Жанр: Фантастика
Хроники Эльрика 5. Дочь похитительницы снов
...сов, и в камеру снова явились Фритци и Франци - продолжать
свои опыты. Стоило мне потерять сознание, как перед моим мысленным взором (даже
в обмороке я что-то видел) возник мой двойник. Он говорил, говорил, стараясь
что-то мне объяснить, но тщетно - я его не слышал. Затем он исчез, а вместо него
появился черный меч. На клинке, омытом кровью, виднелись знакомые руны, теперь
отливавшие алым.
Очнувшись, я увидел, что меня раздели донага и не оставили даже одеяла. Это
означало, что со мной решили покончить. Самый простой способ - голодом и пытками
изнурить заключенного настолько, что его организм будет не в состоянии
сопротивляться инфекции; так обычно и происходило - в лагере многие умирали от
воспаления легких. Этот способ применялся, когда человек отказывался умирать от
сердечного приступа. К чему такие сложности, я, признаться, никогда не понимал.
Подумав немного, я решил, что мои тюремщики блефуют. Вряд ли они убьют меня,
пока у них остается хотя бы крупица веры в то, что мне известно местонахождение
меча и чаши.
Вскоре ко мне в камеру заглянул майор Гауслейтер. С ним пришел Клостерхейм.
Кажется, майор пытался образумить меня, но у него было так плохо с артикуляцией,
что я попросту не мог разобрать, о чем он вещает. Клостерхейм же напомнил мне,
что его терпение на исходе и пригрозил новыми пытками, как он выразился, куда
более изощренными. Я ничуть не испугался. Разве можно напугать того, кто проклят
небесами?
На то, чтоб ответить вслух, сил не было, я лишь исхитрился выдавить из себя
кривую улыбку. Потом подался вперед, словно для того, чтобы пошептать на ухо, и
с удовлетворением увидел, как кровь с моих разбитых губ срывается, капля за
каплей, и падает на его отутюженный мундир. Он настолько опешил, что
отреагировал не сразу, а когда спохватился, то сам отступил на шаг и отпихнул
меня. Я мешком повалился на пол.
Дверь захлопнулась, наступила тишина. Как ни удивительно, тем вечером никого
больше не пытали. Я кое-как приподнялся - и увидел, что на койке сидит мой
двойник. Он махнул рукой, а затем утек, словно дым, в тощий матрас.
Я подполз к койке. Двойник исчез, оставив после себя меч. Равенбранд! Мой
клинок! Тот самый меч, заполучить который так жаждали нацисты. Я протянул руку,
норовя прикоснуться к рукояти, - и клинок растаял в воздухе. Но я был уверен,
что мне не привиделось. И не сомневался, что со временем клинок вернется
навсегда.
Потом пожаловали Фритци и Франци. Засучили рукава, взялись за работу, обсуждая
между делом мою выносливость. Сошлись они на том, что надо устроить мне "полную
отбивную" и дать пару дней передохнуть, иначе я могу сыграть в ящик. Тем паче
что скоро должен приехать майор фон Минкт, уж он-то подберет ко мне ключик.
Когда дверь захлопнулась, оставив меня в темноте, и лязгнул засов, я вновь
увидел своего двойника. Он словно светился во мраке. Пересек камеру, приблизился
к койке. Я с трудом повернул голову. Исчез! Галлюцинация? Бред? Нет, ничего
подобного. Если мне достанет сил добраться до койки, я наверняка нащупаю меч...
Эта мысль, похоже, напитала меня энергией. Миллиметр за миллиметром я подползал
к койке; наконец мои пальцы коснулись холодного металла. Рукоять Равенбранда!
Моя кисть медленно перебиралась все выше, пока не обхватила рукоять, не
сомкнулась на ней.
Возможно, я грезил на пороге смерти, однако металл рукояти казался вполне
материальным. Под моими пальцами клинок негромко заурчал, словно котенок. Я
вцепился в него, твердо решив не отпускать рукоять ни при каких обстоятельствах.
Жаль, что мне его не поднять...
