запутанным
лабиринтом со множеством ответвлений. "Надо плыть по правилу правой руки"
- подумала Зена, и тут же почувствовала, что задыхается. Тогда она
рванулась в первую попавшуюся дыру, и, отталкиваясь от стенок, быстро
поплыла вперед. В глазах темнело, страшно хотелось глотнуть воздуха,
сильно и тревожно колотилось сердце. А когда она поняла, что сейчас
захлебнется, вдруг увидела руку, свисавшую сверху. Зена вцепилась в нее м
в следующую секунду уже лежала на земле и никак не могла надышаться. Она
лежала в маленькой комнате без дверей и окон, а около нее на корточках
сидел старик с черной повязкой на рукаве.
- Ну вот, - говорил он, - ну вот. Вот и все, милая. Вот и все,
дорогуша. Теперь поговорим.
И тон его был чрезвычайно зловещим.
Ампер плыл вдоль тротуара и думал о Зене. Длинные кисти его
худощавых, аскетических рук жили как бы отдельно от туловища - все тело
было спокойно, а они то нервно перебирали коралловые четки, то, напрягаясь
страшно, пиками втыкались в пролетающих птиц, черных, косматых и каких-то
расплывчатых. Эти птицы принадлежали к клану вещей и существ, боящихся
пристального взгляда.
Как только Ампер подумал, что пора бы уже появиться и дому Зены, как
тут же он появился на повороте, покосившийся особняк, обросший тиной и
ракушками.
Ампер взлетел на крыльцо и позвонил. Дверь открыл пес.
- Слушай, ты не знаешь, где Зена? - спросил пес жалобным тоном.
- Нет, сказал Ампер, - я просто пришел телевизор починить.
- Телевизор, телевизор, - проворчал пес. - Тут Зена пропала, а он
"телевизор".
- Но ты же сам говорил, что у вас телевизор лопнул...
- Не твоего ума дело, - сказал пес понуро. - У нас Зена куда-то
пропала.
- Так он лопнул или не лопнул? - теряя терпение, спросил Ампер.
- А ну, тебя к черту! Нет у нас никакого телевизора.
- А ну-ка, пусти!
Ампер отодвинул пса в сторону и прошел в гостиную.
Посреди обеденного стола стоял телевизор.
- И не стыдно, - сказал Ампер, - как только разговор о телевизоре,
так ты сразу начинаешь врать. Вот же он!
Пес посмотрел на телевизор.
- Телевизор здесь, а Зены нет, - устало проговорил он.
- Нету Зены, - грустно сказал Эльменгенайло, ворочаясь под диванной
подушкой, - и не звонила и не заходила...
- Погоди, - сказал Ампер, - сначала телевизор.
Он подошел и нажал на кнопку включения. Телевизор дернулся, погудел и
затих.
- Не заводится он, - сказал Эльменгенайло. - У нас теперь света тоже
нету. Выключили.
- Та-ак. Ну-ну. - Ампер выразительно завел глаза. - Порядочки! Что
делать дальше будем?
- Пошли искать, - безнадежно сказал пес.
- Ничего не знаю, - сказал Эльменгенайло. - Мне за подушкой сидеть
приказано.
- Ну и сиди, клоп тараканный! - рявкнул пес. - А мы пойдем. Правда,
Ампер Лександрыч?
- Пошли. - Ампер с грустью взглянул на свое любимое кресло и
направился к двери.
Они спустились к морю, только теперь моря не было, а была река, и
куда-то пропали телеграфные столбы. Между двух хилых березок была натянута
веревка и на ней уныло полоскались два полотенца.
Покричали Зену, но никто не ответил.
Повернули обратно. Прошли мимо пивной.
- Зайдем? - предложил пес. - Я угощаю. Может быть Зену встретим.
Они вошли в пивную и первое, что увидел Ампер, была Зена. Она стояла
за прилавком в белой шапочке и протирала граненные стаканы.
- Смотри, - сказал Ампер псу. - Зена.
- Это не та Зена.
- Ну как же не та? - растерялся Ампер. - Да не может этого быть. Что
я Зену не знаю, что ли?
Он подошел к прилавку.
- Зена, здравствуй!
- Привет! - сказала Зена.
- Это ты?
- А кто? Тетя из Маршанска? - заворчала Зена. - Спрашивает еще?

Собаку привел. Что надо?
- Я ж тебе говорил, - сказал пес, - это Зена от первого мужа.
- Зена, ты меня помнишь? - спросил Ампер.
- Брать что будете или как? Некогда мне вас всех тут помнить7
- Два пива.
- Мелочь давайте, - сказала Зена, - у меня сдачи нет.
Они отошли к столику и торопливо выпили пресную теплую жидкость.
Когда они уже собирались выходить, какой-то мужчина взял Ампера за плечо.
- Ты чего тут? - задышал он перегаром.
Ампер посмотрел на мужчину.
- Не понял.
- Я говорю, чего к моей жене пристаешь?
- Ты дай ему, дай как следует, - закричала Зена через весь зал.
- Вот что парень, - сказал мужчина, - вали-ка ты отсюда, и чтоб я
тебя здесь больше не видел.
- Интер-ресно, - сказал пес, оттирая Ампера, - дядя ты собак боишься?
- Пса убери, я тебя сейчас бить буду, - сказал мужчина Амперу.
- И бешеных собак тоже не боишься? - спросил пес.
Шерсть на загривке у него стала дыбом, в глазах появилось багровое
пламя, с морды капали клочья пены.
- Убери пса, гад! - заорал мужчина, отскакивая.
Пес встал на задние лапы и сгорбился. В передней лапе у него появился
нож с голубым лезвием.
- Может ты еще ментов позовешь, фраер? - мужчина прилип к стене,
завороженно глядя на нож.
Пес наступал, мелко пританцовывая.
- И как же, дядя, я люблю эти мелкие удовольствия, - смачно
приговаривал он. - Прям, как выпью кружку, как залудят чего-нибудь
покрепче, нет мне в жизни большего счастья, как перышком щекотать. Хищник
я.
- Друг мой, - умильно сказал мужчина дрожащим голосом, - уберите вашу
собачку.
- Во как мы заговорили, - сказал пес, - не любим острых ощущений.
Хлипкие мы.
- Слушай, - сказал Ампер псу, - как тебя там? Хватит. Пошли уже. Ну
его.
- Эй, вы там! - крикнула Зена. - Давайте отсюда. Мне еще здесь драк
не хватало.
- Погоди, - сказал пес Амперу. - Я его сейчас. - Он уже подошел
вплотную к мужчине. - Ну-ка, ты, рубашку на пузе расстегни. Попорчу.
- Не на... Не надо! Ну, я вас прошу, - бормотал мужчина, вжимаясь в
стену, - я все скажу. Только не надо!
- Скажешь? - пес расстегнул пуговицу на рубашке мужчины и приставил
нож острием к пупку.
- В-в-все скажу, - заторопился тот.
- Где Зена?
- Ка-ка-кая Зена?
- Ах, не знаешь...
- Знаю! - взвизгнул мужчина.
- Ну?
- Она на территории.
Пес недоверчиво хмыкнул, но нож опустил.
- Точно?
- Ну, я же вам говорю, - забожился мужчина. - Там она. Там!
- А если врешь?
- Так вы с ней сами поговорить можете. По телевизору.
- Ну, гляди, фраер, - сказал пес, - если врешь...
- Ой, ну да что вы! - сказал мужчина. - Чтоб я вам...
- Ладно, - оборвал его пес и повернулся к Амперу, - пошли домой.
Телевизор смотреть.
Зена вышла из-за прилавка, вытерла руки о передник, подошла к мужчине
и звонко хлопнула его по щеке.
- Зеночка, я тебе все объясню...
Ампер и пес вышли на улицу. Там царило всеобщее оживление. Какие-то
люди, одетые на манер средневековых принцев таскали огромные камни и
укладывали их поперек мостовой.
- Что творим, мужики? - спросил Ампер.
- Баррикаду строим, не видишь. - Сказал запыхавшийся принц, похожий
на Юрку Зверева из типографии.
- А зачем? Революция что-ли какая?
- "Ре-во-лю-ция", - протянул принц, - Тут важное дело. Видал, как
Время бежит?
- Видал, - сказал пес.
- А ты не встревай. Тебе вообще тут не положено, - сказал принц,
похожий на Юрку, - псы до шестнадцати лет не допускаются. Ты лучше не
гавкай.

Пес обиделся, но из любопытства решил сдержаться.
- Я говорю, - продолжал принц, - Время бежит. А вот мы хотим, чтобы
оно постояло. Пусть отдохнет, правда?
- Интересно, - сказал Ампер, - а мне можно?
- А чего ж? Давай!
- Эй, товарищ, - сказал пес, - вы тут Зену случайно не видели? Не
пробегала?
- Нет, это точно, как говорящий пес, так болтун. Это что ж закон
такой? - сказал принц, похожий на Юрку, поправил пыльное жабо и побежал за
новым камнем.
Баррикада получилась добротная, высотой в человеческий рост и
толщиной в метр.
- Все. Шабаш, ребята, - сказал другой принц, на Юрку совсем не
похожий, а похожий на Александру Петровну из первого отдела. - Теперь
будем сидеть и ждать когда придет Время.
Время не заставило себя ждать. Сначала раздалось отдаленное
громыхание, потом из-за угла появилась клешня, потом еще, и, наконец, они
увидели все Время. Целиком. Зрелище было не столько страшное, сколько
противное.
- То-овсь! - раздалась команда.
Ампер пошарил глазами в поисках оружия, но ничего не нашел и схватил
булыжник. Пес возбужденно отирался возле него и спрашивал, дергая за
рукав:
- Это Время такое, да?
- Пли!!!
Ампер оттолкнул пса и бросил булыжник в морду приближающегося
чудовища. Время, осыпанное градом стрел, остановилось, мотая безглазой
мордой.
- Пли!!!
- Именем короля! - добавил Эльменгенайло, появляясь откуда-то сзади.
Качая впившимися стрелами, Время медленно поползло вперед.
- Нет, ребята, так не пойдет, - сказал пес, и перепрыгнув через
баррикаду бросился на чудовище.
Пес вцепился в горло Времени и после первого же укуса из раны
чудовища хлынула черная жидкость и Время остановилось и закричало. Из-за
баррикады снова полетели стрелы. Одна из них попала в пса, он кувыркаясь
полетел на мостовую и сдох.
- Ну, как ты? - спросил Ампер, наклоняясь к нему.
- Я так и знал, так и знал! - сказал пес. - В общем, все. я умер.
Увидишь Зену, передай ей привет. Скажи... - глаза его остекленели, он
вытянулся и сдох еще раз.
Один из принцев радостно хлопнул Ампера по спине:
- Нет, ты понял? Уже двадцать минут, а оно не с места.
- Двадцать минут, - сказал Ампер. - Целых двадцать минут! Значит,
Время все-таки идет. А чего же мы тогда остановили?
Чудовище стояло, покачиваясь на кончиках клешней, потом тело его
подогнулось и со страшным грохотом оно рухнуло на мостовую. Затем подняло
вверх окровавленное рыло и прошептало:
- Нас много. Всех не переостанавливаешь...
Ампер оглянулся. По парку, по соседним улицам, по площадям, медленно
колыхались, брели сотни чудовищ. Принцы замерли в растерянности, а потом,
тот, что был похож на Александру Петровну, сказал:
- Ребята, чье же это мы Время убили?
- Н-да, - сказал Эльменгенайло. - И песика загубили. Жалко собачку.
Ну, я пошел.
И когда они подошли к тому углу, из-за которого вышло Время, сзади
послышался голос пса:
- Меня подождите.
Пес брел за ними понуро и все время вздыхал.
- Эль! - сказал он. - Слыхал новость?
- Нет, а что такое?
- Меня снова убили. Я же им помог, а меня же и убили. А какой я был
молодой и красивый! Можно бы жить да жить.
- Сквозь годы мчась... - сказал Эльменгенайло.
- Шутишь, - спросил пес. - Поглядел бы я на тебя когда бы тебя убили.
- Ну и что, подумаешь, делов-то! - бросил Эльменгенайло.
- Я бы на тебя бы посмотрел, как бы ты тогда шутил, - ныл пес.
Они вошли в дом. Эльменгенайло долго возился с ключами, открыл,
наконец дверь и пропустил Ампера вперед.
- Ну, я включаю, - сказал Ампер.
- Гляди не лопни его, - простонал пес, укладываясь в кресло.
- Не каркай. - Ампер зажмурился и решительным жестом нажал на кнопку
включения.
Телевизор мягко включился. На экране средневековые принцы строили
баррикаду.

- Эй, вы, что тут делаете? - спросил Ампер.
Принц, очень похожий неизвестно на кого, положив камень на мостовую,
вытер пот со лба и повернулся к Амперу.
- Время хотим остановить. Чем спрашивать, помог бы. Сейчас оно
придет.
- Вы что-то перепутали, - сказал Ампер. - Это уже было.
- Брось, - сказал принц, - давай к нам. Сейчас начнется.
- Вот что, парни, - сказал Эльменгенайло, - шли бы вы куда-нибудь в
другой телевизор. Нам с Зеной поговорить нужно.
- Выключи! Выключи его сейчас же! - заорал пес с кресла. - Сейчас
меня опять убивать будут!
- Как хотите. - принц махнул рукой и отвернулся.
- Идет, идет! - закричали все.
И действительно, Ампер услышал уже знакомый грохот приближающегося
Времени.
- Хоть звук уберите! - взвизгнул пес. - Как людей прошу!
Ампер выключил звук и наступила мертвая тишина, но в этой тишине еще
громче, еще отчетливее слышалось громыхание приближающегося Времени. Пес
разевал рот в крике, Эльменгенайло что-то доказывал, но ничего не было
слышно, кроме этого громыхания.
Принцы замерли, припав к баррикаде. Грохот стих, и из-за угла
осторожно выглянула Зена.
- Вот оно, настоящее Время, - сказал кто-то из принцев.
- Зена! - закричал Ампер, но звук был выключен и никто не услышал
крика. Он снова включил громкость.
- Зена! Стой! Не ходи! Эй, вы там не стреляйте! Это не Время!
- Много ты понимаешь! - сказал принц, похожий непонятно на кого. -
То-овсь!
Пес молнией влетел в телевизор и вцепился в шею принца. Тот закричал
тонким голосом и началась свалка. В это время из-за угла вышла Зена. За
ней, нагнувшись в полупоклоне, семенил старичок с черной повязкой на
рукаве.
Брезгливо приподняв юбку кончиками пальцев, Зена вскочила на
баррикаду, спрыгнула вниз, и не обращая внимания на своего спутника,
который замешкался по другую сторону, приблизилась к Амперу.
- Где ты шлялся? - спросила она.
- Это я-то шлялся. - Обиделся Ампер. - Мы тебя искали-искали, а ты
тут хаханьки с посторонними мужчинами.
- Это он про меня, - с удовольствием вставил старик с черной повязкой
на рукаве. Он уже вскарабкался на баррикаду и теперь пытался с нее слезть.
- Это он меня посторонним мужчиной называет. Хамло.
- Помолчите, пожалуйста, я не с вами разговариваю, - сказал Ампер. -
Зена, как ты могла? Мы все тебя ищем-ищем...
- Ты тоже искал? - строго спросила Зена Эльменгенайло.
- Что ты, что ты? - испугался тот. - Я под подушкой сидел.
- Врешь.
- Ну совсем немножко, - сказал Эльменгенайло. - Всем можно, а мне
нельзя, да?
- И он искал, все мы искали, а ты... - Ампер укоризненно вздохнул. -
Меня даже убили один раз.
- Кого это убили? - вскрикнул пес, выбираясь из свалки (принцы
молчаливо и ожесточенно мутузили друг друга) - Кого это убили? Что же ты
врешь? Его убили! Ха-ха! Это меня убили, я тебе еще привет передавал,
Зеночка.
- Ну, какая разница, - сказал Ампер.
- Ничего себе "какая разница"!
- Все правильно, - сказал Ампер, - ты - это я, и Эльменгенайло - тоже
я. Значит, меня тоже убили.
- Это все, конечно, так, - с язвительной миной сказал пес, - только
убили все-таки меня, а не кого другого. Эль, ты помнишь как тебя убивали?
- Вообще-то нет. - Честно признался Эльменгенайло, - Но раз он
говорит...
- Он тебе наговорит, а ты слушай, - сказала Зена. - Ты зачем меня
искал? Выкладывай, да поскорее, у меня времени нет.
Ампер замялся.
- Да, я... Если ты помнишь, нам с тобой один вопросик надо решить.
- Помню я твой вопросик, - сказала Зена, - ладно, пошли7
- Э, нет, так дела не пойдут, - сказал старик с черной повязкой на
рукаве, подходя к Зене. - А как же я?
- А ты с ними вот разбирайся, - сказала зена, кивнув на дерущихся
принцев.
- Вот как? - сказал старик. - Ну, уж нет. Вы, товарищ, - обратился он
к Амперу, решайте свои вопросики в другом месте и с другой Зеной, а мы
пошли. До свидания. - Он высунул руку из экрана и выключил телевизор.
Телевизор стал пухнуть.

