Жанр: Фантастика
Словарь ламприера
... череп можно сравнить с хрупкой, ломкой
бумагой. На глаза
его навернулись слезы, размывая сон. Он разлепил веки, и солнечный свет ударил
его в лицо. Под
черепной крышкой стучала кровь, давя на мозг. Он перевернулся на спину и
застонал. В обоих висках
была свинцовая тяжесть, а кожу на лице, казалось, стягивала блестящая
маслянистая пленка. Он
попытался приподняться, но голову так заломило, что он снова откинулся назад и
погрузился в
состояние, которое походило на сон, но сном не было. Плод, который оставила
после себя прошедшая
ночь, был странным и горьким. Пока что, подумал он про себя, не надо делать
вообще ничего. Но
грохот сапог на лестнице все приближался, и вот дверь распахнулась. Топоча и
ухмыляясь, в комнату
ворвался Септимус.
- Подъем, подъем! - рычал Септимус, грохоча сапогами по комнате и швыряя на
лежавшего
Ламприера его одежду. Сияние солнечного света, казалось, усилилось и теперь жгло
изнутри. Желудок
Ламприера свело судорогой, и на мгновение ему показалось, что его вырвет. Но его
не вырвало, и когда
судорога ослабла, Ламприер понял, что очень голоден. В первый момент это его
удивило, но затем он
вспомнил, что ночью у него была обильная рвота. Прошедшей ночью... так вот
почему пришел
Септимус. Они о чем-то договорились ночью. Судорога вновь пронизала его, и он
тоскливо схватился
за живот.
- Завтрак, - тут же прописал лекарство Септимус, уже устроившийся у камина.
- Сначала
завтрак, а потом дела.
Ламприер сел на край кровати. Он что-то рассказал Септимусу прошлой ночью,
и это была
ошибка. Он стал натягивать на себя одежду, все еще сырую после дождя, и это тоже
было ошибкой.
После субботнего вечера наступило воскресное утро... Солнце светило вовсю, дождь
прекратился. Все
было ошибкой.
Через несколько минут они стояли на пороге дома, Септимус весь искрился
восторгом по поводу
прекрасного утра. Его спутник робко держался сзади, не решаясь окунуться в
уличную сутолоку.
Сапоги его тоже не успели высохнуть, отчего в желудке и на душе было еще тошнее.
Проливной дождь отмыл лондонские улицы не до конца: вдоль стен тянулись
аккуратные грядки
грязи и мокрого мусора. Ламприер неохотно шагнул вперед. В воскресенье в
одиннадцать утра сквозь
влажный пар, поднимавшийся от булыжной мостовой, толпы набожных людей спешили по
Саутгемптон-стрит к своим храмам, топча разбросанные тут и там отбросы.
Оглушительно звонили
колокола. Септимус и Ламприер присоединились к общему потоку. Они не то что шли,
а скорее их
несло к Пьяцце.
Площадь была запружена лондонскими прихожанами, направлявшимися
соответственно к своим
высоким, низким, широким и нонконформистским церквям. Этот бурлящий котел
разнообразных
доктрин втянул в себя Септимуса и Ламприера, которых быстро разъединила
безжалостная толпа
кальвинистов, прокладывавших свой предначертанный свыше путь через уступчивых
конгрегационалистов. Вторжение носителей веротерпимых взглядов лишь ухудшило
положение
Ламприера, тщетно пытавшегося докричаться до Септимуса, тогда как толпа уносила
их все дальше
друг от друга. Группа квакеров пыталась одновременно уступить дорогу гласситам,
сандеманистам и
отряду путешествующих ультрамонтанов. Какой-то антиномианец отдавил Ламприеру
палец. Он
присел и вынырнул уже среди кучки жизнерадостных супралапсариан, которые
кружились на одном
месте, никуда конкретно не направляясь и радуясь этому. Ему казалось, что голова
его раздувается, как
шар, накачанный горячим воздухом, и вот-вот оторвется от шеи. Методисты
маневрировали среди
англокатоликов, деисты оттесняли редких иудеев-сефардов. Зрелища этой
задиристой, беспокойной
толпы достало бы, чтоб обратить в прах былые мечты Георга Калликста, если бы они
и так уже не были
прахом. Каждая секта, свободно шагавшая по своему избранному свыше, единственно
верному пути,
поклонялась своему собственному золотому тельцу, резному кумиру, Джаггернауту
или фетишу.
