Жанр: Фантастика
Хроники Эльрика 5. Дочь похитительницы снов
...я.
- Она сама не знала, чего хочет. Зато я твердо знал, к чему стремлюсь. И скоро у
меня будет все, чего я добивался. Все загадочные сокровища наших предков, кузен.
Все могучие артефакты. Все легендарные сокровища. Они принесут нам победу, и
следующую тысячу лет никто не посмеет посягнуть на нашу власть. А о герре
Гитлере скоро забудут, уверяю тебя. Разве что вспомнят иногда как о моем
беспомощном предшественнике.
Он многозначительно подмигнул мне, будто я был единственным, способным оценить
его устремления и понять логику его поступков.
- Я стану новым Парсифалем. Истинным фюрером. У меня будут чаша и меч, и я смогу
доказать всему миру, что править человечеством мне суждено судьбой. Под мои
знамена встанут и христиане, и мусульмане, и Восток, и Запад. Ариох поклялся мне
в этом. Не найдется таких, кто отважится оспорить мое право на власть, ибо я
буду править по воле небес. Я стану подлинным вождем германцев, я очищу мир от
скверны во имя священной чистоты. И тогда наступит Золотой век - век Великого
рейха! По мне, это был откровенный бред. Я слышал такое и раньше, сотни раз, еще
до прихода Гитлера во власть, а после того как фюрер стал канцлером - и подавно.
Но мне показалось, что, несмотря на всю свою браваду, Гейнор далеко не уверен в
собственных силах. Он ввязался в игру, на кону в которой стояла судьба
мироздания, и совершенно не учел, что в этой игре нет ни смысла, ни правил,
какие можно выучить и каким должно следовать. Со временем участники этой игры
пожинают плоды своего неразумия и неизменно оказываются в проигрыше.
Меня куда больше интересовали его дела с Ариохом.
- Скажи, как тебе удалось договориться с Ариохом? - спросил я напрямик.
- Миггее нельзя было доверять, поэтому я исключил ее из своих планов. А насчет
Ариоха мне было известно, что он целую вечность жаждал отомстить моей бывшей
госпоже. Я разыскал его и предложил помощь в проникновении в эту плоскость. Как
ты наверняка знаешь, иначе он сюда попасть не может. Ариох с радостью согласился
- и поймал Миггею в западню. Она не может вырваться, ибо ей никто не служит. А
если ты попытаешься освободить ее, твой покровитель будет очень недоволен. Не
думаю, что выжившая из ума старуха стоит такой жертвы.
Последние слова Гейнор произнес нарочито громко, чтоб услышал не только я, но и
пленница за стеной.
Ответом был тоскливый вой.
Вне себя от гнева, я взмахнул мечом, пришпорил лошадь и направил ее на своего
кузена.
Гейнор засмеялся и даже не подумал сдвинуться с места.
- Я забыл кое о чем упомянуть, кузен, - он скрестил свои мечи перед собой, будто
защищаясь. - Я больше не часть твоего сна.
Между мечами, образовавшими подобие буквы "X", возникло желтое с черным отливом
свечение, настолько яркое, что я на мгновение почти ослеп. Прикрыв глаза рукой,
я разглядел, что Гейнор удирает - словно призрак со свечой в руках, мой кузен
улепетывал прочь. Вот он достиг двух громоздившихся рядом валунов - и исчез.
Я поскакал за ним, обогнул костяную крепость под неумолкающий волчий вой - и
почти настиг Гейнора. Он снова скрестил мечи, снова последовала черно-желтая
вспышка, и я, ослепленный сиянием, оглохший от воя, опять потерял Гейнора из
вида. Хмурник что-то крикнул. Я огляделся, высматривая друга, но и его нигде не
было видно. Перед глазами плясали искорки.
Мой конь внезапно замер, попятился назад и тихонько заржал. Я попробовал
успокоить его, это мне удалось с немалым трудом: он еще долго фыркал и перебирал
копытами.
Новая вспышка, на сей раз - с серебристым отливом, заполонившая собой все
вокруг. И тишина...
Я понял: Гейнор ушел.