- Сейчас лопнет! - закричал Эльменгенайло. - Спасайся, кто может!
Но телевизор не лопнул. Он надулся до размеров автомобиля и стал
медленно подниматься к потолку. Потолок треснул, в проломе показалось
небо. Ампер схватил за сетевой шнур и его потянуло вверх.
- Выключи его! Выключи! - надрывался Эльменгенайло где-то далеко
внизу.
Телевизор летел теперь на большой высоте, шнур раскачивался, и Ампер
никак не мог подобраться к кнопке выключения. Он лез по шнуру уже
бесконечно долгое время, и за это время с ним произошло такое множество
самых разнообразных событий, что он уже не помнил ни этих событий, ни
того, зачем он так упорно взбирается наверх. Однако, все кончается.
Кончилась и бесконечность, а когда она кончилась, Ампер все-таки добрался
до кнопки и нажал на нее. Тут же открылась дверь и из нее с криком ужаса
вылетела Зена. Ампер едва успел втащить ее в гондолу.
Они летели на высоте семь тысяч метро и температура за бортом
равнялась минус двадцати пяти градусов по Цельсию, но этого не
чувствовалось.
Зена обнимала Ампера и что-то ему рассказывала. Она нежно целовала
его в лицо и говорила, что всегда любит только его, и Ампер с радостью
чувствовал, что это так и есть, а Зена жаловалась, жалела его, потом снова
принималась что-то рассказывать.
Они летели над морем. Море было синим до боли, до восторга, а поперек
моря протянулась длинная-длинная ниточка моста. По мосту медленно плыла
маленькая белая точка.
Владимир ПОКРОВСКИЙ
КВАЗИКЛАССИЧЕСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК
Пройдет время, и мы привыкнем к такому такому полезному, такому
волшебному, такому удивительному изобретению, как копир. Вот чего я боюсь.
Разве могу я в чем-то винить ребят, когда они хлопотали вокруг моего
тела, разможженного почти до пояса пятисоттонным контейнером? Разве можно
хоть в чем-то винить врачей, которые над этим телом колдовали битых три
часа, стараясь спасти ту кроху жизни, которая в нем еще шевелилась? А
когда я умер, и прошли все сроки, во время которых смерть называется
клинической, а врачи все еще не сдавались, все еще на что-то надеялись и в
конце концов победили, ну, может ли быть тут хоть толика преступления?
Конечно они знали, что я на прямой связи с копиром, что, как только я
умру, появится другой, всего на несколько дней моложе, а во всем остальном
точно такой же, как я, они всех нас прекрасно знали, только не думали об
этом, иначе пришлось бы стоять вот так просто и наблюдать, как умирает
тот, которому ты можешь еще помочь. Что же, разве они меня убить должны
были, когда увидели, что копир сработал и появилась на свет точная копия
пострадавшего? Так в чем же, разобъясните мне, пожалуйста, виноваты все
эти люди?
Объективности от меня не ждите. Очень может быть, что все на свете
хорошо, а я просто полчеловека с изуродованным восприятием, ворчу на все,
жалуюсь, ищу, на ком бы свою ущербность сорвать, что кругом виноват только
я сам и никто больше. Но если я виноват, пусть даже и так, ТО В ЧЕМ
ИМЕННО?
Еще ничего не понимая, на интуиции, он вошел в операционную, где люди
и машины с упорством, достойным лучшего применения, бились за мою никому
не нужную жизнь, рядом с ним, за его плечом, убивались ребята; их,
конечно, никого не пускали в стерильную зону, им ничего не было видно,
только спины врачей и глыбы приборов, они кляли себя последними словами,
потели и утирались рукавами рабочих курток, мои ребята, друзья мои, раньше
мои, а теперь "и мои тоже".
Борис, двойник мой, мучился вместе со мной. Наша идентичность привела
к резонансу психополей, возникла сильнейшая телепатия: он переживал все
боли, накачивал меня силами, которых мне не хватало, управлял за меня
остатками моего организма... Слег потом на неделю. А зачем?
Мне спасли жизнь и половину тела, да и в ту половину насовали целую
кучу искусственных органов - мочевой пузырь, почки, селезенку, кишечник.
Соорудили биопротез. Бегать в нем сложновато, но я хотя бы ходить смог и
на человека похож стал. О разведке, само собой, и думать запретили, какая
там разведка?
Все трубят - первопроходчики, пионеры... Модная профессия, романтика,
риск, предельное самовыражение. Все так, только слова какие-то... Для нас
это больше. Уход из разведки - как смерть, уж я-то знаю. То, что
происходит вокруг, кажется ничтожным, вся память - там. А хуже всего во
сне: во сне становишься беззащитным, одно и то же снится из ночи в ночь,
причем самая обычная ситуация. Фатомский космопорт и почему-то земное
утро, с облаками, травой, горбиком солнца; идет обычная колготня,
загрузки, заправки, продувки, кто-то космос клянет над поломанным
хордуаром, кто-то стартует, кому-то неправильно выписали путевку, и вот он
бежит к управлению через все поле, а вдогонку ему несутся наши стандартные
шуточки, плоские, но до чего же родные, а мы стоим особо, разведчики,
элита, племя! И я на своем протезе с ними стою. Джафар... Бойл...

Прыгунов... Сашка... Мне нужно поменять скафандр, мой обносился, но каптер
наш, толстяк, тиран и самодур, любимый наш Фокин, ерепенится - говорит, не
дам, слишком часто меняешь, походишь в этом. Да мне плевать, я могу и в
этом, я отлично выспался, рядом - друзья, и так мне хорошо с ними!
А что, говорю, ребята, хорошо бы нам сейчас огоньком погромыхать,
чтоб куда-нибудь вместе.
- Почему нет, - отвечает невозмутимый Джафар, - "Виздом" твой
заправленный, на восьмой площадке соплами притоптывает, путевка есть беги,
пока медкомиссия не хватилась. А мы за тобой.
И я стартую.
После чего просыпаюсь и чуть не плачу. Все люди рано или поздно
взрослеют, одни разведчики остаются детьми. Хотя на их долю приходится
куда больше всяческих неприятностей.
Память играет со мной странные шутки: не помню, кому первому пришла в
голову страшная идея насчет Бориса, то есть, я почти наверняка помню, что
заговорила об этом Зофья, хотя, с другой стороны, такое мог придумать
только я, уж ни в коем случае не она. Мне просто очень хочется иметь к
этому делу как можно меньше отношения. Сны и фантазии - ах, как они
помогают.
Мне надо во всем разобраться.
Один из наших, Сашка, через год погиб на Земле Пещер. Я тогда уже
перебрался на Куулу. Погиб потому, что после случая со мной перестал
пользоваться копиром - это ведь добровольно. Погиб глупо, его сплющило в
вертикальной пещере, есть там такие, как сопливого новичка. Погиб потому,
что привык к копиру, дурак, ему нечего было там делать, вертикали
обследуются автоматами, кто же этого не знает?
А я живу на Куулу, в этой заброшенной дыре, за сотни мегапарсеков от
ближайшего маяка. Но, по крайней мере, здесь нет старых знакомцев. Планета
земного типа, задумана была как общегалактический заповедник, но вот уже
лет пятьдесят он не пополняется. Когда-то здесь произошел генетический
взрыв, и все привезенное зверье погибло, родилась своя фауна, причем
настолько противоестественная и кошмарная, что никто не захотел иметь с
ней дело, даже патобиологи, а уж им-то, казалось бы, дневать тут и
ночевать - нет, не годится им, мы, говорят, и не такое можем. Так что мы
ограничиваемся косвенными наблюдениями и ждем, когда эти твари, наконец,
съедят друг друга и позволят начать серьезную колонизацию планеты.
Зофья молчала, она говорила, что всем довольна, но я-то видел!
Место, где мы живем, пожалуй, единственное на планете, которое
свободно от этой мерзости, но иногда они пробираются в поселок, поэтому
без стоп-ружья у нас выходить не принято. В поселке - единственная
больница, настолько необорудованная, что пересадка аорты здесь уже
проблема.
Она моя жена, вот что странно. Я, безнадежный калека, отхватил себе
такую красавицу, какую и на курортных планетах не сыщешь. Она умница. Она
чудо. Она сказала однажды:
- Ты забиваешь себе голову всякими глупостями. Со мной все в порядке.
Откуда такие мысли?
За мной нужен уход. Одному мне совсем плохо. Она делала все. Правда,
заставляла за это терпеть кой-какие свои недостатки, а у кого их нет? У
нее удивительная способность безмерно страдать по пустякам. С ней никогда
не знаешь, что она в следующий момент выкинет. Потом она все помнит
наоборот, иногда просто обидно. С ней очень непросто, конечно.
Пять лет вместе. Пять лет молчаний и разговоров и целомудренных ласк.
То она, словно девчонка, носилась по дому (у нее был халат с широкими
рукавами. Цветастый. Вечно она этими рукавами за все цеплялась), то
сломается вдруг, сядет, уставится в стол, какую-нибудь мелочь бесцельно
передвигает - не дозовешься. Подражает кому-то, что ли? Я ее ревновал, я и
не подозревал раньше, как может сломать человека ревность. Я бы, честное
слово, простил, если б что-нибудь обнаружил. Но отпускать одну - просто
мука была, даже на полчаса. У нас в поселке почти сплошь мужчины.
Я ничего поделать с собой не мог: таскался за ней в экспедиции,
заново учился управлять вертолетом, снова вспомнил свои таланты стрелка.
Здесь это очень ценится. Ни на шаг от нее не отходил.
И еще. Я всегда чувствовал Бориса-Второго, где бы он ни находился.
Она хотела ребенка. Она не говорила мне, но я и так видел. Да и
прорывалось у нее. В том, как ухаживала за мной, как хотела быть главной -
кого из них к материнству не тянет? А я тоже мечтал о ребенке, неважно -
девочка или мальчик. Сам толком не знаю, почему. С одной стороны...
конечно, конечно!.. Привязать ее хотел, отвлечь от нее мужчин, которые
наседали на нее роями. С другой стороны, просто от нее ребенка хотел, и
для себя тоже хотел, даже неважно от кого. Еще, может, потому, что она
хотела. А самое главное - из-за того, что... ну, какой от меня ребенок? А
искусственный, нам казалось, не то. Вот именно что не из-за ребенка нам
ребенок был нужен.

Мы оба хотели невозможного.
Кому первому это пришло в голову, убейте, не вспомню. Да и не пришло
в голову, не придумалось, не вспомнилось - видно мысль такая сидела
всегда, и в конце концов кто-то сказал слово. Кто, кто...
Я позвал его, и он тут же откликнулся.
- В чем дело? - спросил он по дальней связи.
Я сказал, - приезжай, - а он ответил, - хорошо, - и ни о чем не
спросил.
Я все обдумал. У нас был четкий план. Я разбросал вокруг поселка
жвалы прыщенога, натертые мускусом, с таким расчетом, чтобы, когда вечером
задует в сторону Синих Холмов, запах донесся до гнезд ипритовых пауков.
Составляя план, мы с Зофьей спорили, поправляли друг друга. Говорили
дельные вещи и вещи пустые, мы все время смотрели в стороны, потому что в
тот день взглядом можно было обжечься.
В конце концов наши глаза все-таки встретились, и я сказал:
- Это не может быть серьезно, все, что мы придумали.
Она промолчала, сжавшись.
- Это просто гадко. Она болезненно скривилась чисто мужской гримасой.
Такой я никогда не видел ее, в ней вскрылось на миг настолько чуждое мне,
настолько отвергающее меня, что стало страшно. Потом она прослезилась,
вздохнула с облегчением, горько и радостно головой замотала.
- И правда, давай забудем.
- Конечно! Не могли же мы в самом деле...
Мы радовались, прижимались друг к другу, говорили о том, как нам
хорошо, но тогда уже знали, что обманываем себя, что весь наш план ужасный
мы выполним, и не только из-за ребенка, а еще и потому, что мы так хотим.
Так хотим, именно. Я не могу объяснить, что это было, что-то тяжелое,
темное, в чем мы сами себе не могли признаться. Ненависть, горечь? Не
знаю, не могу объяснить.
И минуты через две мы принялись отшлифовывать план.
Еще она говорила:
- Он может влюбиться в меня.
- Он должен.
- Я хочу сказать - сильно.
- Вряд ли. До тебя я всех любил сильно, только недолго.
- Но теперь ты...
- Я - другое дело.
- Я тоже могу влюбиться.
- Это... это быстро пройдет.
- А если нет?
- Но ведь он - это я!
Даже умнейшие женщины иногда не понимают простых вещей.
Борис прибыл дня через два после моего вызова. Он никак не мог выйти
точно, и нам пришлось встречать его в воздухе. Наш вертолет шел бок о бок
с его разведботом, связь между нами была непривычно сильной, и я опасался,
как бы он не прочел моих мыслей. Но он не читал их, он был простодушно
открыт и ничего выведывать не собирался. Я ему немного завидовал: и тому,
что он летит в разведботе, и тому, что он так открыт. Для меня все это
было недостижимым.
По сравнению с его машиной вертолет выглядел горбатым неухоженным
карликом. Мне трудно было вести полет: я почти целиком ушел в Бориса, в
его мысли, ощущения - я их и забыл-то почти, - а его приборную стенку я
разглядывал с куда большим вниманием, чем свою. Он почувствовал мою тоску
и принял ее, как когда-то принимал мои боли. От благодарности, от теплого
наслаждения, которое принесло его участие, я чуть не раскрылся. Каким же
подонком я себя чувствовал тогда!
Потом была встреча. Мы стояли около дома, и во время процедуры
знакомства я поймал себя на мысли, что с гордостью представляю Зофье
стройность и ловкость моего прежнего тела, а Борису - красоту моей жены.
Он восхищенно смотрел на нее и говорил:
- Я, оказывается, очень хорошо вас знаю. Наверное, через Бориса.
Она краснела, хмурилась и старалась отвести взгляд. Иногда мне очень
жаль бывает, что читать я могу только своего двойника.
Я прекрасно видел, к чему все идет. Я сам этого хотел, но настроения
это не поднимало. Мне было плохо, так плохо, что, даже не будь между нами
связи, он должен был заметить мое состояние. Но он видел только Зофью.
Всегда, с того самого момента, как я познакомился с Зофьей, он слышал мою
любовь к ней, проникался любовью, а теперь я читал его, читал, как
отраженного самого себя, и, знаете, это было больно. Ему казалось, что он
все время тянулся именно к ней. Он ослеп и оглох. А я с трудом
сдерживался.
С минуту мы стояли как в шоке, даже молчали, помнится, затем он
(первый!) собрался, сказал что-то дежурное, и мы вошли в дом. Он всеми
силами старался не думать о ней и не глядеть в ее сторону. Я читал его
легко и свободно, а он ни на чем не мог сосредоточиться.