Прихожане роились, пихались локтями, огрызались, наступали на ноги и давили
друг друга,
призывая проклятия на всю эту толпу неверных, черт бы вас всех побрал и прочь с
дороги... Глядя
поверх прыгающих голов, Септимус осматривал толпу в поисках своего спутника.
Ага, вон он, как раз
за головами целой колонны тяжело обутых нидерландских гостей, прибывших
потрудиться на благо
всех братьев-фламандцев, вне зависимости от деноминации. Не обращая внимания на
несущиеся вслед
проклятия во имя двадцати смутно различных версий божества, Септимус ухватил
Ламприера за руку и
повлек его в безопасное место под прикрытие колоннады, откуда они принялись
наблюдать за тем, как
последние верующие разбредаются по своим храмам. Рядом с ними стояла и смотрела
на толпу какая-то
монахиня. Септимус с любопытством уставился на нее. Монахиня взглянула на него и
улыбнулась.
Септимус улыбнулся в ответ. Монахиня улыбнулась шире, у нее была красивая
улыбка.
- Папистка! - неожиданно рявкнул на нее Септимус. Она перепугалась, плат
затрепетал у нее за
спиной, как огромная бабочка.
- Уж эта мне церковь, - добавил он с неприкрытым отвращением. - А вы кто? -
резко
обернулся он к Ламприеру. Тот на секунду задумался. Есть такое специальное
слово.
- Гугенот, - ответил он после некоторых колебаний.
- А, ну конечно. - И Септимус снова сорвался с места. На этот раз он
обогнул всю
благочестивую свалку и устремился к востоку от Пьяццы через Боу-стрит к
Линкольнз-инн-филдз.
- Сначала завтрак, а затем мы с вами навестим джентльменов, о которых я вам
рассказывал
сегодня ночью, - объяснял Септимус, старательно высматривая таверну и двигаясь к
ней.
Сегодня ночью. Большая ее часть оставалась для Ламприера загадкой, особенно
вторая ее
половина. Они победили в игре кубков, это он помнил. Он завоевал приз, это он
тоже помнил: белая
спина, гладкая кожа и волосы цвета черного янтаря. Но это не могла быть она,
нет, только не там,
только не в таком положении, нет, это не Джульетта. Потом они добрались до
Темзы. Он сидел на
мосту. Септимус расспрашивал его.
- Сюда. - Септимус нырнул в низкую дверь и махнул ему, приглашая войти.
Он вспомнил свою ошибку.
- Замечательно! - воскликнул Септимус, обращаясь к Ламприеру и к месту, в
котором они
оказались.
Он все рассказал Септимусу ночью!
- Пирог и портер, - крикнул Септимус женщине в углу, которая ворошила
огонь, еще более
вялый на вид, чем она сама.
Он все рассказал; и теперь Септимус будет подшучивать над ним, сумасшедшим,
которому
чудятся демоны, соскакивающие с книжных страниц. И Джульетта! Что он наговорил о
ней? Такого
позора он не вынесет, он знал, что его неуклюжие попытки ухаживать за ней должны
казаться
смешными. Ламприер следил за Септимусом, пытаясь по его виду определить, что ему
известно, но не
мог разглядеть ничего определенного. Септимус был занят освоением новой
обстановки и бодро
обводил взглядом стены харчевни.
Харчевня располагалась в единственной комнате - эдакая пещера с низким
потолком, неметеным
полом и грязными столами; в воздухе стоял глубоко въевшийся запах капусты и
лука; кислая вонь
несвежего пива и дешевого джина наводила на мысль, что эти напитки вывернули
кому-то желудок.
Септимус хлопнул ладонями по коленям и опустился за стол, все еще озираясь с
видом счастливца,
попавшего на бал к лорд-мэру.
- Полностью соответствует вывеске, - с энтузиазмом произнес он. Ламприер не
стал возражать.