Некоторое время спустя волчица завыла вновь.
Хмурник предложил вызвать Ариоха.
- Никто другой не поможет нам отыскать Гейнора. Чего ты ждешь, друг Эльрик? Ведь
Ариох свободно путешествует между мирами, пусть он и тебя научит! Ему теперь
никто не мешает прийти - Миггея-то отошла от дел.
Я ответил, что Ариох обычно требует себе кровавую жертву и что Хмурник -
единственная живая душа в ближайших окрестностях. А значит, выбор невелик. Мой
друг потупился и сказал, что постарается придумать иной способ спасения.
На что я предложил вернуться в Танелорн - не торчать же, в самом деле, под
стенами крепости из костей, вслушиваясь в завывания Миггеи. Нужно посоветоваться
с мудрыми. Если и вправду потребуется кровавая жертва, я предпочту убить какогонибудь
охотника на ведьм, что изрядно добавит мне популярности у горожан.
Мы повернули коней и поскакали к города рассчитывая достичь Танелорна к ночи.
Но к наступлению темноты заблудились окончательно и бесповоротно. Как мы и
опасались, в сумерках отличить один известняковый утес от другого оказалось
практически невозможно - они меняли свои очертания едва ли не у нас на глазах.
Каково же было наше облегчение, когда несколько часов спустя, медленно
продвигаясь неведомо куда под звездами, мы услышали, как кто-то выкликает наши
имена. Этот голос я узнал бы из тысячи. Голос моей дочери. Нас нашла Оуна! Я
поздравил себя с тем, что у меня столь сообразительный ребенок - в отличие от
кузена.
Нежданно меня пробрал озноб. А вдруг это происки Гейнора или последний привет
Миггеи? Надо было поосторожнее действовать...
Вскоре мы разглядели в полумраке женский силуэт: женщина приближалась одна и
пешком, за плечом у нее висел лук. Я начал догадываться, что моей чародейкедочери
лошадь не очень-то нужна - у нее собственные средства передвижения.
И вновь я будто приклеился к Оуне взглядом.
Ее бледная кожа лучилась изнутри теплым светом, ее волосы тоже словно светились.
Она взяла многое от своей матери, прежде всего - жизнерадостность, которой я
никогда не знал. Я восхищался Оуне Похитительницей Снов и даже успел полюбить ее
за время нашего короткого знакомства. Мы оба рисковали жизнями и душами ради
общей цели. Мало того, мы любили друг друга; наша любовь была сумасшедшим
притяжением тел. К дочери я испытывал совершенно иные, гораздо более глубокие
чувства.
Я гордился Оуной, радовался тому, что она пошла больше в мать, чем в отца. Мне
доставляло удовольствие думать, что человеческое в ней перевешивает черты,
унаследованные от мелнибонэйского аристократа. Я надеялся, что ей мало знакомы
внутренние раздоры, изводившие меня самого. Пожалуй, я завидовал своей дочери.
Вполне может быть, что все мы обречены непрерывно сражаться, однако некоторым,
по прихоти судьбы, удается сохранить в себе особое тепло, которого не выстудит и
самая кровопролитная схватка. Моя дочь, несомненно, принадлежала к этим
избранным. Рядом с Оуной было спокойно; я чувствовал в ней все свои добродетели
(а они у меня, как ни странно, имелись) и льстил себя надеждой, что моих пороков
она не унаследовала.
Из глубин сознания, пробужденное потоком мыслей, вдруг возникло побуждение,
чисто мелнибонэйское по духу, - забыть обо всех чувствах, чтобы остаться
сильным, чтобы привязанность не ослабила нас обоих перед лицом опасности, чтобы
тепло души не обернулось могильным хладом. Я отогнал его. Удивительно, как часто
в последнее время мне приходится обуздывать себя, как часто моя сила воли
подвергается испытаниям на прочность...
- Я думала, ты снова угодил в лапы Гейнору, - в голосе Оуны прозвучало
облегчение. - Он ведь был здесь совсем недавно, правда?