Ну, здравствуй! Как дела? Депрессия, брат.
(На Землю)
Ты был далеко. Я тосковал.
(А потом он...) Кинсли. Я там не был. Это уже после меня.
Ничего. Просто погости.
Хотя бы и до завтра. Какая страшная была боль!
(Зофья - молодец)
ТАК!
Она тебе понравилась?
Она чудо.
Это естественно. Ведь мы - одно и то же.
Нет!
Нет.
Не обращай внимания.
Я все понимаю.
Я не мог не позвать.
Говорить о разведке. Ради неба, говорить о разведке!!!
Здравствуй.
Что у тебя случилось?
У меня все хорошо. Вот, лечу на Землю.
Мы нашли-таки стоянку на Кинсли.
Чем тебе помочь?
(Как хороша!)
Я знаю. Связь, хотя и слабая, но была.
Кинсли. Из группы Блэкхаунд.
Что для тебя сделать?
Завтра я должен ехать. Меня ждут.
Конечно, побуду.
Да.
Она чудо.
Гм!
Ведь мы - одно и то же.
Уж не ревнуешь ли, брат?
А мне показалось...
Ты не должен был звать меня.
Тебе плохо, я вижу. Что будем делать?
И мы три часа говорили о разведке. Мы говорили о Кинсли, о микробах
Баньоля, мы вспоминали сумасшедший день на Ванитас-А, мы почти все время
говорили вслух (телепатии каждый из нас боялся), Зофья сидела рядом и
задавала удивительно глупые вопросы.
Он почуял мою настороженность, понял - что-то не так, а я закрылся, я
выставил мощный щит из воспоминаний, и он ничего не мог вытянуть из меня.
Он даже морщился от усилий. И стыда. По обычным человеческим нормам нельзя
ведь подглядывать, а мы с Борисом - люди приличные: мы всегда, с самого
детства старались жить по этим самым обычным человеческим нормам, все
время старались, изо всех сил. Но то, что проникало сквозь щит, тревожило
его. Мы вели поединок не врагов, но соперников.
Мной владело необычное ощущение новизны окружающей обстановки. К
моему восприятию примешивалось восприятие двойника, и я словно впервые
увидел нашу гостиную: многочисленные горшочки и кашпо с земными цветами
(последнее увлечение Зофьи); автономный бар, который вышел из моды лет
сорок назад - достался в наследство от прежнего хозяина дома; самодельная
библиотека, моя тайная гордость, унылая, тусклая, никаких других эмоций,
кроме сожаления, у него не вызывающая; окно с переплетом из настоящей
осины, повернутое в тот момент к югу, на вышку Маори, парковку моего
вертолета... Все казалось невыносимо старым и скучным. Вдруг испугало
кресло с брошенным на него домашним протезом - показалось, что там
прячется человек. Изношенный, хромой, чиненый-перечиненый, этот протез
обладал для меня одним существенным преимуществом - мягкими, почти
безболезненными креплениями. Я холил в нем свои свищи осенними вечерами,
после особо трудных отстрелов.
Зофья держалась согласно плану, даже слишком согласно. Была оживлена,
смеялась, кокетничала, обращалась только к Борису. При звуке ее голоса он
оттаивал, на секунду забывал обо мне, но тут же одергивал себя, пытался
замкнуться, скрыть то, что видно было простому глазу.
Даже здесь, даже здесь я с таким трудом выдавливаю из себя правду,
мне не хочется в ней признаваться, я стыжусь ее, я не хочу говорить о том,
до какой степени я тогда был подлецом. В наших краях известно некое зелье,
под названием "невейский порошок", лекарство против какой-то, уж не знаю
какой болезни. Порошок этот обладает любопытным побочным эффектом: он
усиливает влечение. И я Борису подсыпал этой гадости в чай.

Когда я подавал ему чашку, он насторожился. Не то чтобы заподозрил
неладное, просто почуял опасность, так как я не мог скрыть волнение. Он
отпил глоток и больше к чаю не прикасался. Но глотка хватило.
Он сдавался. Он уже не мог скрывать своих чувств, он сидел так, чтобы
все время видеть Зофью. Каждое движение ее тела вгоняло его, а,
следовательно, и меня в краску, он все чаще запинался, все бессвязнее
говорил. У него даже руки дрожали.
Сейчас я вспоминаю эту беседу и вижу, насколько нелепой, насколько
нереальной она была. Двое только что не сошедших с ума мужчин, спрятав
глаза, выжимали из себя никому не нужные фразы. Зофья по инерции
кокетничала, но тоже была в полуобморочном состоянии. Она уже не знала,
что делать, что правильно, а что неправильно, она тянулась к нам обоим
одновременно и не знала, не знала, кому первому дать по физиономии, чтобы
прекратить это взаимное издевательство.
Я даже предположить не могу, чем бы все это кончилось, если бы не
сигнал тревоги.
Как только он отзвенел, запищал вызов и вспыхнул экран телефона.
- Борис, вы дома? - спросил Жозеф, мой сосед, человечек с
искусственным лицом. В нашем поселке множество инвалидов. Жозеф болезненно
вежлив. Он больше трех лет ходил со мной на отстрелы в одном вертолете, а
все на вы. Слово "ты" он не смог бы выговорить даже под пыткой.
- Что случилось? - Я прекрасно знал, что случилось, я чуть не
попался, я подумал о пауке слишком открыто, но Борис не успел уловить - он
вслушивался во внешний разговор, да и лицо Жозефа с непривычки
ошарашивало.
- Я вам не помешал?
- Что случилось?
- Но я вижу - у вас гости! - он не позволил себе вглядеться в Бориса,
сразу отвел глаза, однако удивления скрыть не мог.
- Жозеф, почему тревога?
- О, ничего такого, мадам. Это даже не тревога, а так, небольшая
забота, и я был бы очень признателен вашему мужу...
- Кто? - не вытерпел я.
- Ипритовый паук. О, совсем небольшой паучок, уверяю вас, мы с ним
быстро...
- Жди у вертолета.
- Но у вас гости!
Я выключил телефон, снял со стены стоп-ружье, коротко извинился и
пошел к выходу. Это был тонкий момент. Борис глубоко сидел на крючке, по
моим расчетам он никак не мог оторваться от Зофьи и увязаться за мной, но
в принципе такая опасность существовала, и поэтому надо было спешить, не
давать ему времени на раздумье.
- Что случилось? Может быть, я с тобой?
- Сиди. Я скоро, там ерунда. Минут пять-десять.
Я вышел, заковылял к вертолету, около которого уже вертелся Жозеф.
Через Бориса я видел, как жена принялась объяснять, что произошло.
Нет, я все-таки пойду с ним, - Борис поднялся со стула, но Зофья
тронула его за руку.
- Останьтесь, - сказала она, и вы бы слышали, каким тоном! - Он
прекрасно справится сам.
Он послушно сел рядом и повернул к ней немеющее лицо.
Ипритовый паук - невероятно прожорливая, невероятно плодовитая
всеядная тварь, одно из немногих животных, которым люди позволяют жить на
Куулу в относительно близком соседстве с собой. Он похож на бурдюк
павлиньей расцветки четырьмя лапами и несколькими выхлопными хоботами,
через которые в момент опасности или охоты выстреливается парализующий
газ, для человека безусловно смертельный. Генная память паука, как и всей
фауны Куулу, нестабильна - следствие экологического взрыва, о котором я
уже говорил. На практике это значит, что даже особи одного подвида не
имеют единой анатомии, то есть каждая особь - уникум. У нас поэтому
разрешен только фиксирующий отстрел, который не разрушает тела животного.
Фиксированные туши мы обязаны, видите ли, отсылать на Землю или близкие к
ней центры, другими словами, ждать оказии, а потом уговаривать командира,
который, разумеется, не горит желанием принимать на борт такой
сомнительный груз.
Любимое лакомство ипритового паука - прыщеног в период течки. Он идет
за мускусом, как земной кот за валерьянкой. Его трудно убить. Единственный
жизненно важный центр - мозгожелудок - блуждает по всему телу. Чтобы
попасть в него, нужен немалый опыт. Все зависит от того, какую позу принял
паук перед выстрелом. У меня такой опыт есть.
Нам попался паук, легкий для фиксации - у него было только три
хобота. Сверкая хитиновыми щитками, он мчался прямо на поселок, этакая
скотинка высотой в шесть метров.
Мы надели маски, я поднял ружье и прицелился. В этот раз охота была
для меня трудной: я не мог, да и не хотел сосредотачиваться на пауке, меня
волновало то, что творилось дома. Я слышал неясное бормотание сбивчивых
мыслей своего двойника, чувствовал биение его сердца, вместе с ним
волновался, но слов не слышал. А слышать очень хотел и потому пропустил
момент, когда паук принял позу "роженица", на ходу сбросив яйцо.

- Надо было стрелять, - мягко сказал Жозеф.
- Он промахнулся, - пробормотал Борис.
- Кто? - спросила Зофья.
Мы уничтожили яйцо, догнали паука и помчались вместе с ним дальше.
Он, наконец, заметил нас и угрожающе выставил центральный хобот, самый
толстый. Но близкий запах околдовал его, он несся, не разбирая дороги, от
возбуждения всхрапывая и пуская облачка желтоватого газа. Они сидели
близко, чуть не касаясь друг друга. Когда из-за пригорка вырос поселок,
Зофья снова, теперь уже не маскируя случайностью, дотронулась до Бориса, и
Жозеф спросил:
- Вам плохо?
- Занимайся своим делом!
- Извините.
Паук наткнулся на жвалы прыщенога, принял позу "омега", при которой
мозгожелудок находится в центре тела с вероятностью ноль девяносто два, и
я выстрелил.
- Вы его любите?
- Да. (Теперь остро, остро все слышалось!)
- Он много думает о вас. Я знаю.
- Наверное, это очень неудобно - все время читать чужие мысли.
- Вы знаете, они как бы мои.
Тут особой разницы нет.
Разницы нет.
Стрелять пришлось еще четыре раза, прежде чем он застыл. Некоторые
пауки имеют привычку после неудачного выстрела замирать притворно, поэтому
для проверки фиксации я выпустил в него болевой заряд. Все три хобота
торчали кверху, лапы вывернуты - типичная омега, приятный сюрприз
какому-нибудь музею.
- Убил, наконец, - хмуро сказал Борис, и, словно возражая ему, Жозеф
произнес устало:
- Доконал нас этот паук.
Спустя минуту отказали рули. Все шло точно по плану, на удивление
точно, и это настораживало. Я сообщил домой о поломке, сказал, что
задержусь на полчаса, и мы сели. Борис радовался и одновременно стыдился
своей радости, и не хотел думать о том, что я могу все прочесть. Он не
знал, на каком свете находится, как себя вести, что можно и чего нельзя
говорить Зофье. Нужно было молчать, однако и молчание получалось
многозначительным. Меня больше интересовало, что происходит с Зофьей, а
он, скотина, все время думал о ней, но не видел ее, видел только движения,
но не вникал в их смысл, слышал только голос, интонацию, искал в нем хотя
бы намек на согласие, но слов не слышал. Невейский порошок знает свое
дело.
Зофья, бедняжка. Она, похоже, и впрямь не видела разницы между нами.
- ...Как вам, наверное, трудно. Я не представляю, если бы такое
случилось со мной.
- Это ему трудно...
Жозеф нашел лопнувшую трубку, и мне показалось, что он заметил
надпил, хотя все было сделано аккуратно. Борис посмотрел ей в глаза и
протянул руку к ее лицу. Я вдруг понял, что сейчас случится, я почему-то
надеялся, что все произойдет позже, ночью, я думал, что эти полчаса будут
только прелюдией. Но Зофья уже не играла, она взяла его за руку и прижала
к щеке.
А Жозеф как назло возился с новой трубкой, копуша. То она у него
падала, то никак не хотела вставляться, то вставлялась, но не так.
- Быстрее, черт! Дай-ка!
Я оттолкнул его в сторону и на мгновение поймал его удивленный
взгляд, вы не представляете, акая мимика у искусственного лица.
Перекошенная. В момент я вставил трубку, торопливо заполз в кабину, взмыл
кверху. Жозеф что-то кричал снизу, махал руками, но не до него было, не до
него, они целовались.
- Нет! - крикнул я Борису. - Стой, нельзя!
А он притворился перед собой, что мой крик ему показался.
Я видел во всех деталях, в мельчайших подробностях каждый стон,
каждое прикосновение, каждый нюанс мысли и чувства, каждый даже шорох
приобрели необычайную яркость, жгли меня, убивали, сводили с ума...
Я не кричал уже, хрипел, перестань, перестань, что же ты делаешь, и
он уже не говорил себе, что не слышит, он просто не обращал внимания.
Вертолет шел на предельной скорости, и Борис тоже спешил. Я не мог
справиться с ногами, они выбивали непрерывную дробь, я еле держался в
кресле. Вдобавок, ослабли крепления, наверное, в тот момент, когда я
забирался в кабину. Я, того и гляди, мог выпасть из протеза.
Все кончилось, когда я шел на посадку. Зофья улыбнулась Борису и,
чтобы не встречаться со мной, ушла в другую комнату. Он стоял у окна и
старался придать себе непринужденный вид. Но вид у него был очумелый.
Я вошел. Мы смотрели друг на друга, обожженные моей яростью и
отчаянием.