Его все еще подташнивало, а Септимус никак не желал угомониться. В харчевне
никого не было, не
считая их и еще двух джентльменов, в молчании сидевших в дальнем углу комнаты.
Эти двое не
проронили ни слова, даже между собой, и Ламприер, усаживаясь напротив Септимуса,
подумал:
интересно, вместе ли они пришли сюда или просто случайно оказались за одним
столом, потому что тот
стоял ближе других к камину?
- Завтрак? - напористо спросил Септимус, но Ламприер только покачал
головой. Нет и еще раз
нет. Не может быть и речи. Перед Септимусом появился пирог - неровный ломоть
цвета желчи, из
которого брызнул коричневый сок, когда к нему прикоснулся нож. Ламприер
отвернулся, чтобы не
видеть жизнерадостно жующего Септимуса, и опустил голову на руки. Перед его
глазами оказалась
крышка стола.
Один из джентльменов в дальнем углу комнаты угрюмым голосом спросил себе
еще выпивки. У
него был сильный шотландский акцент. Ламприер смотрел на стол и пытался
определить, какого же он
цвета. Сперва ему показалось, что тот коричневый, затем он всмотрелся -
коричневато-зеленый,
пожалуй с легким оттенком темно-красного, чуть тронутый оранжевоультрамариновым,
из-под
которого проглядывали яркие пятна розовато-лилового; вдобавок обнаружились еле
заметные мазки
желтого, местами переходящего в черный. На этом, кажется, богатство палитры
исчерпывалось. В
сущности, подумал он машинально, стол вообще не имел определенного цвета, разве
что тот был
погребен где-то под слоями всей этой мешанины, но при более детальном изучении
открылось
множество царапин, росписей и записей счетов - плодов всевозможнейших актов
вандализма и
самовыражения, дурных шуток, оскорблений и туманных угроз. "Уилкс и Свобода!" -
еще можно
было разобрать в одном углу рядом с лозунгами неких менее прославленных кампаний
- сального
бунта 1777 года и Великого бунта чесальщиков. Центр столешницы был густо исписан
непристойностями. Имена каких-то людей, имена их нынешних или бывших любовниц,
сердца,
пронзенные стрелами, кольца, скованные цепями, - всему нашлось здесь место.
Последним
приобретением стало начало какого-то слова - "БОСУ", процарапанное неглубоко, но
занимавшее
больше половины стола.
Глядя на эти орнаменты, Ламприер размышлял об их авторах, мужчинах и
женщинах, которые
убивали здесь бесцельные часы, в одиночку или в компании, одной рукой держа
кружку, а другой
вырезая и выцарапывая на поверхности стола следы, которые он теперь изучал.
Конечно же, мятежники
и агитаторы. Но и мечтатели, и прожектеры, и энтузиасты, и ценители искусства -
всех объединила эта
изрезанная поверхность. Чего они все хотели?
Чем больше Ламприер смотрел, тем отчетливей ему казалось, что все эти
царапины и автографы
складываются в какой-то единый контур. Он касается самых краев стола, но,
подходя к углу, каждый
раз закругляется... должно быть, это грубо нарисованный круг. Ламприер пошел по
нему пальцем, и
неровная линия, усеянная зазубринами, щербинами и отклоняющимися по касательной
царапинами,
привела его к краю Септимиевой тарелки.
- Пирог, - с усилием прочавкал Септимус и сделал движение, как бы приглашая
Ламприера
присоединиться. Но на тарелке уже почти ничего не осталось.
- Зайдем к Эрнсту и Элл и, - доверительно сообщил Септимус, - школо... - Он
проглотил. -
Скоро, я хочу сказать.
Ламприер кивнул. Его рука лежала на столе раскрытой ладонью вниз. Он
чувствовал бугорки и
канавки; запертые в дерево голоса, словно гамадриады. Септимус очистил тарелку и
хлебнул из
стоявшей перед ним кружки. К столу подошла женщина и взяла пустую тарелку. Она
посмотрела на
Ламприера, который по-прежнему держал ладонь на столе.