Я поведал ей, что случилось с Миггеей, сумрачно упомянул о фокусе Гейнора с
мечами и о том, как наш враг сбежал. Обозвал его предателем, переметнувшимся от
прежней хозяйки к моему покровителю Ариоху - которого он, вне сомнения, также
предаст при первом подходящем случае.
Оуна неожиданно расхохоталась.
- Насколько Гейнор все-таки предсказуем! - воскликнула она. - Сам роет себе
могилу, бежит навстречу смерти с распростертыми объятиями. Для него уже нет
спасения. Предавать вошло у него в привычку, отец. А скоро он и дня не сможет
прожить, не предав, и тогда погибнет окончательно. Ссылаясь на здравый смысл, он
предает Порядок во имя Равновесия и предает Равновесие во имя Энтропии. Конечно
же, он предаст Ариоха. И сколь горек будет его конец! Но на время он обретет
могущество.
- Значит, нам его не одолеть? - я посмотрел на дочь. - Значит, он разорит МоОурию
и свой собственный мир?
Оуна взяла моего коня под уздцы. Я спешился и немного неловко обнял девушку.
- Сдается мне, мы еще можем перехитрить Гейнора, - проговорила Оуна, обнимая
меня в ответ.
Хмурник ухмыльнулся.
- Твоими устами да мед бы пить, госпожа. Вы, видать, крепко верите в удачу?
- Верю, - согласилась она, - но сейчас, как мне кажется, разумнее будет
положиться на силу сновидений. Возвращайтесь в Танелорн, а я навещу плененную
богиню. Да, отец, теперь ты можешь вернуться в собственное тело и избавить
бедного графа фон Бека от своего присутствия.
С этими словами она двинулась к крепости и скоро исчезла из вида. Между тем над
призрачным горизонтом встало багровое солнце. Вдалеке, отчетливо различимые в
солнечном свете, виднелись крыши и трубы Танелорна, для которого опасность,
похоже, миновала.
Навстречу нам выехала компания, разношерстнее которой я в жизни не видывал.
Впереди всех скакал Фроменталь, по-прежнему в форме Иностранного легиона. За ним
следовали бравые парни Брагг, Блэйр и Брэй, а рядом с ними, облаченный,
разумеется, в кружева, трусил на четырех лапах мэтр Ренар (выглядело это
достаточно комично). Мало-помалу он обогнал своих спутников и приветствовал нас
первым. Как выяснилось, они вернулись в город, услышали о нашей затее и
отправились нам на выручку.
Я вкратце пересказал наши приключения и предложил вернуться в Танелорн,
перекусить и отдохнуть, но мое предложение с негодованием отвергли. Мне было
сказано, что они проделали долгий путь от камней Морна, чтобы посчитаться с
Гейнором. И Гейнор свое получит - нигде не спрячется. Быть может, кстати, Миггея
подскажет, где его искать.
Я вздохнул, объяснил, как добраться до костяной крепости, и пожелал удачи. Мне
надо было спасти Танелорн, за Гейнором пусть гоняются другие - и я буду только
рад, если им действительно повезет и они его отыщут. А самому за ним бегать - у
меня достаточно иных забот.
Скоро, очень скоро я вернусь в собственное тело, и наша общая с фон Веком судьба
вновь разделится надвое, и каждый из нас будет сражаться с врагом в одиночку,
как может и как умеет.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Две песни долгих печалью плещут.
Две лжи коротких скрывают их.
Истинно - пой белоснежной птахе.
Ушло навеки мое дитя.
Мертвые в небо глаза глядят.
Ложь - напеваю тебе, дитя.
Заяц скакнул, и закат зачах, Будто растаял в зыбких тенях - Одна в обносках,
одна в кружевах.
Бежит вдоль забытой всеми реки - Пеплом повитый, закат зачах, Лапы крепки и
кровь горяча, - Скачет, прекрасны его прыжки.
В пепле следы, следы в пустыне.
Ему вдогонку закат зачах.
Уэлдрейк. Белый заяц.