- Борька... - растерянно сказал он, - Борька... Ну ты же все знаешь.
- Паука-то мы фиксанули. Хороший паук. Ничего. Ничего.
- Ты же все понимаешь, Борька! - закричал он. - Ты сам этого захотел!
- Ты знал? - и губы у меня онемели, и вообще чувствовал я себя
преотвратно.
- Нет. Но догадывался. Я представить не мог...
Мы хотели ребенка.
Невозможно.
Нет. Мы хотели ребенка.
От меня.
От меня.
Ну да, ведь
...а раз невозможно от тебя, решили от меня. Она, значит...
я ничего не понимаю. От тебя?!
Ну да, ведь
гены одни и те же, мы ведь одно.
Все больше ужасаясь, он вслушивался в меня, и мне стало страшно, что
он поймет не так, и заговорил вслух, но вслух было еще труднее, а главное,
он пытался не слышать слов. Он еще не принял и четверти того, что я ему
хотел объяснить, как вдруг заслонился, закрылся.
- Хватит! - и замолчал.
У него есть все. Мне только снится разведка, а он в ней живет. Я -
жалкий, дрянной, истеричный обломок человека, обрывок когда-то ценной
бумаги. Я умею хорошо стрелять, а больше ни на что не способен. Он силен,
ловок, надежен, как только может быть надежен разведчик, ему не доводилось
еще кого-нибудь подводить, не говоря уже о предательстве. Он еще лучше,
чем когда-то был я. Мне так хотелось тогда ткнуть его носом - вот,
посмотри! - дать ему поносить всю ту гадость, которую я ношу в себе,
поставить хоть на минуту на свое место, а это значит - ниже себя...
Он молчал и ужасался тому, какая же я сволочь, а я увидел, что он
любит Зофью, любит как я. Это портило все. Он не должен был любить Зофью.
Я ненавидел его, не себя, а его, я сказал, чтобы он перестал молчать, я
сказал ему, что он не имеет права упрекать меня, потому что он - это я, а
я - первый. А он закричал на меня, что не отдаст Зофью, только этот
предмет и был ему интересен в нашем с ним разговоре, закричал, что мое
увечье еще не повод калечить ее. Ну, то есть, совсем уже ни в какие
ворота, он все хотел отнять у меня, и мы стали оскорблять друг друга, а в
руке у меня было ружье, и я все время чувствовал его тяжесть.
Потом кто-то из нас сказал, что мы зря спорим, что не худо бы
спросить Зофью, с кем она хочет быть, мы позвали ее, и она в ту же секунду
вышла, с распухшим лицом и бешеными глазами. Я спросил ее, кому из нас
уйти, и она ответила, что мы противны ей оба.
И мы, как частицы взрыва, уже готовы были разлететься в разные
стороны, когда засветился экран телефона, и появилось в нем лицо Жозефа.
- Борис, вы здесь?
- Да! - я торопливо включился. - Жозеф, как ты добрался? Я тебя
бросил. Я...
- Я как раз по этому поводу, - сказал он и скомкал лицо в гримасу,
обычно заменявшую ему приветливую улыбку. - Со мной все хорошо. Я просто,
чтобы вы не волновались.
Я стал было извиняться, но он меня перебил:
- Ну, что вы! Я понимаю. Извините, что помешал. Я - чтобы вы за меня
не волновались. Извините...
Отключись он в эту минуту, и я не знаю, как бы тогда все сложилось.
Но он был слишком вежлив, чтобы прервать разговор, не дождавшись на то
согласия собеседника.
Он так растрогал меня своими идиотскими извинениями, как будто не я
подло бросил его на самой границе поселка, что я не смог его отпустить.
- Жозеф! Послушай, Жозеф! Сейчас нет для меня человека ближе, чем ты.
- Я представил Бориса с Зофьей и передернулся. - Послушай, послушай меня,
мне очень важно, что ты скажешь. Как ты решишь, значит, так и правильно.
Я верил тогда всему, что говорил.
Он начал было отнекиваться, но я не слушал. Я рассказал ему все, и
меня не перебивали. Зофья отвернулась, будто не о ней разговор. Борис
холодно смотрел на меня, и я вдруг почувствовал, что совсем не слышу его,
впервые за эти годы. Пока я рассказывал, Жозеф мотал головой, сцеплял
пальцы, порывался что-то сказать, я замолкал, но он говорил: "Нет, нет, я
слушаю", и я продолжал. Необходимо было, чтобы он понял, и когда я
закончил, он медленно проговорил:
- Я понимаю, да...

- Жозеф...
- Это ужасно. Вы меня извините, но это... вы не должны были... это
немножко подло. Извините, что я так, но...
Я поднял ружье, выстрелил в телефон и вышел из дома. Ноги плохо
слушались и, наверное, это было заметно, потому что вслед выбежала Зофья.
- Куда ты? Пояс поправь!
За ее спиной маячил Борис. Я навел на них ружье и сказал, чтобы
отстали.
Я шел в темноте, не разбирая дороги, то по камням, то по декстролиту.
Освещенные тусклыми звездами, да заревом где-то на юге, отблеском битвы
местных чудовищ, вокруг меня стояли в беспорядке дома. Я шел и
бессмысленно повторял слова Жозефа - это немножко подло, это немножко,
видите ли, подло, совсем немножко, извините, пожалуйста. Меня шатало, с
протезом творилось что-то неладное, и его тоже, если можете, извините.
Потом я споткнулся и вылетел из креплений, я их, наверное, еще в вертолете
попортил. Я вылетел из креплений и упал в какую-то яму, до сих пор не
пойму, откуда она взялась. Тогда я думал, что это Бориса работа. Много я
тогда всякой гадости передумал.
В культе творилось невообразимое. Я чуть не умер от боли. Яма была
глубокой, и выбраться из нее я не мог. Когда боль немного притихла, я
перевалился на спину и минут через пять потерял сознание. Или заснул - я
не знаю.
Говорят, они меня долго искали.
Потом началась совсем невообразимая жизнь. Дурацкая игра во взаимное
благородство.
Сейчас они на Земле, в Австралии. У них двое детей, девочка и
мальчик. Девочка - старшая. Зовут Майя. Маечка. Девять лет. Моя копия.
Борис все так же пропадает в разведке, хотя возраст и подпирает. Зофья
увлеклась музыкальной критикой.
Время от времени они собираются вместе, и тогда я наношу им визит. Я
приезжаю обычно утром, вываливаю в прихожей подарки и, обласканный,
направляюсь в комнату, где ждет стол, заставленный экзотическими яствами,
нашим с Борисом маленьким пунктиком. Я приезжаю не слишком часто - зачем
волновать людей, - да и здоровье мое со временем не становится лучше. Я
играю с детьми, болтаю со взрослыми и, в общем, мне хорошо.
Вечером они провожают меня до катера, хозяин которого, мой старый
знакомый Анджей Брак, по обыкновению ворчит и демонстративно смотрит на
часы. Потом я сбрасываю протез и долго лежу в кресле с закрытыми глазами.
В катере грязно и холодно. Брак что-то чинит в пультовой. Скрипы, стук,
металлический запах, ругань, гулкий кашель нездорового человека и
привычная боль, от которой уже не спасают никакие лекарства. А если вдруг
посетит меня мысль из прежних, из сумасшедших, то я сжимаю кулаки и говорю
себе:
- Мужчина ты или нет? Хватит.
На Куулу я иду не домой, а к Жозефу. Мы пьем с ним чай и долго
говорим одними и теми же словами об одних и тех же вещах. Он до сих пор
говорит мне "вы". Наверное, он тоже постарел, но по лицу это, естественно,
незаметно.
А Бориса я с тех пор не слышу совсем.
Владимир Покровский.
Жизнь Сурка Или Привет от Рогатого

---

&
Изд. "Если", No 10, 2004

---

Первый раз я умер 3 марта 2002 года. Меня убили. А потом я родился 4
октября 1964-го года, ровно в день своего рождения. В семье своих
собственных родителей. В городе Минске, которого, как раньше не знал, так и
до сих пор не знаю. Потому что родители мои очень скоро оттуда съехали. А я
потом туда так и не умудрился наведаться. Что вообще-то при моих
возможностях очень и очень странно.
Потом меня всегда убивали в разное, но примерно одно и то же время,
когда мне было 37-38 лет, и даже порой разные люди, хотя чаще всего мелькает
один - пегенький мужичок, похожий на хакера-перестарка. В пегом плаще, с
пегим газоном на голове, с пегой мордой.
Несмотря на хлипкий вид, сил в нем немерено. Он с легкостью скидывает
меня с балкона, прошибает голову ломом, сноровисто спутывает и вешает на
каком-нибудь фонаре, вспарывает меня ужасным на вид ножом, как пожарскую
котлету, которую так просто передавить вилкой, и вообще горазд на всякие
жуткости. Есть в нем что-то мультипликационное, не пойму, что.

Всегда перед этим ласково произносит:
- Привет!
Лицо - сплошная ненависть.
Если убивает меня не он, то этот другой всегда говорит, уже не так
ласково:
- Привет от Рогатого!
Традиция у них такая, протокол исполнения.
Я так и не понял, за что меня убивают и почему я рождаюсь снова,
никакого "знака" мне так никто и не подал, но с тех пор я истово верю в
Бога, точней, не в Бога, а в Креатора, не спрашивайте, в чем разница, это
дело долгое и очень интимное. В церковь не хожу, но молюсь по-своему, и
надеюсь, что молитвы мои не доходят до адресата. Уж больно иногда дикие эти
молитвы мои. Пусть сам разбирается.
Так или иначе, я рождаюсь снова, доживаю до своих 37-38 лет, а потом
меня опять зверски убивают. Даже неинтересно.
Естественно, я не помню, как вылезаю из материнского лона, и вообще лет
до четырех-пяти мало что помню из своей прошлой жизни. Единственное что - я
всегда, с самого начала осознаю себя собой, Сергеем Камневым, даже когда
памяти еще нет. Я чувствую себя человеком, у которого временно отказала
память.
Нет. Неправильно. Я не знаю, как чувствуют себя люди, у которых
временно отказала память. Как-то по-другому я чувствую. Просто, наверное,
сначала памяти не было, а было ощущение, что она есть, но утрачена, а потом
она возвратилась.
Память пробуждается постепенно. Первые проблески осознания себя
возникают, когда я начинаю говорить. То есть в это время я еще ничего не
помню, но уже удивляю родителей словарным запасом - они любовно восхищаются
моими способностями и безмерно удивляются тому, откуда бы это я мог услышать
кое-какие слова и фразы, которых они и сами-то не слышали никогда.
Ключевой становится фраза, которую я, как только приходит время,
произношу неизменно:
- Пливет от Логатово.
Она немного пугает их, потому что я словно бы зацикливаюсь на этом
"пливете", повторяю снова и снова, с разными интонациями, иногда без всякого
выражения, иногда весело, иногда просяще, иногда как представление на
чемпионате мира по боксу (Пливеэээээээт! От-тыыыыллогат-тава!), иногда - не
по-детски зловеще, теноровым басом.
- Пливет от Логатово.
Мне ужасно нравится это звукосочетание, эта
полумолитва-полускабрезность. Но в какой-то момент она рождает во мне такую
волну предвкушения и ужаса, что, в конечном счете, когда я, пугая папу, маму
и бабушку, вдруг замолкаю надолго, в памяти моей вдруг всплывает отчетливый
образ этого чудовища - пегенький, хлипенький и одновременно громадный
гомерически мужичок в очках и с лихорадочно-задумчивым взглядом. От него
веет мощью, его выдают плотно сжатые, чуть-чуть набок, челюсти.
Удивительно, однако, что кошмарное воспоминание о предыдущих убийствах,
таинственным образом слившихся в одно, мелькнувшее на мгновенье, а потом на
время забытое, ни разу не убило меня в том возрасте.
Образ Рогатого, воспринятый еще по-младенчески (страшный дядя-громадина
в сером пальто, унесет-убьет-скушает!) неизменно вызывает во мне мощный и
хаотический поток самых разнообразных воспоминаний-образов - в основном из
последней жизни, но не только.
Память возрождается подобно тому, как возрождаются вселенные - сначала,
словно бы из ничего, возникают пылинки отдельных слов, запахов, зрительных
образов и тэдэ. Пылинки эти собираются в огромные облака, в которых, под
воздействием логического притяжения, начинают конденсироваться звезды,
планеты, кометы и астероиды давно и словно бы не со мной происшедших
событий; потом они медленно выстраиваются во временные цепочки, потом эти
цепочки тонут в облаке, оставляя после себя Общее Впечатление, все вроде бы
забылось опять, однако теперь, при желании, я имею возможность вытянуть
наружу каждое звено - "вспомнить".
Процесс восстановления Сережи Камнева со всеми его жизнями Сурка
заканчивается где-то годам к пяти, но уже задолго до этого я не перестаю
восхищать родителей своими способностями и будить в них неоправданные
надежды.
Я всегда скрываю правду о своих жизнях Сурка. В первых жизнях я не знал
толком, почему я это делаю, откуда пришла такая необходимость, но знал, что
это правильно, потому что каждый раз, когда я вылезал наружу и пускался в
полные откровения, со мной начинали происходить разные мелкие и крупные
неприятности. Пару раз пришлось даже загреметь в психушку, причем, что
интересно, каждый раз в одну и ту же - не в одну и ту же палату, правда, но
на один и тот же этаж.
Потом, через несколько жизней (я не очень обучаем), я понял, что мне
нужно. Понял ценность, которую мне совсем не хотелось бы терять в будущем.
Вы будете смеяться - это моя жена, Иришка. В первую свою жизнь я даже не был
уверен, что люблю ее по-настоящему, вот что смешно. Она даже не особенно и
удовлетворяла меня сексуально (может быть, наоборот, я ее - тут возможны
варианты). Потом оказалось, что это Королева, ради которой счастье -
положить жизнь. Никогда бы не подумал, просто смешно, но вот поди ж ты.