Между тем металл начал нагреваться, а заодно - вливать в меня силы. Понимаю, что
это звучит глупо, но именно так все и было: меч кормил меня энергией. Какое-то
время спустя я смог подняться и лег на койку, укрыв клинок под собой. Меч
вибрировал, будто и вправду был живой. Мысль не то чтобы пугала, пожалуй,
беспокоила, но уже не казалась дикой; а всего несколько месяцев назад я бы с
удовольствием посмеялся над подобными "мистическими бреднями".
Не знаю, сколько прошло времени - час или день. В моем сознании заклубились
картины сражений, перемежаясь с обрывками преданий. Меч заразил меня своей
потусторонностью.
Ночью пришли Фритци и Франци. Кинули мне робу и велели вставать и одеваться:
мол, майор фон Минкт не любит ждать.
Майор, может, и не любит, а мне не оставалось ничего иного, как дождаться
подходящего момента. Клинок я сжимал обеими руками; улучив момент, я резко
повернулся и сделал выпад, вложив в удар всю накопившуюся силу. Меч вонзился в
брюхо толстяка Франци и с пугающей легкостью пронзил его насквозь. Он задохнулся
от боли, а Фритци застыл как вкопанный, не веря собственным глазам.
Франци завопил. Вопль был долгим и громким, разрывающим барабанные перепонки.
Когда он стих, я уже стоял у двери, преграждая выход Фритци. Тот зарыдал и даже,
по всей видимости, обмочился от страха. А меня переполняла энергия. Кровь
буквально клокотала в жилах. Я выпил из Франци его жизненную силу и напитал ею
собственное тело. Как ни отвратительно это звучит, я нисколько не сожалел о
содеянном, как и о том, что отработанным на тренировках движением выбил из
крестьянской лапищи Фритци дубинку и всадил клинок ему прямо в сердце. Кровь
потоком хлынула на пол камеры, капли забрызгали мою кожу.
Я расхохотался, и вдруг с моих губ сорвалось чужое, инородное слово. Слово,
которое я слышал прежде в своих снах. Там были и другие слова, но их я не
запомнил.
- Ариох! - вскричал я, попирая ногой тело Фритци. - Ариох!
По-прежнему обнаженный, с переломанными ребрами и обезображенным лицом, с ногой,
которая едва ли была способна выдержать мой вес, с руками, слишком тонкими, чтоб
удержать огромный двуручный меч, я, вероятно, походил на демона, явившегося
воспаленному воображению какого-нибудь провинциального поэта или художника.
Я наклонился, снял с пояса Франци связку ключей, вышел из камеры и побрел по
темному коридору, отпирая все двери, какие попадались мне по пути. Сопротивления
не было, пока я не достиг комнаты охранников в дальнем конце коридора. Там
развалились на стульях и попивали пивко штурмовики СА. Они вряд ли успели
осознать, что произошло и кто их убивает; меч поражал их одного за другим,
добавляя мне энергии. Я забыл о своих увечьях, о ранах и переломанных костях. Во
мне бушевал ураган. Я выкрикивал имя Ариоха и в несколько секунд превратил
комнату в мясницкую: куда ни посмотри, всюду валялись мертвые тела и отрубленные
конечности.
Мое прежнее цивилизованное "я" изнемогло бы от отвращения, однако нацисты выбили
из меня всю цивилизованность. Осталась только ненависть. Я стал кровожадным,
алчущим мести чудовищем, которое никак не может насытиться смертями врагов.
Я не пытался бороться с этим чудовищем. Оно рвалось убивать. Я не возражал. Помоему,
я смеялся во весь голос. По-моему, я звал Гейнора, вызывал его на
поединок. Ведь у меня был меч, которого он так добивался. И это меч ждал его.
