Жанр: Фантастика
Лабух
...ызли семечки, аккуратно - цех всетаки
- сбрасывая шелуху в бумажные кулечки. Девчонки-работницы с откровенным
интересом разглядывали музыкантов. Пришельцев извне, из другого мира, непохожего на
замкнутый на себя мирок Старого Танкового, мира, где совершается яркая, искрящаяся жизнь, в
которой и любовь, и заботы - все другое. Жизнь, в которую так хочется уйти, но боязно, ах как
боязно. И некоторые, самые отчаянные, наверное, уходят, и кто-то из этих некоторых
возвращается, растратив всю свою отчаянность на городские пустяки, и Старый Танковый
молча принимает их обратно.
Как-то сами собой пальцы Лабуха принялись неторопливо, как бы между делом,
наигрывать негромкое, вкрадчивое и томительное начало "Самбы для тебя". Мышонок с Чапой
осторожно вступили, оставаясь при этом где-то в сторонке, потому что это была музыка для
двоих - для гитариста и публики-женщины, которой надо шептать, обещать, уговаривать,
чтобы, в конце концов, влюбить в себя хотя бы на время, пока звучит гитара. И Лабух всем
своим напрягшимся и все-таки бережным телом почувствовал, как цех, ставший теперь залом,
расслабился и вошел в музыку. Теперь это была самба вдвоем, и Лабух начал импровизировать.
Сначала медленно, слегка раскачивая зал, потом все быстрее и быстрее, так что женщина, для
которой он играл, забыла, наконец, про свою убогую жизнь, про вечное кружение между домом
и работой. Он снимал усталость и обыденность, словно кожуру с луковицы - до слез. И когда
понял, что женщина устала, снова принялся за обещания и уговоры. Не было больше цеха, не
было Старого Танкового завода, где люди рождались, жили, строили танки, старели и здесь же,
наверное, умирали, а был огромный, теплый мир любви и понимания. Так бывает только в
далеких-далеких странах, а может быть, на каких-нибудь чудных островах, которые нам, увы,
никогда не увидеть...
Теперь зал был взят. Взят осторожно и не больно, теперь можно было играть, теперь им
верили. И они играли, сначала инструментальные вещи, потом, по просьбам зала, - песни,
потом они поиграли вместе с небольшим местным духовым оркестриком - вот уж точно, где
слышащие, там и звукари! Потом их попросили сыграть на танцах, и они играли без перерыва
до позднего вечера. Наверное, они играли бы и до утра, но в цехе появился солидный господин
в строгом костюме и галстуке - начальник - и напомнил, что завтра с утра все должны быть
на работе. И тотчас же возник бард. Он появился незаметно, и над гомоном и гвалтом
разгоряченных танцами людей всплыл простенький гитарный перебор. На сей раз бард был
молод, слегка бородат, играя, он все время скашивал глаза на струны, словно боялся забыть
вечные бардовские три аккорда.
"Несерьезный какой-то бард, - с неожиданной обидой подумал Лабух, - такой может
наиграть дорогу разве что из прихожей на кухню. Правду говорят, что многие барды имеют
кухонное происхождение. И даже гордятся этим".
Но бард неожиданно подмигнул им, качнул гитарным грифом и заиграл.
Под пальцами ощущая
Стальную пронзительность струн,
Сыграю я на прощание
Остывающему костру.
Сыграю песню лиловую,
Как угли в серой золе,
Не первую и не новую
Песню на этой земле.
О том, как стареют скитальцы
И расходятся по домам,
Как гибкость теряют пальцы,
Прежде послушные нам.
Спросят меня: "О ком ты?"
А я отвечу: "Да так...
О тех, кто умер в окопах,
И не дождался атак".
Лабух увидел, как движения слушателей замедлились, превратились в сонное шевеление,
на площадку опустилась радуга с пробегающими вдоль волнами света, и музыканты,
отделившись от публики, неожиданно оказались внутри радуги. А бард продолжал.
И расскажу, как славно,
Хоть вроде бы и не в тон,
В небе луна плавает,
Словно в стакане лимон.
Струны, смутившись, трону я
И, пальцами души задев,
Песню сыграю лимонную,
Как солнечный летний день.
О том, как дороги пахнут,
Как тени по ним скользят,
Сияющий мир распахнут,
И нежность слепит глаза...
Спросят меня: "О чем ты?"
А я отвечу: "Да так,
О том, как, взрослея, проселки
В проезжий сливаются тракт".