Сначала думал, что цель - месть Рогатому. Сначала думал - надо разобраться,
что происходит. Но потом плюнул - разве важно, что происходит? Иришка важнее
всех. Такой своеобразный наркотик. Ну, это потом.
Иногда, впрочем, я отхожу от правила скрывать правду, вот как сейчас,
потому что это очень трудно, особенно в детском возрасте, держать при себе
тайну об ослиных ушах Мидаса. Но каждый раз, кроме этого, мое признание
практически никогда не происходит спонтанно. Каждый раз я тщательно
обдумываю последствия и возможные реакции своего конфидента.
Единственное исключение - Василь Палыч Тышкевич, наш физик. Но о нем
чуть позже.
Каждый раз, как только ко мне, малышу, возвращалась память, почти тут
же возвращались и вредные привычки - возникало желание курнуть легкого
Мальборо и опрокинуть двестиграмчик "Дона Ромеро". Приходилось временно
отвыкать, сами понимаете - возраст... Тем более, что вокруг курили
"Беломор", "Памир", "Приму", "Дымок" и "Шипку", а наиболее популярными из
вин были "Билэ Мицнэ", "Фрага", удивительный "Мурфатлар" в длинных
зеленоватых бутылках, просуществовавший на советских прилавках очень
недолго. На вечеринках ностальгировали по портвейну "777", учились
разделывать кильку, с помощью ножа и вилки вытаскивая из нее скелет со всеми
абсолютно косточками, и не знали, что на смену всему этому уже грядет
сверхтоксичный "Кавказ", омерзительное "Плодововыгодное", которое по запаху
можно было ассоциировать только с утренними испражнениями запойного пьяницы
и еще более рвотное "Алжирское", несмотря на то, что совсем сухое вино.
Мама, русская по паспорту, хохлушка по рождению, а по крови
полулитовка-полуполячка, была женщиной немножечко заполошной, в силу своей
профессии (врач, вот уж идиотское слово, вроде как человек, который врет, и
в то же время черная птица - "Врачи прилетели!") немножечко криминальной,
потому что состояние свое строила на тогда очень предосудительных взятках.
Папа, бывший летчик-истребитель, "без пяти минут ас", как говорил его
приятель, герой Советского Союза Боря Ковзан (самый лихой из Героев
Советского Союза, мне известных), к тому времени писал диплом, оканчивая МАИ
и навек портил себе глаза, рисуя по ночам многочисленные чертежи, на фиг
никому не нужные.
Я вдруг вспомнил все - это было страшно. Вспомнил, что мама уже
окончательно устала от папиных пьянок и где-то вот-вот (надо бы посмотреть
календарь, когда точно) уедет со своей новой любовью дядей Мишей на Украину
к своим родителям. Мама, к счастью, до сих пор жива, а вот папа незадолго до
моего убийства умер - я смотрел на почти молодого, чуть за сорок,
крутоватого мужика, а вспоминал его в маразме, изрыгающего кал и мочу,
безумно воняющего и не помнящего ничего, кроме меня, я видел, как он в
рубашке и памперсах, только что получив два инсульта подряд, бредет из кухни
в свою комнату, потом вдруг останавливается, облокачивается на спинку стула,
я хватаю его за руки (Папа, папа, что с тобой, папа!?), смотрит отчужденно
на меня, но мимо меня, напряженно смотрит в себя, закатывает глаза и падает
навзничь...
Очень большое место в моих жизнях Сурка занимает школьный период.
Первые классы - ну их. Там я держался, как нормальный, ничем не
примечательный вундеркинд, и все сходило. Основное начиналось с четвертого
класса, где дети постепенно становились людьми, которых взрослые таковыми не
признавали. Завязывались отношения, притворяться становилось просто
невыносимо.
Однажды, схлопотав двойку по ботанике, а затем озверев немножко, я
поиздевался над нашим любимым Василь Палычем (Дети, достали свои цытрадки,
открыли и записали!), сообщив по ходу дела, отвечая на вопрос о втором
законе Ньютона, что это частный случай Общей теории относительности, да и
вообще Абдус Салам (тогда этот физик в Советском Союзе был известен только
очень ограниченной научной тусовке, я о нем в принципе не мог знать ничего,
мальчишка, ничем к тому времени себя особо не проявивший), доказал, что в
мире не четыре измерения, а одиннадцать, просто семь из них в результате
Большого Взрыва свернулись в очень узенькие спиральки и потому незаметны.
Василь Палыч форменно обалдел, особенно насчет Абдуса Салама,
иронически помолчал и сказал:
- А ты про Эйнштейна откуда знаешь, фантазист?
- Читал! - гордо ответил я.
- И рассказать можешь? - ехидно поинтересовался Василь Палыч.
- Аск! - еще более гордо заявил я.
Дело в том, что незадолго до своей предыдущей смерти я решил в
очередной раз проверить свою сообразительность (она явно увядала) и
самостоятельно провести мысленный эксперимент Эйнштейна с поездом и
наблюдателем, где он доказывал, что с увеличением скорости время у человека
на поезде замедляется. Ни хрена у меня не получилось, сообразительность
оказалась уже не та, я, в конце концов, сдался и прочитал ответ в Интернете.

Я все хорошо помнил.
Я вскочил и с готовностью побежал к доске.
- Ну, значитца, так, - сказал я. - Эйнштейн ввел постулат, о нем еще
Ньютон думал. Что скорость света конечна и выше ее ничего не может быть. Еще
был у него постулат об инвариантности, но это неважно. Он тогда подумал. Вот
поезд длиной миллион километров и высотой... ну, я не знаю... сто тысяч
километров.
Ребята стали хихикать.
- Ну-ну, - сказал Василь Палыч. Он к тому времени был заслуженным
учителем РСФСР, любил физику и неплохо относился ко мне, потому что я к
физике тоже относился неотрицательно.
- Вот, - сказал я. - И едет он со скоростью...
- Сто миллионов километров в секунду! - гаркнул Грузин, Женька
Грузинский, долговязый второгодник, хулиган и полный тупица, с которым у
меня и в первой жизни и во всех последующих отношения никак не складывались.
Честно говоря, я и не рвался.
Класс захохотал (немного подобострастно, как мне показалось). Я
понимающе переглянулся с Василь Палычем, сокрушенно вздохнул и скромно
заметил;
- Вот древние римляне, они говорили, что игноранция нон эст аргументум.
В переводе на русский - если человек дурак и неуч, то это навсегда. Надо бы
вам знать, юноша, - милостиво кивнул я остолбеневшему Грузину, - что,
согласно Альберту Эйнштейну, я уж не говорю о подозрениях самого Исаака
Иосифовича Ньютона, скорость материальных тел ни в коем случае не может
превысить трехсот тысяч километров в секунду. Это скорость света, как я
только что об этом сказал. Стыдно, молодой человек, в двадцатом веке не
знать таких элементарных вещей.
Василь Палыч посмотрел на меня встревожено (начитался умных книг,
малыш), класс, в том числе и Неля Певзнер, заинтересовался. Неля Певзнер -
одна из моих первых любвей, из той жизни, из первой. Во всех последующих
жизнях любовные истории меня почему-то не посещали, даже в подростковом
возрасте. То есть любовь-то в моей грудной клетке присутствовала, и даже
очень интенсивная, но поначалу только в качестве неоформленного желания.
Неоформленное желание в конечном счете оформилось, и примерно к четвертой
или пятой жизни - не помню точно - выяснилось, что хочу я только Иришку. Но
об этом чуть позже.
Дальше я подробно пересказал эйнштейновский мысленный эксперимент с
поездом и скоростью света, вывел его знаменитую формулу насчет сокращения
расстояния и замедления времени, а закончив, вспомнил отшумевшую уже к тому
времени фотографию молодого физика на фоне доски с формулами и принял его
позу - сложил руки на груди, чуть откинул голову и победоносно уставился на
несколько удивленный класс.
- Пижон! - любовно сказала Марина Кунцман. Она всегда меня поддевала -
по-моему, она обижалась на меня, ждала от меня чего-то большего.
Я тут же отреагировал:
- По-французски пижон - это голубь. Птица мира, которая любит какать на
памятники. Я не люблю какать на памятники. Следовательно, я не пижон.
Класс гыгыкнул. Я не отводил взгляда от Жени Грузинского, он не отводил
глаз от меня. Он смотрел угрожающе и почесывал правую скулу кулаком, намекая
на то, что после школы меня ждет маленькая экзекуция. Женя редко дрался
один, он был длинный, тощий и, в общем-то, слабый, но за ним стояла целая
шобла, которая пыталась установить контроль над микрорайоном.
- Пять, - сказал Василь Палыч. - После урока останься, надо поговорить.
Когда все убежали на перемену, а я со своим портфельчиком мялся за
спиной Василь Палыча, что-то записывающего в журнал, он, не оборачиваясь,
сказал:
- Сирожа, я ведь давно на тебя смотру. Сколько тебе лет, Сирожа?
- Тридцать семь, - честно ответил я. - То есть тридцать семь с
половиной.
Василь Палыч сокрушенно цыкнул, вздохнул, тяжело сказал:
- Ладно, иди.
Я так тогда и не понял.
После школы меня, естественно, ждали. Жердь Грузинский и целая куча
сосунков с акульими мордами.
По натуре я неагрессивен и нерешителен. Я не то чтобы боюсь драться,
просто непроизвольно стараюсь избегать драк. Женька Грузинский расценивал
это как слабость, но поскольку я хорохорился, старался меня задавить -
всегда, и в той, первой жизни и во всех последующих, - потому что хоть я и
неагрессивен до патологии, но вообще-то не прогибаюсь. Слишком часто ко мне
Грузин не привязывался, но время от времени доставал. Насмешки над собой он
спустить не мог, так что сейчас меня ждала серьезная и унизительная
экзекуция.
Они стояли у ступенек школы - Грузин поодаль и штук сто заморышей
впереди (я-то по сравнению с ними был ползаморыша). Ну, может, заморышей
было немного меньше, чем сто, человек пять-шесть, я не знаю.

Если бы меня застали врасплох, то, скорей всего, я повел бы себя как
обычно, то есть безропотно снес бы две-три плюхи, чтобы потом беспорядочно и
неэффективно замахать кулаками, мешая юшку из носа с собственными слезами,
и, конечно же, был бы бит, и наземь повален, чем бы все и кончилось - в то
время не было принято колотить ногами лежачих, от них отворачивались и
уходили, гордо посмеиваясь.
Но тут долгое ожидание родило ярость - меня, взрослого мужика,
собиралась изметелить какая-то шелупонь.
Они, как это водилось у тогдашней шпаны, перед избиением собирались
немножечко потрепаться, но я не дал. Я устроил им представление, хотя, как
сейчас понимаю, вполне мог бы обойтись и без него. Ярость во мне бурлила -
для нерешительных это кайф.
Я принял стойку карате, которую хорошо знал по многим боевикам, но
которая в тогдашнем СССР только-только входила в моду, и дико завизжал.
Шпаненки оторопели.
Меня завел мой собственный визг. Я неуклюже подпрыгнул и, подгоняемый
нарастающей злобой, бросился на Грузина. Больше никакого карате, слава те
Господи, не понадобилось.
Слабые и непривычные к бою детские мускулы вспомнили вдруг уроки
будущих драк, и я стал месить мерзавца. От неожиданности он даже не
сопротивлялся, даже не ставил элементарных блоков, защищая лицо локтями. Он
сломался моментально, я мог сделать с ним все, что хотел. Он, вообще не был
бойцом, эта тощая жердь Грузинский, его счастье, что я тоже не был бойцом.
Ну, почти не был.
Он с размаху упал затылком на асфальт и завопил тоненьким, высоконьким
голосочком, призывая на помощь свою шпану. Те, опомнившись от шока,
набросились было на меня, но я, по-прежнему, кажется, визжа, вскочил,
обернулся к ним, и они при моем виде затормозили.
Женька хлюпал и возился где-то далеко внизу на асфальте, ярость быстро
улетучивалась, а вместе с ней сила. Я скорчил ужасающую рожу и пошел на
шпанят, те попятились, я прошел мимо. Все-таки я был совсем еще малек,
несмотря на взрослый мозг, потому плакал.
Вообще, школьный период - особая статья в моих жизнях Сурка. Там со
мной всегда происходили примерно одни и те же события, отношения с одними и
теми же людьми жизнь от жизни менялись мало, если только я не пытался
намеренно, как в случае с Грузином, изменить их. Кстати, в тот раз я,
конечно, их изменил, но, в принципе, они, как были, так и остались
враждебными. Женька стал меня побаиваться, но он даже теоретически не мог
оставить меня в покое - много раз после того меня встречала его шпана, один
раз я бежал, все остальные был бит нещадно, на хорошую драку моей ярости уже
не хватало. Зато я отыгрывался на Грузине уже в школе, где он был один, без
поддержки своей голоты. Это было рациональное решение, умственное. Я,
взрослый мужик, давно прошедший полосу драк и почти ее забывший, поставил
перед собой задачу и по мере сил старался ее выполнять. Я нападал на него
везде, где только мог, меня не смущали никакие свидетели, никаких
предварительных разговоров я не признавал, равно как и правил честной борьбы
- бил куда попало, норовил размозжить яйца, выткнуть глаз или, подобно
Тайсону в знаменитом бое с Холлифилдом, откусить ухо, бил и в спину, и в
лоб, и только относительная слабость моих мускулов да холодная НАМЕРЕННОСТЬ
нападения, напрочь лишенного той ярости, что посетила меня на ступеньках
школы, лишала мои действия убийственного или даже просто калечащего эффекта.
Я надеялся тогда, что ярость придет в процессе, но этого никогда не
происходило - в общем-то, я нервничал и скучал.
Женька старался поддержать реноме, он был сильнее, валил меня иногда
одним ударом, но, дурак, добить не пытался, а потому я вскакивал, визжа и
плача, и снова принимался за реализацию плана. Шпана, им науськиваемая,
начала если не бояться, то, как минимум, уважать меня - получил, уйди, да и
мы уйдем, в тебя не плюнув, и вообще авторитет Грузина стал резко падать.
Шпана не помогала, я нападал снова и снова.
Учителя обо всем знали, конечно, однако не вмешивались, и, как мне
кажется, с большим интересом следили за ходом нашего поединка. Болея
исключительно за меня, потому что Грузин своими выходками их достал. Не было
тогда такого слова - "достал".
В конце концов он стал дергаться при виде меня, и родители перевели его
в другую школу, а я стал неприкосновенным. Хотя неприкосновенность эта была
для меня - как проездной кондуктору.
Голый кондуктор бежит под вагоном. The naked conductor runs under the
carriage. I iron by the iron iron. Don't trouble trouble trouble till
trouble troubles you. Но это так, к слову.
Собственно, неприкосновенным, если не считать конфликтов с Грузинским,
я был практически во всех школьных периодах моих жизней Сурка. Меня,
конечно, принимали за своего, я вообще по натуре общительный и приятный
парень. Но их пугали мои особенности, в частности, мое свойство
предсказывать будущие события. Мало того, что я не удерживался и каждый раз
предсказывал им войну в Афгане, а потом череду смертей генсеков, безошибочно
угадывая преемников, мне довольно часто удавалось быть пифией и местного
масштаба. Поначалу, в первых жизнях, это получалось у меня не так чтобы и
очень хорошо, потому что, как выяснилось, я мало что помнил о школьных
временах, но потом я выучил их наизусть с точностью до одного дня и иногда
позволял себе развлечение.