За моей спиной высыпали в коридор узники, сбитые с толку, не понимающие, что
здесь творится. Я швырнул им ключи, которые подобрал в комнате охранников, а сам
двинулся дальше. Когда я добрался до двора, выяснилось, что в лагере успели
поднять тревогу. По территории бегали лучи прожекторов. Не обращая на них
внимания, я заковылял к рядам бараков, где содержались менее "привилегированные"
заключенные. Всех, кто норовил остановить или застрелить меня, я убивал на
месте. Меч косил врагов, как серп жнет колосья, снес деревянные ворота вместе с
колючей проволокой и охраной. Я подрубил стойку пулеметной вышки, и вышка
обрушилась на проволоку, открыв заключенным дополнительный путь к спасению. А
затем я уже очутился у бараков и стал сбивать с дверей замки и засовы.
Не знаю, скольких нацистов я убил, прежде чем открыл все до единой двери и
выпустил узников, многие из которых шарахались от меня как от прокаженного. В
замке по-прежнему светили прожекторы, началась стрельба, но при всем при том
стреляли, похоже, наугад. Неожиданно на замковой стене возникла группа людей в
полосатых робах и устремилась к прожектору. Миг - и лагерь погрузился во тьму,
ибо прожекторы, начиная с первого, гасли один за другим. Мне послышался голос
майора Гауслейтера, исполненный животного ужаса и потому хорошо различимый среди
общей сумятицы.
Только Господь знает, что они все думали обо мне, обнаженном, с громадным мечом
в искалеченной руке, с бледной кожей в пятнах крови, с рубиновыми глазами,
сверкающими от вырвавшейся на волю ярости. А я - я продолжал выкрикивать чужое,
но знакомое имя.
- Ариох! Ариох!
Какой бы демон мною ни овладел, он отнюдь не разделял моих убеждений
относительно того, что жизнь любого человека священна. Неужто этот монстр,
пробужденный гневом, таился во мне от рождения и лишь ожидал случая, чтобы
выскользнуть из укрытия? Или причиной всему мой двойник, которого я поневоле
стал отождествлять с черным мечом, насыщавшим меня и получавшим, казалось,
безбожное удовлетворение от непрекращающегося кровопролития?
Застрекотали пулеметы, вокруг меня засвистели пули. Вместе с другими
заключенными я побежал под защиту стен. Некоторые, обладавшие, очевидно, опытом
уличных боев, торопливо собирали оружие у мертвых нацистов. Минуту-другую спустя
они открыли ответный огонь и заставили замолчать по крайней мере один пулемет.
Освобожденные узники во мне не нуждались. Среди них нашлись вожаки, способные
принимать мгновенные решения и вести людей за собой.
В лагере царил сущий бедлам. Я отправился обратно в замок и стал подниматься по
лестнице наверх, выискивая комнату Гейнора.
Далеко я не ушел. На втором этаже мне вдруг бросилась в глаза знакомая изящная
фигурка в охотничьем плаще с капюшоном. Та самая девушка, которая приходила ко
мне с герром Элем! Загадочная Диана из моих сновидений! Как и прежде, глаза она
прятала за дымчатыми стеклами очков. Зато капюшон откинут, светлые волосы
рассыпались по плечам. Подобно мне, она была альбиносом.
- Не тратьте зря время, - бросила она мне. - Гейнор никуда не денется, а нам
надо уходить, причем немедленно, иначе будет слишком поздно. В Заксенбурге стоит
отряд штурмовиков, им уже наверняка сообщили, что в тюрьме начался бунт. Идите
за мной. У нас машина.
Как она сумела пробраться в тюрьму? Это она принесла мне меч? Или все-таки мой
двойник? Выходит, они заодно? Моя спасительница... Да, у Общества Белой Розы, судя
по всему, большие возможности. Я подчинился. В конце концов, я обещал исполнять
все поручения, которыми меня удостоят, и потому обязан был ее слушаться.
Ярость битвы между тем потихоньку отступала. Но энергия, которой напитал меня
клинок, диковинная темная энергия никуда не делась. Я чувствовал себя так,
словно проглотил сильное лекарство - вполне возможно, с разрушительными
побочными эффектами. Ну и наплевать на них! Наконец-то я отомстил злодеям,
погубившим столько невинных людей! Я не то чтобы гордился переполнявшими меня
эмоциями, но и ни чуточки их не стыдился.
Девушка вывела меня обратно во двор, и мы двинулись к замковым воротам.