Забавно и весело было смотреть на мир из радуги, идти не хотелось, но дорога была
наиграна, и музыканты потихоньку зашагали по ней, осторожно ступая каждый по своей
цветовой дорожке. У Лабуха под ногами оказалась узкая травянисто-зеленая полоса, Мышонок
весело вышагивал немного поодаль, раритетные сапоги бодро топтали оранжевую тропинку.
Чапе почему-то выпало тащиться по густо-синему, он все время ворчал, что, дескать, не
голубой он, Чапа, и никогда не поголубеет, и со стороны барда это просто издевательство -
наиграть ему, боевому барабанщику, дорогу такого позорного цвета.
И в голосе чуть осипшем
Север смешав и юг,
Я песню неистово-синюю,
Ударив по струнам, спою.
Как море сине-искристое
За кормой корабля дрожит,
И солнце летит икринкою
Синь-рыбы по имени Жизнь.
"Сейчас цветные полосы разойдутся, и мы расстанемся, - с сожалением подумал Лабух,
- у каждого свой дом и своя дорога к нему".
Но радуга оставалась радугой и не собиралась расклеиваться на отдельные цвета, а снизу,
уже еле слышно, доносился голос барда.
Спросят меня: "О чем ты?"
А я отвечу: "Да так..."
И песню сыграю черную,
Как земные цвета пролистав,
Поезд дальнего следования
Окнами в ночь глядит,
Я песню пою последнюю
О том, что пора сходить...
И незнаком полустанок,
И в окнах не светит огонь,
Я допою устало
И тихо оставлю вагон.
Песня кончилась. Возвращение состоялось, потому что вся компания очутилась на темной
улице неподалеку от никогда не закрывающихся, навеки сломанных ворот, за которыми
начинался знакомый Лабухов двор.
- Хорошо, что бард появился, а то ночью, через Полигон, а потом опять через Ржавые
Земли... - Да тамошние оглоеды глиняные все бы сожрали. Весь наш гонорар, с нами заодно.
Только тут Лабух заметил, что руки у Мышонка оттянуты двумя здоровенными
окороками, заботливо упакованными в коричневую бумагу и перевязанными киперной лентой.
"Свинина у них точно своя, - подумал Лабух. - А деньги они и сами-то бог знает когда
видели. Вот и расплатились чем могли. И то сказать, не курсовыми же пулеметами с них брать,
что мы, деловые, что ли.
- И вот еще, начальник дал, - Чапа вытащил откуда-то из зарослей боевых барабанов
изящно изогнутую литровую фляжку из нержавейки. - Чистый продукт, они им оптические
оси танковых прицелов промывают, ихний шеф сам мне сказал.
И тут Лабух сообразил, что Мышонок и Чапа после бардовской песни остались с ним,
хотя, по всем правилам, им надлежало бы отправиться домой. К себе домой, а не к Лабуху в
гости. В этом было что-то неправильное, но барды никогда не ошибались, и если бард счел, что
Лабухов подвальчик - их общий дом, то, значит, так оно и есть на самом деле. Лабух
повернулся к друзьям. Мышонок и Чапа смотрели на него, понимая, что придется рассказывать
все как есть.
- Ну, ты, Лабух, извини, конечно, что я сразу тебе не сказал, - начал Мышонок, - но
только нет у нас с Чапой больше дома. Понимаешь, мы жили с ребятами в бывшем ДК
железнодорожников, ну там, если свернуть в боковую ветку ближе к той стороне стежка, то и
выйдешь прямо к парадному. Там еще когда-то была детская железная дорога...
Лабух помнил ДК железнодорожников, как не помнить, там он впервые выступал как рокавтор,
хотя концерт проводили барды. Большинство выступавших тогда юнцов вышли из
подворотников, как, впрочем, и сам Лабух, и неумело, но с чувством пели бардовские песни,
аккомпанируя себе на семиструнках. Один только Лабух явился с банджо и на весь зал
провозгласил: "Хэлло, шкипер, ты что - дремлешь? Мигает на пульте сигнал "Взлет". И стоит
ли помнить грешную землю тем, кто на грешном небе живет?" Судьба Райслинга, слепого
лабуха космоса, о котором вчерашний подворотник прочитал в купленной из-под полы книжке,
крепко зацепила его. А еще был Тимоти Сойер со своим никелированным банджо...
Неважно, что все это оказалось выдумкой. А может, кому-то было надо, чтобы это
считали выдумкой?
И по детской железной дороге Лабуху так и не удалось прокатиться, хотя очень хотелось.
Слева от ДК, над кустами северной низкорослой акации красовалась надпись: "Детская
железная дорога", и в одном только этом названии было куда больше чуда, чем во всех сказках
про хитрых дураков и капризных царевен...