- Не испортите мне столешницу, - сурово предупредила она. Септимус наконец
осушил свою
кружку, и они поднялись. Они подошли к женщине, и Септимус начал хлопать по
карманам в поисках
денег, пока не вспомнил о забытом на столе кошельке, принадлежавшем, кстати, с
прошлой ночи
Ламприеру. Ламприер сходил за ним и вернулся со странным выражением на лице.
Женщина ждала,
нетерпеливо притопывая.
- Я нашел кошелек в своем сапоге, - объяснил Септимус, - вы его туда
выплюнули. Вот, это
ваш выигрыш. Пари, вы помните? - И, взяв из рук Ламприера кошелек, он открыл
его, чтобы показать
своему спутнику размеры его увеличившегося богатства и тем подтвердить свои
слова.
- Выигрыш? Да, - ответил Ламприер с отсутствующим видом. Септимусу не
стоило
беспокоиться - он ни в чем его не подозревал. Просто, вернувшись за кошельком,
он снова взглянул на
стол и на тот контур. Тогда он не рассмотрел его как следует, но теперь, когда
посуду убрали, контур
проступил совершенно четко. Это и вправду был круг... точнее, круг с разрывом в
одном месте и с
массой извилин и зубцов напротив разрыва. Ламприер уставился на этот рисунок. Он
был знаком ему...
Эта грубо выведенная буква "С"... Но он никак не мог сообразить, где же он ее
видел, воспоминание не
давалось ему, да и женщина ждала.
- Благодарю.
Она взяла монеты, а Септимус с Ламприером двинулись к выходу мимо столика с
двумя другими
посетителями. Вдруг один из них схватил Ламприера за руку. Ламприер посмотрел на
него. Тот
невидяще глядел прямо перед собой, по щекам его катились молчаливые слезы. Он
был абсолютно
пьян. Ламприер попытался освободиться, но в этот момент человек заговорил
голосом, хриплым от
горя.
- Сэм мертв! - выкрикнул он.
- Уже много лет, - резко отозвалась женщина, не поднимая головы. Ламприер
посмотрел на
безумца, все еще сжимавшего ему запястье.
- Мне очень жаль, - сказал он с сочувствием.
- Мы часто сидели с ним вон там... - Человек указал на стол, из-за которого
только что
поднялся Ламприер. - У меня не хватает духа сесть туда. - Он опустил голову, и
Ламприер
почувствовал, что державшая его рука упала. Женщина жестом показала ему, что
можно идти. Человек
принял прежнее положение, печально уставившись перед собой.
Выбравшись на улицу, Ламприер нашел там своего нетерпеливого спутника.
- Вы никогда не думали о том, каково это - остаться одному? - спросил он у
Септимуса, не
отвечая на расспросы о том, что его задержало.
- Никогда, - ответил тот и тут же зашагал вперед яростными шагами,
предоставив Ламприеру,
спотыкаясь, бежать рядом. Колокола уже не звонили. Тошнота прошла, но головная
боль усилилась.
- Эрнст и Элли - мои друзья... - таким заявлениям Септимуса Ламприер уже
научился не
доверять.
- Мы сейчас идем к ним?
- Да, к ним. Вы же сами согласились на это. В каком-то смысле это была ваша
идея.
Его идея? Ламприер об этом ничего не помнил. Может быть, он и вправду
согласился на это, когда
разговаривал с Септимусом на мосту, или еще раньше, или позже, а может, не
соглашался вообще, и это
просто очередной розыгрыш, а то и что-нибудь похуже. Что он рассказал Септимусу?
Все, абсолютно
все.
- Они вам понравятся. Во всяком случае, вы понравитесь им. Эрнст совершенно
замечателен, в
своем роде...
- Да, но кто они такие? И зачем мы идем к ним? Они шли мимо ряда скромных
домов. Внезапно
Септимус резко остановился и громко постучал в ярко-красную дверь. Затем он
повернулся, чтобы
ответить:
- Они доктора, которые лечат расстройства ума, Джон. А мы здесь, потому что
вы безумны.
Безумен. Лицо Ламприера застыло, но тут дверь начала открываться, и он едва
успел взять себя в
руки, чтобы предстать перед луковицеобразным улыбающимся человеком, который
приветствовал
Септимуса, словно давно потерянного сына.