Охранники нас не остановили, потому что были мертвы. Моя Диана задержалась,
чтобы вынуть стрелы из их тел, затем отперла замок, отодвинула одну створку и
жестом велела мне протиснуться сквозь нее. Тут включились резервные прожекторы,
и в их свете толпа освобожденных узников бросилась к воротам, распахнула створки
настежь и скрылась в ночи. Что ж, теперь, по крайней мере, некоторые из них не
умрут безымянными, сумеют избежать мучительной и лишенной благородства смерти.
Мы выбрались на дорогу, и тотчас же где-то неподалеку заурчал мотор. Зажглись
фары, раздались три коротких гудка. Моя охотница подвела меня к большой черной
машине. Из-за руля нам отсалютовал мужчина лет сорока, в мундире, которого я не
смог опознать. Едва мы забрались внутрь, машина тронулась.
Водитель говорил по-немецки с легким английским акцентом. Получается, в Германии
уже действует английская резидентура?
- Польщен знакомством, господин граф. Позвольте представиться: капитан Освальд
Бастэйбл, воздушные силы, к вашим услугам. У вас, как я погляжу, интересные вещи
происходят. Кстати, на заднем сиденье одежда, но, если не возражаете, мы
остановимся чуть погодя. Сейчас нам надо бы поторопиться, - он повернулся к моей
спутнице:
- Хочет завести их к Морну.
Последней фразы я не понял: кто хочет? кого "их"?
Нам вслед выпустили пулеметную очередь. Одна пуля угодила в машину.
Ярость схлынула; я оглядел себя с головы до ног и вдруг сообразил, что я, вопервых,
весь в синяках и кровоподтеках, а во-вторых, абсолютно голый. И сжимаю в
правой, искалеченной руке окровавленный меч. Ну и видок!
Надо бы поблагодарить англичанина за помощь... Не успел я вымолвить и слова, как
меня прижало к спинке сиденья: могучий "дузенберг" устремился в ночь по
проселочной дороге, оглашая окрестности своим знаменитым рыком. Навстречу нам
двигалась целая колонна огней. Должно быть, те самые штурмовики, о которых
говорила лучница. Подкрепление из Заксенбурга.
Капитан Бастэйбл был готов к подобному повороту событий. Он немедленно нацепил
на рукав нацистскую повязку со свастикой.
- Вам лучше притвориться, что вы потеряли сознание, - сказал он мне.
Когда первый грузовик оказался рядом, Бастэйбл притормозил и помахал водителю,
приказывая остановиться. Выбросил вверх руку в гитлеровском приветствии,
поговорил с водителем, посоветовал тому быть поосторожнее. Мол, заключенные
взбунтовались, захватили в плен охранников, заставили тех переодеться в
арестантские робы, а потом отпустили на все четыре стороны. Так что если
стрелять наобум, можно запросто подстрелить переодетого охранника.
Хорошо придумано: пока штурмовики разберутся, что к чему на самом деле,
некоторые из заключенных наверняка успеют убежать достаточно далеко. Бастэйбл
прибавил, что ему срочно надо в Берлин; штурмовики, никогда не отличавшиеся
глубиной интеллекта, приняли весь его рассказ за чистую монету, отсалютовали и с
ревом укатили в ночь.
Мы поехали в противоположном направлении. Несколько часов подряд Бастэйбл гнал,
не снижая скорости. Наконец мы очутились на узкой дороге, что вилась по
сосновому бору. Мне вспомнились горы Гарца, по которым я часто лазил мальчишкой.
Мелькнул указатель: мы приближались к Магдебургу. Тридцать километров.
Заксенбург лежал к востоку от Магдебурга, а последний находился на севере Гарца.
Следующий указатель попался на развилке. В одну сторону Хальберштадт, Магдебург
и Берлин, в другую - Бад-Гарцбург, Гильдесхейм и Ганновер. Мы свернули на вторую
дорогу; не доезжая до Гильдесхейма, Бастэйбл съехал с трассы, и мы, притушив
фары и сбросив скорость, покатили по узким проселкам. Чтобы сбить со следа
погоню, пояснил Бастэйбл.