- У нас там образовалось что-то вроде коммуны, - продолжал Мышонок. - Помнишь,
как в старые времена хиппари жили? Ну, мы, конечно, не какие-то там раздолбанные хиппари, а
честные боевые музыканты, но все равно, вместе выживать куда легче. Да и порепетировать
всегда есть с кем. Подворотники к нам не совались, понимали, что ловить нечего, кроме
неприятностей на татуированные задницы, да и музпехи до поры до времени не беспокоили -
рядом Старые Пути да вокзал, так что побаивались глухари к нам соваться. И женщины с нами
жили, как без женщин. А где женщины, там - дети. Мы с детишками музыкой занимались, ну
и, конечно, чтобы они постоять за себя умели, об этом тоже не забывали. Даже из соседних
кварталов к нам детей приводили - учиться. В общем, хорошая это была жизнь, Лабух.
Правильная и нужная. Деловые, и те нас зауважали. В конце концов, глухарям надоело нас
терпеть, и они послали-таки музпехов. И тогда сам понимаешь, что стало. Детишек всех
забрали, плакали детишки, а им, глухарям, что, они же глухари...
Мы, конечно, оборонялись как могли, только вот музпехов было многовато, и те, кто еще
держался, решили уходить. Я прорвался к черному ходу и двинул к Гнилой Свалке, туда
музпехи, слава Мориссону, за мной не сунулись. А Чапу обложили со всех сторон, только и
слышно было, как он их молотит, как Чапа выбрался - не знаю. Пусть он сам расскажет.
- Как выбрался? - Чапа запустил пятерню в седеющую шевелюру. - Сделал вид, что
сдаюсь, а сам по-быстрому свернул малую ударную - и в люк под сценой. А потом через
подвалы и канализацию в бункеры, их под Старым Городом полным-полно, и все друг с другом
связаны. Добрался до тоннелей метро, а выходов наружу нет, завалено все. Ну, скажу я вам, и
нагляделся я в этих подземельях, пока на свет ясный выбрался. Спасибо слепым Диггерам,
подобрали меня, когда я в воздушный колодец, поддувало по-ихнему, свалился.
- Там же темно, - Мышонка интересовали подробности. - Как ты мог чего-то
наглядеться?
- Там не везде темно, - невозмутимо парировал Чапа. - А потом, я же не в прямом
смысле говорю. Вот ты, Лабух, видел когда-нибудь хоть одного слепого диггера? Нет, конечно.
Их вообще мало кто из верхних видел. А я вот не только видел, но и подружился с ними. Они,
между прочим, замечательные ребята, вовсе, кстати, не слепые, просто яркого света не
переносят. Зато слух у них - я себя там чуть ли не глухарем чувствовал. Они весь Город на
слух знают. Каждый квартал у них звучит по-своему, каждый дом, каждый человек.
- Они что, звукари? - Лабух заинтересовался. - Может, у них и барды свои есть? И
попса, и рок? Что они играют?
- У них, знаешь ли, своя музыка. Я ее поначалу не слышал, а потом как-то врубился и
начал слышать. Дудочки у них такие, из костей сделаны, вот на них они и играют. И еще у них
есть тихие барабаны. Здорово играют, только вот я ни одного звука повторить не могу. Не тот у
нас слух, Лабух! Но твоя музыка им понравилась. Они слышали, как ты клятым играл, и утром
сегодня тоже. По музыке тебя и отыскали. Вывели меня на дикий рынок, а потом я знакомых
деловых встретил, ихние детишки к нам раньше учиться ходили. Слышим - песняк на весь
квартал, даже завидно. Ну, мы и пошли на голос. Я здорово обрадовался, когда утром ты вместе
с Мышонком вышел. А то, думал, сожрали его хряпы вместе с бас-гитарой. Ну что, не
прогонишь бездомных музыкантов, а, Лабух?
"Как много всего произошло, пока я сидел с выключенным звуком, - подумал Лабух. -
Надо же, коммуна, а я ничего и не знал". А вслух сказал:
- Живите, что с вами поделаешь. Только попрошу не свинить, господа звукари, а не то
мы с Шер вас каленым железом, так сказать, железной метлой... - Лабух снова ненадолго
задумался, потом спросил: - Слушай, Чапа, ты не обратил внимания, кто командовал
музпехами? Конечно, тебе было не до этого, но, может быть, случайно...
- Случайно обратил. - Взгляд у Чапы сделался каким-то непрозрачным, нехороший
взгляд. - Какой-то глухарь командовал. Кажется, они называли его Лоуренсом, появился под
конец заварушки, так что Мышонок его видеть не мог, а я видел. Хотя, сам понимаешь, мне его
разглядывать было особенно некогда, я пытался достать его очередью, да бесполезно. А жаль,
уж больно он, сволочь, уверенно себя вел, словно знал, что большинство бойцов на концерт
двинулись.