Не торопясь с представлениями, их провели прямо в гостиную, служившую также
и приемным
кабинетом Элмору Клементи и Эрнсту Калькбреннеру, которые в разное время носили
прозвища
еретиков, содомитов, дилетантов, шарлатанов, бунтовщиков и в конце концов стали
друзьями
Септимуса.
- Жертвы клеветнических измышлений, - сообщил Септимус, когда они вошли в
комнату. -
Хорошие друзья, чертовски хорошие друзья.
Гостиная утопала в красном. На полулежали темно-малиновые бухарские ковры,
окрашенные
фуксином и киноварью стены были закрыты красными занавесями. Фортепиано в
дальнем углу
смотрелось ржаво-бурым пятном. Встретивший их человек стоял, ожидая, пока они
обвыкнутся с
обстановкой. Полосатая розовая рубашка с ярко-алой шелковой подкладкой,
кружевными манжетами в
морском стиле и пуговицами в виде черепов, поверх нее двубортный жилет из
малинового бархата,
расшитый оранжевыми лилиями, и сверх всего - роскошно возлежащий вокруг шеи
шарф, отделанный
кружевом. Напудренное и нарумяненное лицо обрамляли локоны тщательно
причесанного парика.
Покачивая головой, хозяин ожидал, когда ему представят гостя.
- Септимус? - вопросительно пропел он. Септимус взялся за дело.
- Джон, это мой ученый друг Элмор Клементи.
- Называйте меня просто Элли, - представилось странное создание.
- А я, - прозвучал голос у них за спиной, - Эрнст Калькбреннер. - В дверях
появилась
высокая худая фигура в сером. - Рады видеть вас снова, мистер Септимус.
Он протянул руку Ламприеру, тот ответил рукопожатием.
- Нам необходим ваш совет, - объявил Септимус.
- Чудесно, чудесно. Элли, чаю, я полагаю? При этих словах Клементи суетливо
вскинул руки и
исчез. Септимус и Ламприер опустились на розовато-лиловый диван в центре
комнаты. Клементи
вскоре вернулся с чаем.
- Я положил немного ромашки, - доверительно сообщил он Ламприеру. - Поможет
вам
очистить организм. Ужасное дело эта выпивка...
Ламприер втайне поразился мастерству диагноста. Он сидел, прихлебывая чай,
который
действительно немного подбодрил его. Красная комната стала меньше давить на
него. Эрнст
Калькбреннер занял позицию около фортепиано, предложив своему пациенту обитое
бархатом кресло
напротив, и повернулся к паре, сидевшей на диване.
- Было бы лучше всего, если бы вы объяснили мне точную суть проблемы, -
начал он, глядя на
Септимуса.
- Эрнст - ярый сторонник точности, просто ярый, - пояснил Элли.
- Элли!
- Простите. Пожалуйста, объясните нам все. Если, конечно, вам угодно... Это
может быть
непросто, я понимаю...
Ламприер повернулся к своему спутнику.
- Джон был довольно пьян, - начал Септимус. И шел дождь, подумал Ламприер.
Они стояли на
мосту. Ноги отказались идти, и он тяжело опустился прямо в лужу. Он слышал, как
стучит по мосту
проливной дождь, вода хлестала потоками из разверзшихся небес. Ступая неловко,
словно тряпичные
куклы, две женщины в голубом медленно исчезали из поля зрения на дальнем конце
моста. Септимус
произнес: "Расскажите мне все". И его собственный голос, пытаясь сделать это,
двинулся вперед,
качаясь, спотыкаясь, собираясь с силами, складывая из кусков свою историю,
персонажи которой таяли,
словно чернила под струями дождя, и смытые страницы вновь представали чистыми и
снежно-белыми,
нетронутыми и бесхитростными, абсолютно пустыми. Временами он останавливался.