Василь Палыч, которому я в каждой жизни Сурка неизменно, но косвенно
признавался в своей особенности, безуспешно добиваясь ответной реакции, при
каждом моем пророчестве косился на меня, то весело, то удивительно мрачно.
Остальные реагировали порой с восторгом, порой нейтрально (ну, подумаешь,
предсказал, мы еще и не то видели!), но всегда с некоторой опаской. Учителя,
исключая Василь Палыча, делали вид, что все нормально и вообще ничего не
происходит, и они вообще ничего не слышали - уж что они между собой про меня
жужжали, я так и не выяснил, да и не собирался никогда.
Один минус жизни Сурка - из-за Иришки мне ни разу не удалось влюбиться
по малолетству. Романтические волнения пубертатного периода снизились до
уровня обычного сексуального голода, правда, очень сильного. Я его без
особых трудностей удовлетворял, причем начал я это делать намного раньше,
чем в первой жизни. Чрезмерных ожиданий, свойственных подростковому
возрасту, у меня, естественно, не было, я знал, чего от постели ждать.
Но за некоторыми исключениями типа только что описанного, жизнь несла
меня по своему течению точно так же, как и в самый первый раз, до убийства.
Изменить в ней что-нибудь кардинально было довольно трудно, требовались
серьезные усилия, на которые я ленив. Да как бы вроде и ни к чему.
Исключения составляли "точки бифуркации", то есть те моменты, когда от
принятого решения или даже просто от какой-то мелочи типа порыва ветра или
просто оброненной газеты зависит течение всей твоей будущей жизни. У меня,
во всех моих без исключения жизнях Сурка, таких точек было на удивление
мало. Скажем, в школьном периоде я их насчитал всего три, да и то насчет
одной я по-настоящему не уверен. Тут, правда, следует уточнить, что моя
жизнь вообще представляет собой исключение из правил, поэтому в качестве
примера ее приводить нельзя. Но тем не менее, мы все с вами прекрасно отдаем
себе отчет в том, что человеческая судьба быстро набирает инерцию и всяким
неожиданностям, незапрограммированным поворотам мощно сопротивляется - я,
конечно, не имею в виду упавший с неба кирпич, автокатастрофу или тому
подобные инциденты. Вообще я заметил, что количество точек бифуркации
зависит в первую очередь от характера человека и только во вторую - от
высоты занимаемого ми положения. Насчет этих двух пунктов я мог бы говорить
долго, но рассказ о другом.
Не знаю, стоит ли, но хочется рассказать об одной подробности, к теме
имеющей непонятное отношение. Дело в том, что довольно скоро в школьных
периодах моих жизней Сурка я начал заниматься тем, что позднее назвал
шлифовкой поведения. Тут странная вещь - будучи совершенно взрослым, даже
несколько умудренным мужиком в мальчишеском теле, я часто ловил себя на том,
что совершаю дурацкие, совершенно мальчишеские поступки. Я, потаенно
хихикая, подкладывал приятелям кнопки под задницы, дергал девчонок за
косички, подставлял им подножки и вообще участвовал в великом множестве
шалостей, которых взрослый человек ни за что бы себе не позволил. Возможно,
мальчишка, тело которого я узурпировал (мое собственное, заметьте!),
стучался наружу, пытался одолеть меня, но я не думаю. Думаю, что наоборот,
во мне, как и во всяком другом, дремлет несмышленый человечишко нескольких
лет от роду, а вся наша возрастная умудренность, весь наш так называемый
жизненный опыт - ничто перед его неистовым желанием побыстрее все увидеть,
все пощупать, все попробовать, увидеть все земли, отыскать все клады... Вся
наша взрослость с этой точки зрения есть не что иное, как последовательная
серия более или менее успешных попыток поглубже запрятать и без того глубоко
запрятанные разочарования.
Так или иначе, но в первых классах я довольно много шалил и даже имел
двойки за поведение. Но шлифовка этого самого поведения, которой я
старательно занимался на протяжении то ли десяти, то ли пятнадцати жизней
Сурка, касалась вовсе не моих шалостей, а мелких пакостей и даже
микроподлостей, творимых мной время от времени по причинам, которых мое
сознание отказывается не признать известными. Микроподлость - неправильный
термин, как и микробеременность. Подлость есть подлость, и я за собой ее, к
сожалению, признаю. Я просто имел в виду очень мелкие, почти незаметные
глазу предательства. Они меня огорчали.
Было несколько таких моментов в школьном периоде моей самой первой
жизни, и я их потом всегда стыдился. Удар исподтишка, мелкое воровство,
совершенно ненужное и противоречащее вбитым в меня правилам, мелкая
трусость, из-за которой я не защитил своего приятеля, которого били за то,
что он еврей... Сюда же относились и мои конфликты с Грузинским, хотя здесь
я не трусил, а просто спускал ему удары и оскорбления. Словом, набиралось
штук пять-восемь поступков, которые я очень хотел исправить.

Исправить их оказалось очень легко и без особого урона для физиономии,
если не считать удара в глаз от Шляпы (Витальки Шляпугина, который дружил с
Грузином), - он бил на перемене Борю Зильберштейна, брата Нели Певзнер, за
то, что тот еврей, и без предупреждения получил от меня по сусалам. Я был
тогда разъярен, но не настолько. Опомнившись от изумления, Шляпа принялся
было давать мне сдачи, успел поставить мне фонарь, но тут появился завуч,
грозная и злобная Алевтина Сергеевна, которая и спасла меня от неминуемой
экзекуции.
К моему удивлению, сразу же оказалось, что подобных, правда, более
безобидных, пакостей я совершил куда больше, чем помнил. Я, например...
впрочем это уже мое совсем личное дело. В общем, гадил. Мелочей набиралось
множество, я не успевал их отслеживать, а, справившись с одной, тут же
натыкался на другую. Я оказался совсем не таким хорошим человеком, как о
себе думал. Иногда заусенцы, как я их называл, оказывались совсем новыми, их
автором был уже не тот, довольно симпатичный, но одновременно и
мерзопакостный пацан, которым я был в первую свою жизнь, а взрослый
тридцатисемилетний мужик с репутацией до наивности честного, доброго, что
называется, "хорошего" человека. На самом-то деле я хорошо понимал, что этим
определениям отвечаю не полностью, но даже и в страшном сне я не мог
вообразить себе, насколько не полностью.
Откуда что берется - на многие мои жизни Сурка я, человек по жизни
бесхребетный, поставил себе главной целью на время школьного периода
полностью отшлифовать свое поведение и, надо сказать, большого в этом
прогресса достиг. У меня время было, не то что у вас, прочих. Я полностью
избавился от приступов мелкой клептомании (о которой прежде даже совершенно
не помнил), превратил боязливость в разумную осторожность и научился не
медлить более секунды (это было самое сложное), прежде, чем вступиться за
несправедливо обиженного; приступы скупости, всегда неожиданные и отнюдь не
такие редкие, как мне до того мстилось, я почти полностью победил... словом,
микроскелетов в моем школьном шкафу за те 10-15 жизней Сурка существенно
поубавилось.
Я до сих пор иногда задумываюсь, в чем была действительная цель столь
долгой и упорной шлифовки, и ответа не нахожу. Точней, у меня есть несколько
довольно убедительных объяснений, но ведь известно, что когда есть десять
объяснений какому-то поведению, то верным оказывается одиннадцатое. То есть
про себя-то я давно решил, что знаю, в чем дело.
Это трудно объяснить. Я знаю точно, что это не просто стремление стать
лучше, что, скорее всего, это вовсе даже не стремление стать лучше, а
какое-то другое стремление - может быть, выглядеть лучше в своих собственных
глазах только. Возможно, причины лежат еще глубже, во всяком случае, это
объяснение меня не очень устраивает. Знаю одно - меня испугало количество
заусенцев, микрогадостей, совершаемых мной в детстве. Испугало по-настоящему
- все это, показалось мне, было напрямую связано со зверскими убийствами,
какими неизменно заканчивалась каждая моя жизнь Сурка.
А иногда мне кажется, что все проще - мне просто нужна была цель, все
равно какая.
О Рогатом и, тем более, о его поисках школьном возрасте было
задумываться как-то и рановато. Чем заняться в будущем после школы, я
примерно догадывался, так что школу мне нужно было просто пересидеть. А
просто сидеть скучно.
Я уже, кажется, говорил, что каждый раз, то есть по одному разу за одну
жизнь, я словно бы невзначай выдавал себя Василь Палычу, который так и
остался для меня полной загадкой. После чего Василь Палыч то звал меня к
себе, то заводил разговор где-нибудь в пустом коридоре и задавал
какой-нибудь странный для постороннего уха вопрос:
- Сколько тебе лет, Сирожа?
- Тридцать семь, - отвечал я, даже если мне исполнилось тридцать
восемь.
Или:
- Ты не знаешь, Сирожа, что случилось в семьдесят девятом году?
- Афган, - говорил я, прекрасно помня, что на дворе семьдесят восьмой
год.
Или однажды:
- Сирожа, посмотри на меня. Ты физиком-то был когда-нибудь? Или так?
- Нет, - ответил я застеснявшись. - Меня в Физтехе на устной математике
прокатили.
Я соврал и сказал правду одновременно. Я имел в виду свою самую первую
жизнь.
- Что ж так? (это был первый и единственный раз, когда Василь Палыч
задал мне не один, а два вопроса)
- Пятерку зажилили. Я все правильно отвечал, но, говорят, мямлил. А я
не мямлил, я просто очень боялся ошибиться и по три раза каждый раз себя
проверял. Так они промучили меня часа три, потом дали задачку на определение
геометрического места точек, я решил, а они сказали, что неправильно, и
соврали.

- Они ни причем, - сказал в ответ на мою жалобу Василь Палыч. - Надо
было усе сдавать на пятерки, а ты мог. Всегда надо усе сдавать на пятерки.
Ну, иди.
Больше того я вам скажу - это был самый длинный разговор, которым
удостоил меня наш любимый, наш потрясающий Василь Палыч, про которого
говорили, что раньше он работал физиком в каком-то секретном ящике, но
почему-то вдруг эту карьеру бросил (я не понимаю, как можно такую карьеру
бросить), ушел в школу, там поразительно быстро по советским меркам получил
звание заслуженного учителя РСФСР. Так, простым учителем физики, до самой
глубокой пенсии, он и остался, пока не умер в восемьдесят пятом году в
сортире от кровоизлияния в мозг.
Обычно, когда он заговаривал со мной, то задавал, как я уже говорил,
всего лишь один из своих странных вопросов, и больше к этой теме не
возвращался, как я ни намекал. Ко мне он отношения не менял, но порой я
ловил на себе его чуть испуганные и ревнивые взгляды.
Однажды, задавая свой очередной (в моей очередной жизни Сурка) вопрос,
он сказал:
- Сирожа, а чем закончился Горбачев?
- ???, - не понял я.
- Я что имею в виду, - уточнил Василь Палыч. - Я имею в виду, что было
после Фороса?
- А, - сказал я, несколько удивившись, но до конца не поняв. - После
Фороса. В девяносто первом. Путч был, танки в Москву пришли. Смешной путч,
ей-богу. Потом коммунистов прижали, Совок распался, и все наперегонки стали
устраивать демократию. Трудно было, но потом...
- Ну, иди, - довольно улыбаясь, отпустил меня Василь Палыч.
Так я понял, что сведения Василь Палыча о будущем нашего мира
заканчиваются августом девяносто первого года. Что было странно, поскольку я
уже знал, что он умрет значительно раньше.
Так и остался для меня наш Физик неразрешенной загадкой - ничего я о
нем не понял, никакого ключа он мне не дал. Понял только, что я не один
такой в этом свете, хотя нас, судя по всему, очень мало. Мы - раритеты.
Которых никто не охраняет и которых изо всех сторон бьют.
Даже когда я еще не понял про Иришку, для меня главным почудилось -
найти цель. А цель, она какая? Например, главной целью, уже после моего
второго убийства, стал, конечно, Рогатый, хоть я даже и не знал в ту пору об
его кличке. Кличку узнал много позже, поначалу-то он посещал меня убийствами
исключительно лично и регистрационных данных своих не сообщал. Кличку
"Рогатый" я узнал много позже, когда он стал порой подсылать ко мне своих
наемных убийц, да все каких-то нестандартных, жутковатых на вид и с явно
выраженными садистскими наклонностями.
Я все пытался понять, какого черта он меня преследует. Одно время,
после того, как я узнал, что его кличка "Рогатый", я принимал его за Дьявола
- любой бы в моем положении, будь он хоть самый распроперемахровый атеист,
стал бы в первую очередь задумываться о сверхъестественном.
Дьявол - это страшно. Прежде всего потому, что это означает - никаких
шансов. В некотором смысле, в данном конкретном случае, Дьявол, Бог - это
все равно. Вот именно что никаких шансов. Кто-то из них обделывает какие-то
свои дела, для которых почему-то нужно раз за разом зверски тебя убивать,
чтобы потом возродить вновь, и ты ничего не можешь сделать. Ты не можешь ни
понять, почему так с тобой поступают, ни изменить ничего, ты не в состоянии
убежать от смерти, даже приблизить ее не можешь. Ты даже не в состоянии
определить, дар это или кара - то, что вытворяют с тобой эти самые высшие
силы (скорей всего, ни то, ни другое). Ты, конечно, теоретически обладаешь
полной свободой воли, но на практике это такой напряг - что-нибудь в своей
судьбе изменять, кому, как не мне, это знать. Если имеешь дело с Дьяволом,
он подавляет с самого начала и навсегда. Быстро привыкаешь, конечно, но
такая ужасная безнадежность!
В версию с Дьяволом все происходящее со мной укладывалось как нельзя
лучше, тем более, что другого достойного сценария я придумать не мог. Я в
каком-то смысле технарь, и, несмотря на то, что в свое время прочитал
чертову кучу научной фантастики, всегда прекрасно понимал, что ни
сумасшедший изобретатель, ни инопланетяне, ни какая-нибудь другая барабашка
в этом роде на подобные эксперименты попросту неспособны. Вероятность -
ноль. Но мне все равно не верилось ни в Бога, ни в Дьявола, точней, в их
причастность к моему нынешнему круговороту жизней Сурка. Одно время я даже
думал - мне, наверное, все это снится. Потом понял, что даже если и снится,
то это сон, из которых не просыпаются, жизнь вообще есть сон, из которых не
просыпаются, из которых только умирать можно раз за разом, как я, а, значит,
и все равно, во сне ли я живу или в какой-то другой, столь же реальной
жизни.
В конце концов, я вспомнил, что есть еще Василь Палыч, который мог, в
принципе, хотя бы частично удовлетворить мое любопытство, но он в каждой
моей жизни Сурка был недостижим. Он не то чтобы избегал меня, нет, он просто
обращал на меня чуть меньше внимания, чуть меньше возился со мной, пытаясь
приобщить к головокружительным тайнам и абсурдам современной физики
(действительно, какого черта меня к ним приобщать, он ведь знал, что я уже
приобщен, что ничего нового он мне по этому поводу рассказать не может),
чуть реже оставался со мною наедине и напрочь отказывался реагировать на мои
намеки или прямые вопросы. Так из жизни в жизнь, я даже привык.