Глава 1
У начала мироздания
Танелорн оставался единственным оазисом среди бескрайней пепельной пустыни. Как
долго ему еще пребывать в этом безжизненном мире, где восторжествовал Порядок и
где истреблены малейшие признаки Хаоса? Конечно, заклятие Миггеи постепенно
утратит силу, и город рано или поздно возвратится на свое привычное место. Со
смешанными чувствами я смотрел на своих друзей, которые высыпали нам навстречу,
когда мы с Хмурником въехали в городские ворота. Мы сообщили, что Танелорну, по
нашему мнению, отныне ничто не угрожает, зато опасность грозит другим
поселениям, дорогим сердцу каждого из нас. Вполне возможно, Мо-Оурия уже пала
под натиском врагов. А в моей Германии правит безумный тиран. Признаться, было
трудно сосредоточиться, сохранить ясность мышления, думая о происходящем сразу в
нескольких мирах.
У дома Брута из Лашмара я спешился и передал поводья конюху. Озабоченность моя
никак не желала рассеиваться. Вряд ли Фроменталю и его приятелям удалось
добиться того, что они замышляли: Гейнор вел игру с куда более высокими
ставками, нежели нам казалось поначалу.
Я вздохнул.
Мы, мелнибонэйцы, на собственном горьком опыте узнали, что по меньшей мере
неразумно сталкивать между собою Порядок и Хаос в надежде достичь своих целей -
целей смертного.
Ни один человек и даже ни один мелнибонэец никогда не обладал той властью, тем
могуществом, какое присуще богам. Ввязываться в соперничество богов - прямая
дорога к гибели. Отчасти мне было все равно, уцелеют или погибнут эти ничтожные
людишки, окружавшие меня, последнего императора Мельнибонэ; отчасти же я
понимал, что у нас общий враг, общая угроза, и что моя судьба тесно переплетена
с судьбами представителей расы, основавшей когда-то Молодые королевства. Еще я
понимал, что мы связаны друг с другом не происхождением, но образом мыслей и
складом ума: моя мелнибонэйская культура была абсолютно чужда этим, с позволения
сказать, наследникам, но сам по себе, как Эльрик-наемник, а не как принц
Мельнибонэ, я сошелся с ними гораздо ближе, нежели в прежние времена со своими
родичами.
Врожденная мелнибонэйская надменность, от которой никак было не избавиться,
оборачивалась постоянными внутренними конфликтами. Подобно мультивселенной, мой
рассудок не знал покоя. Его словно разрывали на части противоборствующие силы,
которые и образуют мироздание, - вечные парадоксы войны и мира, жизни и смерти.
Вроде бы я искал мира и покоя, но почему тогда не осел в Танелорне, хотя
возможность у меня была, хотя здесь были друзья, книги и приятные - о
редкость! - воспоминания? Почему я так и норовил сбежать из города и охотно
ввязывался в новые авантюры? Неужели на деле мне, чтобы забыться, необходимы
битвы с их всепоглощающей яростью?
Нас встретил обеспокоенный, однако явно обрадованный нашим возвращением Брут.
- Ну что, друзья мои, долго ли еще нам терпеть? - спросил он.
Могущество Миггеи слабеет. Заклятие распадается. Скоро все вернется на круги
своя, - ответил я, а про себя подумал: "Знал бы ты, как Гейнор обошелся с
Миггеей и какие он лелеет планы!" Мы перекусили, привели себя в порядок, и тут
пришла Оуна - посуровевшая и неразговорчивая.
- Пора начинать, - вот и все, что она сказала. Следом за девушкой мы вышли из
дома и направились к башне Десницы - диковинному сооружению, формой
напоминавшему руку ладонью наружу (кажется, у людей этот жест выражал добрые
намерения). В башне Десницы находилось мое тело, погруженное в колдовской сон.
Стражники расступились, и мы вошли внутрь и стали подниматься по лестнице,
которая в итоге привела нас в лабиринт коридоров. Оуна показывала дорогу, шагала
легко и уверенно. Я шел за дочерью, ступая куда осторожнее, а Хмурник замыкал
наш маленький отряд: у него был вид человека, который по горло сыт всяческим
колодовством и не желает более иметь с ним ничего общего. Он что-то бормотал
себе под нос; я прислушался. Все то же самое: надо уходить из Танелорна, покуда
целы, надо возвращаться домой, в Молодые королевства, где жизнь проста и
понятна, а колдовство обычное, человеческое...