Некоторое время спустя машина остановилась у речушки с пологими берегами. Я
окунулся в ледяную воду и с наслаждением стал смывать с себя лагерную грязь.
Боже, как приятно чувствовать себя чистым! Выкупавшись, я растерся полотенцем,
которое протянул Бастэйбл; он также вручил мне мою одежду. Я помедлил - ведь это
был охотничий костюм: и твидовые брюки, и шляпа с пером, и высокие кожаные
башмаки, - а потом решил, что ничего страшного в таком наряде нет. В конце
концов, выбирать не приходится, верно? Со стороны я, должно быть, выглядел
этаким цирковым клоуном, напялившим приличный костюм, но шляпа скрывала мои
белые волосы, и потому узнать меня теперь было непросто; все же остальное, по
большому счету, не имело особого значения. Запахнув плотный жилет, я
почувствовал, что готов ко всему. Собственная одежда, как ни крути, придала мне
уверенности. Правда, двуручный меч не слишком подходил к охотничьему костюму - к
нему скорее напрашивался дробовик; но если, допустим, завернуть Равенбранд в
кусок ткани, на меч вряд ли обратят внимание.
Бастэйбл производил впечатление бывалого солдата. Когда я закончил переодеваться
и возвратился к своим спутникам, он как раз изучал карту.
- Ну и страна! Каждый городишко в округе начинается с "Г"! - пожаловался он,
качая головой. - Я в них совсем запутался. Кажется, нам надо было свернуть
направо у Гольцминдена. Или у Гекстера. В общем, мы проскочили поворот и
благополучно проехали половину пути до Гамма. Скоро рассветет, и до рассвета я
хотел бы где-нибудь укрыть машину. У нас есть друзья в Детмольде и в Лемго.
Думаю, до Лемго мы как раз успеем добраться...
- Вы собираетесь вывезти меня из страны? - спросил я. - Другого выхода нет?
- Посмотрим, - задумчиво проговорил Бастэйбл, продолжая покачивать головой. - Я
надеялся за ночь добраться до места. Тогда все было бы иначе. Хотя.., если мытаки
доберемся до Лемго, у нас еще останется шанс опередить Гейнора.
Клостерхейм, вероятно, догадается, куда мы направляемся, но я сознательно
выбирал дороги, которыми пользуются редко. Ладно, будем считать, что пока все в
порядке. В Лемго мы отдохнем, а завтра вечером двинемся дальше.
В машине я задремал и проснулся, уже когда "дузенберг" запрыгал на выбоинах и
ухабах очередного проселка. Бастэйбл вел автомобиль уверенно, но объезжать ухабы
не старался - тем паче что это все равно было невозможно, поскольку вся дорога
состояла из ухабов. Над горизонтом показался верхний край солнечного диска - и
тут моему взору открылся чудесный пейзаж со множеством островерхих черепичных
крыш и печных труб. По сравнению с этим городом Бек выглядел шедевром стиля
"модерн". Мы словно попали в иллюстрацию к детской сказке, в мир Гензеля и
Гретель, вторглись в средневековую фантазию на нашем огромном железном скакуне.
Городок, естественно, оказался тем самым Лемго, о котором упоминал Бастэйбл.
Несмотря на всю свою живописность, можно даже сказать, сказочность, он имел
весьма мрачную, изобилующую ужасными событиями историю. Я бывал здесь прежде,
заезжал на уик-энд, но долго не задерживался - меня угнетали толпы сновавших по
городу туристов.
Насколько я себе представлял, наш путь от Заксенбурга до Лемго, если нанести его
на карту, был весьма причудливым; погоня, если таковую организовали, вполне
могла сбиться со следа. Спрашивать и уточнять я не стал. Во-первых, я понимал,
что у Общества Белой Розы есть свои секреты, которыми оно наверняка делится не
слишком охотно, а во-вторых, силы мои были на исходе, и я просто тихо радовался
тому, что наконец очутился на свободе, вырвался из лагерного кошмара.