Однажды, после того, как меня убивали особенно долго и зверски (это был
не Рогатый), я не выдержал и, выждав соответствующее количество лет,
попробовал вынудить его отвечать.
На этот раз я не искал встречи один на один, а попробовал заговорить с
Василь Палычем непосредственно на уроке, при свидетелях.
Близилась перемена. Василь Палыч, закончив обязательную часть урока,
вел традиционную "мозговую зарядку" и рассказывал классу о черных дырах. В
то время об этих, может быть, и вообще не существующих объектах было
известно куда меньше, чем к моменту моей последней смерти. Стивен Хокинг,
калека из английского Кембриджа, убийственно упорный в своей гениальности,
урод с огромными ушами и головой, навсегда положенной на плечо, еще не
доказал миру, что черные дыры светятся, может, даже и от своей болезни Лу
Херига не свалился (а это вам не понос), еще не начали спорить о
сверхмассивном теле в центре нашей Галактики - словом, известно было о
черных дырах очень мало, почти так же мало, как и к моменту моей предыдущей
смерти, а я, уже не в первый раз на протяжении моих жизней Сурка, поймал
Василь Палыча на том, что он отчаянно фантазирует.
Когда он попытался (без особого успеха) объяснить классу, что такое
сингулярность, и договорился до того, что в черных дырах нарушаются
физические законы, я спросил его:
- Может быть, их нарушает Дьявол? Может быть, вообще все, что
происходит с нами необычного, можно объяснить играми Дьявола?
Он понял. Он улыбнулся плотно сжатыми губами и, вперившись в меня
своими мудрыми водянистыми глазами, сделал длинную, понятную только мне
паузу.
- Дети, - сказал он наконец, - не ищите дьявола там, где его нет, усе
на свете имеет реальные объяснения. А Дьявол здесь ни при чем. Дьявола
породили ленивые мозги - это же так просто, взять да и объяснить загадку,
объявив ее необъяснимой. А Дьявол необъясним по определению, а значит, не
надо и стараться, чтоб объяснять.
И выразительно кивнул головой. И сокрушенно той же головой покачал.
Дети переглянулись. Они ничего не поняли. Про Дьявола с ними Василь
Палыч как-то раньше не заговаривал.
Больше он в той жизни со мной на волнующие меня темы не говорил.
Действительно, было жалко расставаться с версией Дьявола, но Василь
Палычу я, неизвестно почему, в этом вопросе верил - Дьявол здесь ни при чем.
И если отбросить эту версию как маловероятную (дурдом! Я находился и
нахожусь по сей день в самой маловероятной из всех мыслимых ситуаций, но
все-таки вероятности пытался просчитывать), то оставалась еще одна - версия
взбешенного рогоносца.
Версия, надо сказать, вполне дурацкая, то есть, ну совершенно. По этой
версии, я в своей первой жизни то ли увел, то ли попросту временно соблазнил
единственную любовь пегенького, за что он мне решил отомстить таким
экстравагантным способом. Версия совершенно не объясняет, каким образом ему
удались эти шутки с пространством-временем и всеми этими
самоперевоплощениями, но так или иначе, похоже на то, что возненавидел меня
этот парень очень и очень всерьез. Чем-то я его немножечко огорчил.
Минусов у этой версии не счесть. Начать с того, что вряд ли рогоносец
назовет себя Рогатым. Мне как-то не приходилось до сих пор слышать о
рогоносцах, которые прилюдно признаются в этом приобретенном головном
украшении, да еще и кличку себе придумывают соответствующую, чтоб никто не
подумал чего другого. Правда, эту кличку ему вполне могли присвоить
недоброжелатели, отчего пегенький мог вообще слететь со своих катушек.
Но имелись и плюсы. В той, первой, до убийства, жизни я в семнадцать
лет резко потерял невинность, и это мне так понравилось, что я продолжал ее
терять и дальше с частотой не менее одного раза в несколько месяцев.
Конечно, это не рекорд для книги Гиннеса, но в то же время и поведение,
очень далекое от монашества. Потом я немного успокоился, а после женитьбы
лет пять вообще не думал о других женщинах, но потом все вернулось. Не то
чтобы я разлюбил Иришку, об этом и речи нет, в мыслях даже не имел
расставаться с ней или вообще причинять ей боль, но, наверное, я чересчур
полигамен, поэтому вполне мог обеспечить Рогатого рогами. Правда, я даже
приблизительно не знал, кто бы это мог быть, тот Рогатый. Поэтому, если
следовать версии рогоносца, оставалось одно - он убивал меня раньше, чем я
встретил и соблазнил его любимую женщину.
Была еще одна версия, самая простая, которая мне почему-то не
нравилась. По ней так заинтриговавшая меня кличка имела происхождение от
фамилии. Возможно, у мучителя моего была какая-нибудь коровья фамилия -
Рогов, Рогатов, Рогатенко, Рогатовский и так далее. Возможно даже, что это
была у него вовсе не кличка, а самая настоящая фамилия - Рогатый. Однако
дьявольский налет, пусть даже я и не верю в Дьявола, тем более, что Василь
Палыч предупредил, все-таки оставался. И попробовал бы он не остаться.

Тем более, что впоследствии эта версия не подтвердилась.
Вы не понимаете, что это такое. Это даже объяснить невозможно. Вы
просто попутчики, просто быстро проходящие мимо. Я не знаю, что произойдет с
каждым из вас после вашей смерти, знаю только одно - то, что происходит
после моей. В определенный момент вы снова появляетесь в моей жизни - точно
такие же, как и в прежних жизнях Сурка. Вы умираете только один раз. Я -
множество. И со временем это становится очень скучным. I'm on the top of the
world и там нет ничего интересного, на том топе. Есть я, есть таинственный
Василь Палыч, которого, я уверен, никогда мне не разгадать, есть Рогатый,
есть, наверное, еще кто-то, кого я пока не видел и вряд ли увижу в будущем,
и есть вы, эфемерные и вечные, быстро проходящие мимо. Этот мир мой, не ваш,
он известен мне досконально, и я хорошо понимаю ревнивый взгляд Василь
Палыча, брошенный на меня украдкой, потому что это и его мир, и ему совсем
не хочется делить этот мир со мной. Он видит в мне угрозу, он бежит от меня,
он слаб и из-за слабости своей становится мне интересен. Загадочный Василь
Палыч - да и черт с ним. Школьный период проходит, и больше я его не увижу.
До следующей моей жизни Сурка.
Школьный период проходит, и, я знаю, после него начинается что-то
непредсказуемое. Точка бифуркации, за которой никогда точно не угадаешь, что
будет. Впрочем, вру.
Вот почему я так люблю и так выделяю именно свой школьный период - я
все про него знаю. Там тоже есть несколько точек бифуркации, но, по сути,
они ничего не решают - я вступил в первый класс, я выступлю из
одиннадцатого. В процессе я даже не смогу умереть, как умер мой друг Вова
Цалов от какой-то скоротечной болезни крови - похоже, мне запрещено это.
Иногда мне кажется, что все мои жизни объединены общей целью - понять,
кто же это такой, этот гад Рогатый, почему он меня преследует, почему так
ненавидит, почему так изуверски убивает меня каждый раз, не позволяя дожить
хотя бы до тридцати девяти лет. Что я наделал такого страшного? Я не знаю,
что я наделал.
Как только я выхожу из школьного периода, такого знакомого, такого
скучного, такого мной ненавидимого и любимого одновременно, я прощаюсь с
ним, я говорю ему "до свидания", я делаю ему ручкой и с головой окунаюсь в
водоворот непредсказуемости.
Единственное, что здесь предсказуемо - я всегда бросаю своих родителей.
Я бросаю их уже давно, то ли с десятой, то ли с двенадцатой жизни Сурка, уже
и не помню даже. Я не люблю их, они меня утомляют, в жизнях Сурка почему-то
не досталось места для них, они вызывают во мне стойкое, скребущее чувство
вины, а мне это совершенно неинтересно. Они - как язык, который я знал
когда-то, а теперь стараюсь забыть. Они - как умение ездить на велосипеде,
когда ты от этого умения стараешься избавиться навсегда.
Собственно, каждая моя жизнь Сурка, точно так же, как и первая, делится
на три периода - школьный, непредсказуемый и период жизни с Иришкой. Я
впервые встретил ее летом девяносто второго года, в небольшой кафешке
неподалеку от Центрального рынка, зашел туда переждать дождь. К ней
приставала какая-то отмороженная малолетняя шпана, точней, не приставала,
она им по возрасту не подходила, а измывалась - пока словами. Я
посмотрел-посмотрел, потом подошел, схватил самого активного за длинные и
грязные патлы (сам от себя такого не ожидал), протащил сколько-то и бросил
на пол рядом с прилавком. Что с ним делать дальше, я не знал, ярость,
охватившая меня, испарилась. Шпана угрожающе загалдела, но я сделал вид, что
не обращаю на них внимания и отволок свое пиво за стол Ириши. Романтическая
каждый раз получалась наша первая встреча, причем от жизни к жизни она
становилась все романтичней и романтичней - я старался.
Любовь между нами не загорелась, а просто вспыхнула, мы почти что и не
расставались с тех пор, как-то все само собой получалось. Я обретал свое
самое главное, остальное отходило на второй план. Я все думаю, как она
переживала мои ужасные смерти. Наверное, горевала - с месяц, а то и поболее.
Я-то лично к своим ужасным смертям, можно сказать, привык. Много думал
о них - и в школе, и в непредсказуемом, и с Иришей, но страха, в общем-то,
не испытывал. Я уже говорил, что обычно стараюсь конфликтов по возможности
избегать. Может быть даже, я боязлив. Боли я боюсь, но, знаете, только в
самый последний момент, я ее не очень-то предвкушаю. Я никогда не боюсь
зубных врачей, я начинаю бояться боли только оказавшись в кресле с
распяленным ртом и зудящей бормашиной у зуба. Я ничего не имею против
смерти, даже ужасной, если она заканчивается новым рождением.
А в непредсказуемом периоде я был кем угодно. Иногда, когда я поступал,
как и в первой жизни, в институт, я, как правило, становился интеллектуалом,
но мне это обычно не нравилось. Мне казалось, что я выпендриваюсь. В таких
случаях всегда находился кто-то, кто терпеть меня не мог, а то и самым
откровенным образом ненавидел. И никогда, до самой встречи с Иришкой, не
находилась та, что меня любила. "От волос на голове твоей до ступней на
ногах твоих нет в тебе ничего интересного" - вот что убивало меня. Хотя на
самом деле меня всегда убивал Рогатый.

Я был то дворником, то физиком, то охранником, то актером, сыщиком был
в МУРе, несколько раз заканчивал мореходку, газетчиком несчетное количество
раз, а однажды даже попытался стать певцом - ничего не вышло, голос не тот.
Самая, наверное, приятная из моих жизней Сурка была та, когда я стал
археологом-подводником. Начал в 18 лет где-то в районе Керчи, потом черт
унес меня в Южную Америку, потом в Новую Зеландию. Правда, с возвращением на
родину к моменту встречи с Иришкой у меня возникли такие проблемы, что потом
я напрочь зарекся бродить по этой жизненной линии и с тех пор старался
удерживаться в пределах Союза.
Но все-таки хорошая была жизнь. Единственным в ней минусом было то, что
с Иришкой в ней мы виделись не так чтобы очень много. Мы с ней поженились,
как всегда, в восемьдесят втором, но я к тому времени уже заразился этой
самой подводной археологией и начал постоянно исчезать по экспедициям. Я
разрывался между Иришкой и затонувшими кораблями.
Окончилась эта жизнь точно так же, как и все остальные, правда, не в
России, как обычно, а в Пало Альто, на какой-то улице из седого камня. Шел
жуткий дождь, я спешил в гостиницу, как вдруг он вышел из-за машин,
седенький, хлипенький и насквозь мокрый - я, как всегда, оказался абсолютно
не готов к встрече. Он бормотнул свое обязательное "Привет!" и тут же
грохнул какой-то железной палкой по пояснице. Потом еще долго бил, я лежал в
луже, били молнии и дождь на меня лил, и было ужасно больно, а через боль я
думал, что какая же, черт возьми, она была у меня хорошая, эта жизнь.
Потом он ударил меня по голове, и я снова родился.
Не знаю, в чем тут дело, но именно после того удара что-то изменилось
во мне. Я вроде как бы устал. Я возненавидел школьную жизнь, не заговаривал
больше с Василь Палычем, хотя, по-моему, он все равно что-то подозревал или
даже знал, а Женька Грузинский почему-то перестал ко мне приставать.
По-моему, он инстинктивно побаивался меня. Я старался быть как можно более
незаметным, но меня все равно боялись, не только Женька. Я больше ни к чему
не прилагал никаких усилий. А потом, в 25 лет, я увидел Рогатого.
Он шел по Климентовскому переулку под руку с какой-то молодой женщиной.
Он был намного моложе и не седой, но все равно я его узнал. Женщина тоже
показалась мне знакомой, но я так и не вспомнил, где мог видеть ее. В этом
нет ничего странного - когда проживешь в одном и том же месте сотни полторы
жизней Сурка, поневоле будешь то и дело натыкаться на знакомые лица, иногда
до боли знакомые.
У него была решительная походка, он был очень поглощен своей дамой,
что-то ей говорил, потому, наверное, и не заметил меня. Я спрятался за
сигаретным киоском.
Пройдет двенадцать лет, и он набросится на меня, и снова зверски убьет,
но, похоже, пока я не был его злейшим врагом, и убийство в его планы не
входило. Он просто шел с той женщиной по Климентовскому переулку, потом
попрощался с ней, довольно сухо, и вошел в дом с кучей вывесок на двери.
Я остался ждать. Напротив не было никакого кафе, поэтому я устроился на
автобусной остановке, ожидая, когда Рогатый выйдет на улицу, и отлично
понимая, что опаздываю на встречу, за что меня в очередной раз уволят. Я
работал тогда в совместном предприятии "Марабу", где было легко работать, но
где за опоздания увольняли. Да пошли вы к черту! - подумал я. Ни за что на
свете я не согласился бы его упустить.
Он не вышел. Я не знаю, как это получилось, я глаз не спускал с двери,
но я его пропустил, сидел как дурак на этой автобусной остановке, мимо
проходили люди со знакомыми лицами, человек десять прошло, наверное, но
никто не кивнул мне и никто не сказал:
- Привет!
Из "Марабу" меня вышибли. Мне там должны были 280 рублей, но я за
деньгами не пошел, сильно гордый я был, нищий хозяин жизни. Я истратил
остаток денег на поиски Рогатого. Я, как на работу, ходил к тому дому в
Климентовском переулке, но так с тех пор его там и не видел. Я облазил все
окрестности - ни даже следа! Что самое интересное, у здания, куда вошел
Рогатый, был только один выход. Был там, правда, подвал, откуда хотя бы в
принципе мог иметься ход в знаменитые московские подземелья, но
заколоченный, я проверил. Наверное, это была моя самая одинокая из всех моих
одиноких жизней Сурка (имеется в виду период до встречи с Иришкой), но он
появился со своим приветом только через двенадцать лет и злобно искромсал
меня кухонным ножом для разделки мяса. Была ночь, Киев, улица Артема,
точней, где-то неподалеку, сейчас уже и не вспомню где, я лежал почему-то
без боли, истекал кровью, смотрел на старый каштан, желто освещенный ночным
фонарем, и обещал себе, умирая, что в будущей жизни обязательно к этому
каштану приду - так и не пришел, вот ведь какое дело.