"Дальше", -
повелевал голос рядом с ним. Тогда растворившиеся строки начинали проявляться
снова, из серых
становясь темно-синими, бессвязные обрывки возникали на чистой поверхности и,
соединяясь,
повторно разыгрывали очередную сцену, но место таинственных символов и знаков
занимала теперь
путаница рук и лап, живых клеток и тех, спущенных с цепи, мчащихся к цели, низко
стелющихся над
землей, чмок, кошмарная сцена просачивалась обратно не прирученной книжным
изложением сказкой,
а жуткой реальностью, чернотой, пропитывающей мягкую губку его мозга, чмок,
история, прочитанная
в книге, разыгрывается на плоти его отца голодным паразитом, вырвавшимся из тела
своего хозяина,
обескровленный труп катится в воду, а на дальнем берегу острова история
возвращается на бумагу,
вновь обретая безобидный облик типографского шрифта. Собачьи зубы вгрызаются в
плоть. Чмок.
- Элли!
- Простите, прошу меня извинить. - Клементи вынул изо рта кончик большого
пальца и вытер
преступный палец насухо. Септимус уже закончил свое повествование. Эрнст
Калькбреннер в
задумчивости поджал губы.
- Он читает всякие вещи? - размышлял вслух Калькбреннер. - И они
происходят? Не совсем
понимаю. Как могут происходить вывески над магазином? Ну просто как пример. Или,
например,
ресторанные счета...
- О, они-то происходят... - пропищал Элли, но тут же был утихомирен.
- Не все, - сказал Септимус - Два раза это точно произошло. И, может быть,
еще два раза.
Ламприер кивнул. Септимус, по крайней мере, выражался прямо; ему самому,
вероятно,
потребовался бы целый день, чтобы изложить все это.
- В первый раз это был какой-то афинский царь четырнадцатого века...
- Пятнадцатого, - поправил его Ламприер.
- ... пятнадцатого века в пылающей печи на Джерси; затем одно местное
божество, Вертумн,
который бродил в полях за домом его родителей; потом Диана со своими собаками,
также на Джерси. -
При этих словах Ламприер отвернулся. - И наконец, мы имеем преображение ковентгарденской
мадам в Цирцею. Это было прошлой ночью.
Ламприер съежился в замешательстве при этом перечислении. Оно казалось
нелепым даже ему
самому. Калькбреннер, однако, глубоко погрузился в размышления, Клементи следил
за ним с видом
человека, втайне ожидающего сверхъестественного откровения. Септимус уже начал
беспокойно ерзать
на месте. Наконец славный доктор поднялся и принялся расхаживать взад-вперед у
фортепиано,
объявляя тем самым о своей готовности поставить диагноз.
- Я полагаю, - провозгласил он, - что мне удалось найти единую нить,
которая проходит через
все эти инциденты. - Клементи зажал рот руками, подавляя вопль восторга. -
Поправьте меня, если я
ошибусь, - продолжал Эрнст тоном, начисто запрещавшим его слушателям такую
вольность, - но
разве мы не вправе предположить здесь наличие некоего античного элемента?
Влияние древних, не так
ли?
Клементи просиял. Ламприер тут же заподозрил, что это просто увертка, - они
дождутся, чтобы
он расслабился, а потом захватят его врасплох. Но Септимус кивнул без малейшего
намека на иронию.
- Весьма проницательно, - прокомментировал он.
- Конечно, мы могли бы описать это плачевное состояние. Мы в состоянии
сделать это...
- Опиши его, Эрнст! - выпалил Клементи.
- ... но это будет пустая трата времени. Нам надлежит начать с первого
принципа: сопоставляй и
противопоставляй. Классификацию симптомов оставим энциклопедистам.
Ламприер начал терять нить рассуждений Калькбреннера, но это, как ни
странно, прибавило ему
чувства безопасности.
- Ум существует лишь за счет тех свойств, которые являются общими для всех
умов. Вот. - Он
откинул крышку фортепиано и ударил по клавишам.
- Весело это или грустно?
- Грустно, - без раздумий ответил Ламприер.
- Вот именно. Все так отвечают. Но эту линию рассуждений мы оставим...
- ... на крайний случай, - подхватил Клементи. - На основании одного этого
Алкмеон объявил
бы вас совершенно здоровым, но в Кротоне мы долго не задержимся, одной изономии
тут недостаточно.
Эмпедокл заключил бы, что вы - это часть фортепиано, и Протагор согласился бы с
ним, добавив,
разумеется, что фортепиано - это часть Ламприера. Это приводит нас к
Аристотелю...