Чем Лемго привлек моих освободителей? Для меня этот городок олицетворял немецкую
эксцентричность. Город-крепость, член Ганзейского союза, когда-то он обладал
значительным могуществом, но теперь превратился в захудалый провинциальный
городишко, протекторат герцогов Липпе, с которыми мы, фон Беки, состояли в
дальнем родстве. Городские улицы смахивали на театральные декорации: каждый дом
старался превзойти соседние вычурностью фасада, на котором одни вырезали
фантастических животных и разнообразных демонов, другие писали цитаты из Библии
и строки из Гете, а третьи рисовали рыцарские гербы и картины мистического
содержания.
Барельеф на доме бургомистра изображал льва, нападающего на женщину с ребенком;
двое мужчин тщетно пытались отогнать зверя. Дом, известный под прозвищем Старый
Лемго, украшали цветочные узоры всевозможных видов. Самым же экстравагантным,
насколько я помнил, был Гексенбургмейстерхаус - дом предводителя шабашей на
Брейтерштрассе, построенный в шестнадцатом веке. Я углядел его, когда наша
машина проезжала по сонным улицам. Массивный фасад возносился к нише под
коньком, в этой нише стоял Христос и держал в руках земной шар, а у его ног
расположились Адам и Ева, словно заглядывавшие в слуховое окно. Весь фасад
украшала изысканная деревянная резьба. Настоящий немецкий дом - немецкий, прежде
всего, по духу. Его красотой можно было восторгаться бесконечно, однако восторг
умеряла кровавая история этого дома. Свое имя он получил от знаменитого
инквизитора, бургомистра Ротманна, который в 1667 году сжег в Лемго сразу
двадцать пять ведьм. Тот век выдался урожайным на казни. Предшественник
Ротманна, к примеру, сжигал не только женщин, но и мужчин, в том числе пастора
церкви святого Николаев; прочих священников изгнали из города или они бежали
сами. Кажется, на Нойештрассе стоит дом палача, с благочестивым девизом над
входной дверью. Этот палач неплохо поживился на казнях ведьм... Я не мог
отделаться от мысли, что Лемго в каком-то смысле является символом Новой
Германии, с ее сентиментальностью, с ее легендаризацией истории и жгучей
ненавистью ко всем, кто осмеливался усомниться в достоверности этой истории. До
1933 года Лемго вовсе не казался мне зловещим, однако то, что совсем недавно
выглядело невинной ностальгией, ныне превратилось в извращенный, гибельный
романтизм.
Бастэйбл свернул под арку, миновал двойные ворота и въехал в гараж. Створки
гаражных ворот тут же закрылись: нас явно ждали. Зажглась масляная лампа, и я
увидел улыбающегося герра Эля. Он хотел было обнять меня, но я жестом попросил
его не делать этого. Конечно, клинок напитал меня энергией, но переломанные
кости не успели срастись, да и синяки не зажили.
Мы пересекли маленький прямоугольный двор и остановились у старинной массивной
двери с такой низкой притолокой, что мне пришлось согнуться едва ли не вдвое,
чтобы пройти внутрь. За дверью обнаружилось уютное помещение, в котором самый
воздух, казалось, исцелял и внушал покой. Герр Эль попросил разрешения осмотреть
мои увечья. Я не стал отнекиваться, и мы перешли в комнатушку рядом с кухней.
Там была развернута полевая операционная. Похоже, герр Эль был врачом Общества.
Я представил, как он вот здесь обрабатывает пулевые раны... Тем временем он
приступил к осмотру.
- Видно, что били профессионалы, - сказал он. - Знали, что делали, сволочи. Били
так, чтобы человека хватило надолго. Надо признать, дорогой граф, что вы,
несмотря на побои, в очень даже приличном состоянии. По-видимому, тренировки с
мечом изрядно вас закалили. Думаю, вы быстро поправитесь. Но люди, которые вас
били, - уж извините мои слова, - были настоящими умельцами.
- Что ж, - хмуро отозвался я, - теперь они делятся своими умениями с другими
грешниками в аду.