К следующей, то есть самой что ни на есть нынешней моей жизни Сурка, я
решил поступить умнее и выйти на Рогатого через его даму. Я спокойно
проводил глазами пегий пиджачок Рогатого и последовал за ней на разумном
отдалении. Дамочка, не обремененная собственным автотранспортом, последовала
к "Новокузнецкой", я шел за ней, любовался и безуспешно пытался вспомнить,
где и в какой жизни я ее видел.
Познакомиться с ней оказалось проще, чем голодному разжевать сардинку.
Еще в метро она заметила меня, а я "заметил" ее. Не могу сказать, чтобы это
было уже совсем нечто потрясающее, но вид ее отвращения явно не вызывал, тем
более, что мой организм, истощенный поисками Рогатого, давно уже требовал
постельного упражнения. Она только что не таращилась на меня. Я протиснулся
к ней через толпу пассажиров и требовательно спросил:
- Где я вас мог видеть?
- Не могу вспомнить. Я думала, вы поможете.
Через полчаса мы уже сидели в какой-то жутко дорогой забегаловке на
Садовом кольце, на который ушел почти весь остаток моих финансов. Я узнал,
что ее зовут Рита и дал ей свою визитную карточку от "Марабу". Я успел
признаться, что следовал за ней от Климентовского переулка.
- Я видел вас там с парнем, тоже очень знакомым, он потом куда-то
исчез. Кто он? Лицо просто ужасно знакомое...
- А, - обрадовалась Рита. - Так вы с биофака?
За все мои жизни Сурка я чего только не перепробовал, однако на биофаке
МГУ не учился. Подумывал было, потому что биология к концу двадцатого века
стала котироваться выше, чем моя, с подачи Василь Палыча, любимая физика, но
так и не собрался.
- Нет, - ответил я поэтому. - Я на физфаке учился.
Я назвал даже группу, но это ей ничего не сказало. Мог бы сказать, что
и на мехмате учился - это тоже было правдой, я и там знал всех и все. Кроме
математики, разумеется. В школе математика нравилась мне куда больше.
Потом выяснилось, что мы с ней учились в одни и те же годы (я соврал
ей, конечно, я учился на пару лет позже). Мы предались воспоминаниям,
обнаружили кучу общих знакомых, а под конец я спросил:
- Так парень-то этот кто?
- Какой парень?
- Ну, тот, с которым я тебя на Климентовском увидел.
- А. Так это Мишка Терещенко. Случайно встретились.
И лицо ее исказила брезгливая гримаска.
- Что так?
- Да так, неважно.
В постели мы тоже оказались довольно быстро, правда, не в тот вечер,
стратегия "штурм и натиск" почти никогда мне не удавалась. Если бы не
активная позиция Риты, я бы с этим промурыжил еще неделю. Там я опять, якобы
ревнуя, завел разговор о Рогатом. Выяснилось, что "Мишка Терещенко" имел с
моей Ритой роман где-то на первых курсах, но она быстро спустила это дело на
тормозах.
- Так-то он ничего. Умный, обходительный. Неожиданно сильный. Ты даже
не представляешь, какой сильный. Даже не подумаешь о нем.
- Почему же не представляю? Очень даже хорошо представляю.
- Псих он какой-то. Сцены мне закатывал сумасшедшие. Честно говоря, я
его побаивалась. Еле отвязалась, так прилип. Даже вздохнула, когда все
кончилось.
И еще она мне сказала, тихо, убежденно и безнадежно:
- Знаешь, Сереж, я, кажется, в тебя влюбилась. Прямо там, в метро. Ты,
случайно, не мог бы на мне жениться? Вообще-то, у меня есть жених, но я
как-то...
И вы знаете, вышло прямо по ее просьбе, не прошло и полугода. На
протяжении всех моих жизней Сурка никто и никогда, кроме Иришки, в меня не
влюблялся - то ли все они чуяли во мне что-то чуждое, то ли не получали от
меня ответного знака... ведь и я тоже, как уже говорил, не испытывал ни к
кому из них чувства любви. Словом, с этим у меня были проблемы. Точней,
проблем никаких не было, абсолютно никаких. Я получал сексуальное
удовольствие, с облегчением расставался, и партнерши мои тоже, как мне
кажется, расставались со мной без горечи, и так шло до того самого момента,
когда подступала очередь встречи с Иришкой.
На этот раз все было по-другому. То ли в ответ на ее чувство, то ли по
собственной инициативе, но я полюбил Риту, и вечный образ Иришки малость в
моих глазах потускнел. Да что там потускнел? Я ее забыл напрочь! В самом
деле, я не имел перед ней никаких обязательств, мы ведь с ней даже
познакомиться не успели. Конечно, она всегда и до самой моей настоящей
смерти (ведь и к бессмертным приходит смерть) останется для меня очень
близким и очень дорогим человеком. Если с ней случится беда, я из кожи
вылезу.. ну, и все в этом роде.
Но Рита... Да мне плевать, если ее подослал мне Рогатый, а такие
подозрения у меня имелись с самого начала. Правда, я не думаю, что она в
курсе. У нас с ней не то что даже любовь, у нас - телепатия, на таком уровне
невозможно врать. Теперь в каждой жизни, решил я, я буду поступать на
биофак, там буду знакомиться с Ритой, чтобы не терять драгоценных лет на
всякую дурацкую непредсказуемость. С Иришкой я себе такие каникулы позволял.

И еще я хотел поступить на биофак со вполне определенной целью. Найти
Рогатого. Я убью его один раз, а не тысячи, и измываться над ним не буду,
как он измывался надо мной. Я убью его еще там, в институте, и никто не
заподозрит меня, я даже знал, каким образом я это сделаю.
А потом, месяца через три после того, как мы поженились с Ритой, мне
позвонили. Мне сказали:
- Привет от Рогатого. Больше он тебя беспокоить не будет, так что
можешь остыть. Он еще просил передать: "Другого раза не будет".
Короткие гудки.
Звонил, конечно, Рогатый. Я его голос оч-чень хорошо знаю.
Так что теперь, извините, я теперь точно такой же, как вы, проходящий
мимо. Могу умереть в тридцать семь, могу - в семьдесят три, это уж как фишка
ляжет. Я совершенно точно знаю, что Рогатому чем-то очень сильно досадил, но
до сих пор понять не могу - награда это была с его стороны или изощренное
наказание. Думаю, что и он до конца этого не понимает, потому что в моей
шкуре не был. Арабы говорили" "Оседлавший льва не захочет пересесть на осла,
оседлавший осла будет мечтать о льве". Дураки они были, то есть
исключительно мудрые люди. Теперь я, само собой разумеейственно, изо всех
сил мечтаю о льве. Хотя и вроде бы на осле. Правда, вот, надежда осталась. В
отличие от тех проходящих, которые таких, как я, уроков не проходили.
С Иришкой, я уже, кажется, говорил, мы всегда впервые встречались в
девяносто втором, в июле, жара была. На этот раз в день встречи я сильно
дергался, а потом черт понес меня в эту маленькую кафешку у Центрального
рынка, где я таким романтическим образом из жизни в жизнь встречался со
своей Иришкой. Не то чтобы я чувствовал предательство со своей стороны,
какое там предательство, здесь какие-то другие категории применять надо,
людьми не придуманные за ненадобностью, словом, как бы я себя перед собой ни
оправдывал, чувство вины, или скажем так - тень от тени чувства вины, - я
перед ней, что хотите делайте, а испытывал. Фантомные боли любви. Рита даже
не знала, куда это я пошел. Но, как я потом узнал, она очень волновалась.
Вот дурочка. Ведь у меня еще не прошло пятилетнее воздержание, ей вообще
волноваться было незачем, у нас же телепатия. Но телепатия телепатией, а у
нее есть одна интересная особенность, у моей Риты. Она не слышит того, чего
не хочет слышать, и не видит того, чего не хочет увидеть. Это все люди так,
но у нее просто зашкаливает это свойство. На это я и рассчитывал. Тем более,
что никаких таких шагов я не планировал. Мне просто посмотреть на Иришку
хотелось, как она, все-таки столько лет. Потолкался там немного, шпана там
сидела прежняя и та же тетка старая лет сорока пяти со своим двадцатилетним
альфонсом в углу у окна шампанское глотали. Иришки не было. В первый раз за
черт его знает сколько жизней Сурка я немного забеспокоился, взял такси и
поехал в Теплый Стан, где она жила со своими мамой и отчимом. Позвонил в
дверь.
Мама и отчим, какие-то необычно жалкие (или это мне показалось?),
сидели дружка с дружкой на диванчике напротив двери в гостиную и непонимающе
на меня смотрели. Квартира их, знакомая, как собственное лицо, тоже мне в
тот раз уж очень нищенской показалась.
- А вышла замуж Ирина. Уже полгода как вышла замуж. А вы, извините,
кто?
Я до сих пор не могу привыкнуть, когда родные люди напрочь не признают.
- Старый друг, - сказал я. - По институту еще. Как-то провожал, вот,
запомнил. Решил узнать, что и как. У нас тут встреча намечается.
Однокурсников. У вас адресок ее не найдется? Или телефончик?
Нашлись и телефончик, и адресок.
Уже догадываясь, в чем дело, я помчался на Новокузнецкую, по тому
самому адреску. Уселся в скверике, настроился на долгое, многодневное
ожидание, надо было еще как-то Риту успокоить, но меня трясло, с Ритой решил
потом разбираться. Может, даже расскажу правду. Даром что телепатия. Окна не
горели. Поскольку на дворе стояло лето, они могли вполне укатить в отпуск, а
у родителей Иришкиных я, урод в жопе ноги, этот пункт уточнить не
удосужился.
Но мне повезло. Тихо переговариваясь, они под руку вышли из-за угла,
часа даже не прошло ожидания. Рогатый шел решительно, точно так же, как
когда-то и с моей Ритой, но немного сдерживал темп, приноравливаясь к
Иришкиному шагу (она всегда ходит медленно), и что-то ей бормотал, она
вполголоса отвечала. Что и говорить, красивая женщина, и наряды на ней были
не чета тем, что я покупал, даже если и деньги присутствовали. Счастлив был
Рогатый, любовно к ней склонялся, на цыпочках мог нести, пусть только
захочет, а она тихо сияла, прямо как со мной - в прошлые мои жизни Сурка.
Пегенький такой прыщ, но очень сильный. Кому, как не мне, знать.
- Так, - сказал я себе на своей скамеечке в одну восьмую голоса. - Вот
так ничего себе! Что ж это такое выходит?

Выходило почти однозначно, хотя и тоже ужасно глупо - убийствами вот
этими Рогатый не мстил мне за честь поруганную свою, а, наоборот, отбивал у
меня жену. Не делал я ему, как выясняется, ничего дурного ни до тридцати
семи лет, ни после, он просто решил отобрать у меня любовь. Не сволочь я,
тайно скрытая, это только он сволочь! Я даром все эти жизни переживал, что
на какую-то совсем уже чрезмерную гадость способен. И Риту мне подсунул,
гадина, чтоб Иришенькой завладеть. За что ему, конечно, большое человеческое
спасибо, Риту я не брошу ни за каких Ириш. Но, понимаете, Ириша тоже была
мне человеком, очень родным. Не просто очень - чрезмерно. Какая-то вот такая
картина стала вырисовываться у меня.
А как же тогда я?
В это время, не успела еще полгода назад поженившаяся парочка дойти
даже до второго подъезда (а у них был четвертый, весь исписанный граффити
еще советского розлива), из-за угла, прячась, показался еще один человек с
фигурой сутулой, характерной и предельно знакомой.
Василь Палыч, дорогой мой, а вы-то откуда здесь?!
Безо всяких, это был Василь Палыч. Такой же седой, такой же сутулый и
длинный, такой же пятидесятипятилетний, что и в нашей школе семидесятых
годов. Он крался, как вор в мультфильме, высоко задирая ноги и носочком
ставя их на то, что еще незадолго до Великой Октябрьской Социалистической
Революции считалось асфальтом. И к стенке театрально прижимался. И взгляд
только на парочку, нехороший взгляд.
- Ох, и ничего себе, - сказал я себе в одну шестнадцатую голоса. -
Василь Палыч!
Он услышал. Он вздрогнул, еще сильнее прижался к стенке (парочка между
тем входила в подъезд), встревоженно завертел головой, потом бесшумно
ускакал прочь. Я за ним, но уже шумно.
Василь Палыч староват был соревноваться со мной, но проявил прыть
героическую. Бежал быстрее лани, выставив локти наподобие крыльев. Но куда
ему, я очень быстро схватил его за плечо, он еще и до трамвайных рельсов
добежать не успел.
- Василь Палыч!
- Что вам от меня нужно, молодой цыловек? - своим особенным тенорком
гордо вопросил он. - Оставьце мое плечо у покое.
- Василь Палыч, ведь это я, Камнев Сережа.
И тогда Василь Палыч сказал:
- Сирожа, я вас прошу. Вы уже усе сделали, от вас уже ничего не
зависит. И не вмешивайтесь не у свое дело. Вы обознались. Какой здесь может
быть Василий Павлович?
И ушел.
Мне кажется теперь, что я понимаю все. И про Василь Палыча, хотя бы на
уровне чисто интуитивном, логически не обосновываемом, и про Рогатого на том
же практически уровне, только вот кличка мне его непонятна, и вообще про
все. Одновременно мне кажется, что я не понимаю ничего абсолютно. Кажется
мне еще, что мне и понимать в этом мире ничего особенного не хочется. А
хочется просто в нем жить.
Но вот что я думаю.
Если, скажем, я брошу свою любимую Риточку и отобью у гада Рогатого
свою любимую Иришу, то ведь он, человек исключительно сумасшедший, снова
примется меня убивать, причем убивать зверски. К чему я привык и против
чего, собственно, особенно и возразить не могу. И я снова стану рождаться. Я
знаю, Ириша увидит меня и думать забудет про этого сумасшедшего. А Рита что?
Рита ничего. Пять лет подожду и любовницей сделаю. А то и ждать не стану.
I'm on the top of the world, здесь ничего интересного, давайте, я сам
посижу здесь один.

Закладка в соц.сетях