Тут Калькбреннер перебил его, и под аккомпанемент восторженных восклицаний
Клементи
продолжил развивать свою мысль в череде опровержений. Плотин, Августин и Аквинат
- лишь
случайные попутчики на избранной им столбовой дороге, Декартова приверженность
шишковидной
железе достойна только осмеяния, Линней - простой писака, сновидец,
вообразивший, будто он
бодрствует... Калькбреннер всем им знал цену, от всех этих вышедших из моды
построек его тевтонская
тяга к разрушению не оставила ничего, кроме обломков. Он признал некоторое свое
восхищение
Локком, но при этом попросил его извинить, сославшись на сентиментальную сторону
дела. И лишь
когда он коснулся имени Этьена Бонно, аббата де Кондильяка, его грозные тирады
уступили место
панегирикам. Le Divin Abbe (ибо именно так он называл его) оказал в свое время
глубочайшее влияние
на молодого Калькбреннера. От знакомства с его трудами Эрнста обуял истинный пыл
еретиканеофита,
и однажды он был замечен при облизывании пальцев стопы мраморной статуи
в Дармштадте,
но городские власти ("Картезианцы все до последнего, черт бы их побрал вместе с
их высокомерными
"Суммами"") отказались понять его побуждения.
- Как они могли?! Я ведь доказал им, что система, на которую они опираются,
насквозь
фальшива! "Мятежник! Изгнать его!" - кричали они. Вот так и начались годы моих
странствий по
Нидерландам и Франции, в полном одиночестве, не считая присутствующего здесь
дорогого Элли; это
было еще до того, как начались неприятности, в результате которых имя Le Divin
Abbe со мною вместе
достигло ваших чудесных берегов. Нелегкие были времена, да, Элли? - Элли грустно
кивнул. - Но
мы сносим превратности нашей судьбы, как и подобает истинным путешественникам! -
Он повысил
голос; речь его явно близилась к кульминации. - И содействуем делу науки в силу
наших скромных
способностей!
- За дело науки! - приветствовал Элли своего компаньона чашкой с чаем.
- Спасибо, Элли. - Он прервал свою историю, его пальцы бесцельно прошлись
по клавиатуре,
сорвав два-три звука. Затем с полки позади фортепиано Калькбреннер снял сильно
замусоленную книгу.
- Вот. "Traiti des Sensations". Ваш рассказ напомнил мне о предпосланном
ему посвящении.
Возведя очи горе и прижав книгу к груди, как талисман, он провозгласил по
памяти:
- "Мы не можем помнить о том состоянии невежества, в котором мы родились.
Это состояние не
оставляет по себе никаких следов. Мы вспоминаем о своем невежестве лишь тогда,
когда вспоминаем
то, чему научились. Чтобы понимать, что мы чему-то учимся, мы должны прежде уже
что-то знать. Мы
должны иметь некоторые представления, прежде чем мы сможем заметить, что когдато
таковых не
имели". - Он вздохнул. - Великолепно...
И глаза его закрылись перед величием этих вызванных ex nihilo строк.
- Разве не в такой же ситуации оказывается каждый доктор? "Мы вспоминаем о
нашем
невежестве лишь тогда, когда вспоминаем то, чему научились..." Именно так!
Друзья мои, сохраните
эти слова в своих сердцах, ибо смысл их всеохватен. Статуя обретает полное
сознание и жизнь лишь
благодаря знанию о прежнем своем небытии, благодаря наблюдению за тем, как в
процессе ваяния она
становится самой собой. Вот что нам предстоит прозреть в вашем случае, сэр, -
сказал он, взглянув на
Ламприера. - Нам предстоит взяться за вашу историю и добраться сквозь ее рычаги
и шестерни до
истоков поломки; нам предстоит подрегулировать ваши винты на ту решающую
четверть оборота,
которая приведет ход вашего механизма в порядок...
Однако, несмотря на эти пролегомены, доктор Калькбреннер не выказывал ни
малейшего
намерения выслушать историю жизни Ламприера. Он продолжал разглагольствовать о
природе
человеческого разума, петь хвалы к divin Abbe de Condillac и время от
...Закладка в соц.сетях