Герр Эль тяжело вздохнул. Он обработал мои раны, перевязал те из них, которые
еще кровоточили. Да, у него без сомнения имелась медицинская подготовка.
- Чем мог, тем помог. Вам, конечно, хорошо бы отдохнуть, но боюсь, на отдых
времени не будет.
Вы знаете, как обстоят дела и что, собственно, происходит?
- Полагаю, что меня переправят в безопасное место по тайному подземному
коридору, - ответил я.
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривоватой.
- Если повезет.
Потом он попросил меня рассказать, что случилось в лагере. Когда я упомянул о
том, что мной словно овладел кровожадный демон, он сочувственно положил ладонь
мне на плечо. Но причину моего одержания не открыл - видимо, не знал или не
хотел говорить.
Герр Эль дал мне снотворного, и я заснул. Сон мой, насколько могу судить, был
глубоким и спокойным; проснулся же я оттого, что девушка легонько тронула меня
за плечо, окликнула по имени и сказала, что пора вставать, иначе еда остынет.
Голос ее был немного напряженным, и я мгновенно поднялся. Горячий душ, ветчина,
яйца вкрутую, бутерброды.. Я вдруг вспомнил, сколь вкусна может быть самая
простая еда. Перекусив, мы прошли в гараж. Бастэйбл уже сидел за рулем, девушка
пристроилась рядом. Стрелы она сложила в корзину, а лук обернула тканью, так что
теперь он походил на посох. В первый миг я даже слегка испугался: она так умело
загримировалась, что выглядела сущей старухой. На Бастэйбле был мундир вроде
эсэсовского, я же вновь облачился в свой охотничий наряд и напялил шляпу,
скрывавшую мои белые волосы, а красные глаза спрятал за дымчатыми очками.
Когда я забрался в машину, девушка обернулась ко мне.
- Наш маскарад обманет любого, кроме фон Минкта и Клостерхейма. Они
догадываются, кто мы такие на самом деле, и не станут нас недооценивать. Гейнор,
как вы его называете, обладает потрясающим нюхом. Не могу понять, как ему
удалось отыскать нас так быстро! Нам сообщили, что он проехал Кассель; нужно
торопиться, иначе еще не известно, кто доберется до цели первым.
Я поинтересовался, а какая у нас цель. Она назвала другой живописный городок с
прошлым, не менее легендарным, чем у Лемго.
- До Гамельна несколько миль. К нему ведет проселочная дорога.
Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что Гамельн - знаменитейший немецкий
город. Он известен по всему миру, особенно хорошо - в Англии и в Америке, где
обожают рассказывать легенду о крысах, детях и гамельнском крысолове.
Мы тронулись в путь. Ехали, не включая фар, избегая по возможности населенных
пунктов. Менее выносливый автомобиль давным-давно приказал бы долго жить, но наш
"американец" был сделан на совесть и ничуть не уступал лучшим образцам "роллсройсов"
и "мерседесов", а по скоростным качествам их даже превосходил. Он шел со
скоростью пятьдесят миль в час, и рокот мотора напоминал ровное биение могучего
сердца. Восхищаясь автомобилем, мощностью его двигателя и романтичностью стиля,
я вдруг подумал, уж не в Америку ли меня собираются в конечном счете
переправить? Или мне суждено сражаться с Гитлером на родной земле?
Мимо пролетали, посеребренные лунным светом, утесы и стволы деревьев. Монастыри,
одинокие дома, церкви, фермы... Вот она, древняя и неизменная Германия во всей
своей красе. Именно здесь родились та история, та мифология и тот фольклор,
который нацисты прибрали под себя, отождествили со всем дурным, что было в
Германии и в немецком народе. Мне порой кажется, что здоровье нации можно
определить по тому, сколь ревностно и рьяно она идеализирует прошлое.
Наконец мы разглядели впереди Везер - длинную и темную полосу воды; на берегу
реки расположился город Гамельн с его массивными каменными зданиями и
деревянными домами, со знаменитым "приютом крысолова" и не менее известным
Хохцайтхаусом, где, как гласит легенда, ночевал вместе со своим штабом Тилли
перед насту
...Закладка в соц.сетях