- Если Гейнор приведет Ариоха к камням Морна, уже нигде не будет простой и
понятной жизни, - проговорила Оуна. Выходит, она тоже слышала бормотание
Хмурника? Интересно, что это за камни Морна? Некоторое время назад я слышал, как
Оуна говорила о них с Фроменталем, но мне никто ничего не объяснял.
"Узкий коридор уперся в низенькую дверцу, у которой снова стояли стражники. Я
помедлил, переводя дыхание, а Хмурник заговорил с одним из караульных.
Мне страшно не хотелось открывать эту дверь. Я сделал вид, что никак не могу
открыть замок. Мне на плечо легла рука Хмурника - мол, держись, друг. Оуна
ободряюще улыбнулась.
Я повернул ключ и распахнул дверь настежь.
На кровати распростерся мелнибонэец, в котором с первого взгляда угадывался
аристократ - и не просто аристократ, а принадлежащий к королевскому роду.
Утонченные черты лица резко контрастировали с вульгарным нарядом. Я невольно
начал сравнивать: руки длиннее, пальцы изящнее, чем у фон Бека, черты лица чуть
более резкие, уши заострены кверху, губы, полные и чувственные, кривятся в
усмешке... На мелнибонэйце был костюм варвара из южных земель: я довольно давно
отказался от одежды своего народа. Даже светлые волосы собраны в пучок на
затылке на варварский манер.
Мельнибонэец лежал там, где, по всей видимости, и упал. Оуна подтвердила мою
догадку: никто не решился ничего тронуть из опасения, что я могу внезапно
очнуться.
Высокие, по колено, сапоги из оленьей кожи, вычурный серебряный нагрудник,
стеганая бело-голубая куртка, алые рейтузы, темно-зеленый плащ... А вон и ножны -
естественно, пустые, однако куда более изысканные и удобные, чем та самоделка, в
которую я прятал Равенбранд.
Мое тело, отлично знакомое той моей половине, которая принадлежала Эльрику... И
все же я глядел на него со странной отрешенностью - пока меня вдруг не
захлестнули эмоции. Я бросился в комнату, упал на колени рядом с кроватью,
схватил безжизненную руку, сжал ее, не в состоянии иначе выразить бушевавшие во
мне чувства. Из глаз потекли слезы - я оплакивал собственную пропащую душу.
Какое-то время спустя я словно опомнился и, смущенный своим столь неподобающим
поведением, вложил Равенбранд в холодную руку двойника.
Потом встал и хотел что-то сказать, когда другая рука спящего внезапно ухватила
меня, ухватила и не желала отпускать. Насколько я мог судить, он по-прежнему
спал, однако хватка его была на удивление крепкой.
Я попытался освободиться, но мои веки неожиданно отяжелели, глаза смежились.
Меня неудержимо клонило ко сну. Невероятно! Только заснуть и не хватало! Но сил
сопротивляться уже не было.
Неужто Гейнор ухитрился наложить на меня сонные чары?
Силы иссякали, мне хотелось только одного (и это одно в сложившихся
обстоятельствах казалось наиболее логичным) - лечь рядом с моим двойником,
вытянуться на кровати и заснуть глубоким, таким желанным и таким необходимым
телу сном. Откуда-то издалека донесся встревоженный голос Хмурника. Оуна
ответила ему, я разобрал слова "камни Морна"...
И заснул.
А в следующий миг увидел себя.
Раздетый донага, я стоял на чем-то темном, поглотившем мои ноги почти до колен.
Впереди возвышалось высоченное серебряное древо, корни которого охватывали
ствол, а ветви терялись в необозримой вышине. Никогда в жизни я не видел ничего
столь прекрасного, столь непостижимого... Да, я находился вне мироздания и глядел
на ветвистое древо мультивселенной, ни на мгновение не прекращавшее расти и
умирать. Ветви переплетались, образуя сложнейшие узоры, подобные фрагментам
изысканнейшей на свете филиграни, и за их переплетением невозможно было уловить
и воспринять общую картину. Я знал, что смотрю на бесконечную вереницу миров. А
что, если это древо - не единственное? Что, если таких деревьев - множество?
Я осторожно шагнул вперед и шел, пока не приблизился к древу настолько, что
видел теперь только ближайшую ветку, по которой двигались какие-то фигурки,
переходившие из мира в мир.
Я взобрался на ветку - и внезапно нахлынула радость узнавания. Не то чтобы я
часто бывал в этих местах - серебристые дороги были неведомы и Эльрику, и
Ульрику. Однако в памяти вдруг пробудились воспоминания тысяч других моих
двойников из бесчисленного множества миров, воспоминания, наполненные
беспредельной скорбью и бесшабашным весельем. Я почувствовал, что иду домой.
Ветка перетекла в другую, потолще, та - в еще более толстую, и мне навстречу
попадалось все больше народу, спешившего, как и я, по серебристым дорогам к
некоей заветной цели, к некоей обетованной действительности. Мы ограничивались
короткими кивками: на серебристых дорогах не принято заводить знакомств.
А вскоре я стал замечать, даже угадывать, в тех, кто шагал мне навстречу, нечто
общее, некое сходство - едва различимое в одних и поразительно близкое в других.
Все они, и мужчины, и женщины, были, в известной степени, моими копиями. Тысячи
тысяч двойников. Казалось, я превращаюсь в грандиозное по размерам аморфное
существо, объединяющее в себе всех, кто был мною, и теряю собственное "я",
растворяясь в большем; будто бы исполняю загадочный ритуальный танец, совершаю
действия, которые изменят судьбу каждого из нас.
Второе путешествие по миру грез привело меня отнюдь не к хижине Оуны. Шаг за
шагом я приближался к "сгустку" ветвей, свившихся кольцами и словно
подрагивавших в напряженном ожидании.
Я не спешил, произнося в уме слова охранительного заклинания.
Серебристые нити расширялись, становились полосами, превращались в настоящие
дороги, изгибавшиеся столь причудливо, что невозможно было понять, куда они в
конечном счете выведут. Мало того, мне чудилось, что все эти дороги сходятся к
тому самому месту, на котором мне вздумалось остановиться. И тут, к моему
великому облегчению, показался очередной путник, шагавший в ту же сторону, что и
я. Лицо его ни в коей мере не напоминало моего собственного - и все же было мне
знакомо.
Поскольку все происходило во сне, я ничуть не удивился, встретив на серебристой
дороге князя Лобковица. Этот достойный человек, более известный как герр Эль,
пожал мне руку, будто мы с ним встретились на прогулке в окрестностях Бека. Судя
по всему, Лобковица ничуть не смущал призрачный пейзаж вокруг.
Рукопожатие оказалось точно таким, каким я его запомнил, - крепким и теплым.
- Мой милый граф! - по тону Лобковица можно было заключить, что он и вправду рад
меня видеть. - Мне говорили, что я могу вас тут повстречать. Вы уже освоились?
- Боюсь, что нет, князь. И, сказать по правде, мне не хочется разбираться в
здешних хитросплетениях. Я всего лишь пытаюсь попасть домой. Как вам известно, у
меня достаточно причин желать возвращения в Германию.
- Но вы же не можете вернуться без меча!
- Мой меч теперь в более надежных руках. А мне для борьбы с Гитлером меч не
нужен, уж поверьте.
В печальном, умудренном жизнью взгляде Лобковица мелькнула ирония.
- Охотно верю, граф. Знаете, на лунных дорогах мы порой сталкиваемся с
любопытным явлением - ветви вдруг начинают загибаться к стволу, то сжимаются, то
распрямляются, воспроизводят себя сотнями способов, и переплетение их становится
чудовищно сложным и бесполезным для странников, вроде нас с вами. Существует
теория, которая гласит, что такие места - нечто вроде раковых опухолей:
равновесие между Порядком и Хаосом нарушено, однако стихии продолжают сражаться
друг с другом. Избегайте таких мест, граф: они сбивают с толку, лишают разума,
запутывают в парадоксах. Из них крайне тяжело выбраться.
- Но моя дорога ведет меня именно туда. Что же мне делать?
- Если не возражаете, я готов вам помочь. Разумеется, я принял его предложение,
и он пошел рядом со мной, разглядывая паутину ветвей вокруг и восхищаясь ее
красотой. Я спросил, далеко ли Серые Жилы. Лобковица покачал головой.
- До Серых Жил еще идти и идти. Эти дороги создаем мы - те, кто путешествует
между мирами. Крестьяне вытаптывают тропинки, которые с течением лет
превращаются в автострады; вот так и наши желания И устремления создают тропинки
в мультивселенной. Вы, конечно, можете сказать, что мы прокладываем линейный
путь в нелинейности, что наши дороги призрачны, воображаемы, что всякая форма
здесь есть иллюзия, не более чем частичка общей картины, - и будете правы.
Человеческий рассудок привык упрощать мироздание: к примеру, время мы
представляем себе линейным, чтобы ориентироваться и нем. Говорят, истинные
творцы всего на свете - наше сознание и наши сны. Я истово верю в благую силу
сновидений и потому нисколько не сомневаюсь, что в своих снах мы творим наш мир,
в мельчайших подробностях. Как вам мои рассуждения? Не правда ли, похоже на
парадокс? Но я нисколько не преувеличиваю.
За разговором мы оказались в плотном окружении ветвей, и мне стало слегка не по
себе.
- И что же, по-вашему, означает вон то гнездо серебристых нитей?
- Линейность, обратившуюся в себя... Или обезумевший Порядок. Или необузданный
Хаос. Какая, впрочем, разница? Можете считать, что это цветы, из которых потом
возникнут новые плоскости бытия. Кажется, этот перекресток принято называть
Перекрестком хризантем. Его обычно сторонятся.
- Почему?
- Потому что здесь вы утрачиваете всякую связь с привычной реальностью,
полностью отрешаетесь от всего, что вам знакомо. А если этот цветок - раковая
опухоль...
- Неужели никто не знает их истинной природы?
- А кто может это знать? Нам остается лишь предполагать и догадываться.
- Итак, мы в ловушке. Я вас правильно понял?
- Я бы не был столь категоричен, милый граф. Здесь, в мире грез, идеи часто
становятся реальностью. И наоборот... - Лобковиц загадочно улыбнулся. - Мой вам
совет: не ищите достоверности, здесь она ненадежна. Лучше придумайте какуюнибудь
теорию. Она, по крайней мере, вас не обманет. Говорят, чтобы постичь
мультивселенную, нужно перейти от концепции к перцепции, от манипулирования к
пониманию и от понимания к действию...
В юности, когда я обучался колдовству, меня учили приблизительно тому же самому.
И все же было боязно погрузиться в заросли серебристых нитей. Лобковиц, похоже,
чувствовал мой страх и находил его забавным.
- А что вы, собственно, рассчитываете здесь найти, граф?
- Себя, - ответил я со смешком.
- Смотрите! - Лобковиц указал на ветку, которая вела из паутины в непроглядный
мрак. - Это вам подходит?
- А куда она ведет?
- Куда вам хватит мужества и силы воли дойти. Иными словами, куда захотите, туда
вы по ней и попадете.
Признаться, я надеялся на более обстоятельный совет, однако в глубине души
сознавал, что в столь переменчивом, нестабильном, столь подверженном прихотям
богов и смертных мироздании на другое уповать не приходится. Тем не, менее
чувство, будто я оказался в хитроумно подстроенной ловушке, никак не желало
проходить.
Сны приходили ко мне и как к Ульрику фон Беку, и как к Эльрику Мельнибонэйскому.
Они были столь красочны, столь живописны, что запомнить их целиком не
представлялось возможным. Эльрик вспоминал свои сновидения как очередные кошмары
в ряду других, не менее жутких, от которых просыпаешься с криком. И потому он
стремился все к новым и новым при
...Закладка в соц.сетях