- Может быть, и знал, - Лабух задумчиво погладил штык-гриф, - у Лоуренса
информация поставлена хорошо, так что, наверное, знал. Однако шустрый он, этот Лоуренс,
надо же, дело сделал и еще в депо успел.
- А ты что, встречался с ним? - Чапа посмотрел на Лабуха. - Ну и как он? Надеюсь,
белые тапочки ему пришлись впору?
- Этот Лоуренс - новый хахаль Дайаны, - Мышонок мрачно скусил заусенец. - А
тапочки он даже и не примерял. Так и ходит в модных шузах. И над нами, дурнями,
посмеивается. Может быть, даже вместе с Дайаной. Никогда я баб не понимал, а Дайану
особенно.
- Ай да Дайанка! - только и сказал Чапа.
Смуглые воды вечера уже сомкнулись над городом, наполнили до краев высокие,
вскипающие пузырьками огней, стаканы кварталов, где жили власть имущие глухари, щедро
плеснули темного, коричневого вина в приземистые кирпичные плошки Старого Города. Всем
хватит. Всех от щедрот напоит вечер, кого чистой водой, кого мутным вином: все одно -
сонное зелье. День, наигравшись человеками досыта, с сожалением вздохнет - пора уходить
- и наконец предоставит их самим себе. И все они, добропорядочные глухари и подворотники,
музпехи и хабуши, ветераны и рокеры еще поколобродят немного - как же, свобода обязывает,
- потом глотнут каждый из своей чаши и уйдут в сон.
"Интересно, а клятые спят? - подумал Лабух, засыпая, - спят, наверное..."
Он представил себе, как в Ржавых Землях рассыпается на части железный монстроднодневка,
чтобы наутро вновь возродиться обновленным и смертоносным, как уходят
обратно в землю клятые ветераны. Они шагают по песку, медленно погружаясь в него.
Становясь песком сначала по щиколотки, потом по бедра, по грудь. Это их сон. Вечный. А
может быть, сном для них является утренний бой с живыми ветеранами? Хороший такой сон,
светлый и веселый. Так похожий на жизнь.
Но, может статься, им снится, что они живые и находятся в затянувшейся служебной
командировке, что их плоть, очищенная сном от песка, восстала, что их горячие и живые тела
маются на узких постелях офицерского общежития, и завтра будет готов новый танк...
А тем, кто спит сейчас в военном городке, пусть им всю ночь снятся женщины, и это
будет хорошо. Надо, чтобы мужчинам почаще снились женщины, тогда им не будет сниться
война. Только вот где они, эти женщины? Где твоя женщина, Лабух? А? Лабух принялся
вспоминать знакомых женщин, но вспоминались, как ни странно, те, с кем он так толком и не
познакомился. О Дайане почему-то не думалось. Он словно зачеркнул ее, выбросил из
прошлого, а значит, и из будущего тоже. Музыка рано или поздно заканчивается, и жизнь -
тоже. Только вот сама по себе жизнь состоит из неоконченных историй, и в этом ее отличие от
искусства.
Он встал, осторожно ступая, чтобы не разбудить постояльцев, прошел на кухню, закурил
и долго смотрел в окно. Что можно увидеть из полуподвала? Небо, да верхние этажи соседних
домов. Это если смотреть вдаль и вверх. А если нет, то чьи-нибудь ноги, и больше ничего.
Человек, стало быть, стоит ногами на земле, но лицо его обращено к небу. Интересно, кто это
сказал? Кто-то ведь сказал, и другим человекам понравилось, и они принялись повторять это на
разные лады. Только ведь, на самом деле, люди редко обращают свое лицо к небу. Если все
время глазеть в пространство, то недолго споткнуться и упасть. Лабух почувствовал, что
действительно хочет спать. Он выключил кухонный плафон, прошел в комнату и тихонько лег.
Теперь он изо всех сил старался думать о медленном полете на дирижабле, или, как в прошлую
ночь, дирипаре. Это был, в общем-то, хороший сон, и Лабух не прочь был увидеть его еще раз.
Только прыгать на этот раз он бы не стал. Обломил бы провокатора-деда.
Но вместо уютного салона, облицованного деревянными панелями, почему-то возникло и
сомкнулось вокруг Лабуха тесное, обшитое грязно-белым антирадиационным подбоем
заброневое пространство танковой башни. Слева, по ту сторону пушечного казенника, на
месте наводчика скрючился Мышонок, а где-то внизу и впереди, отгороженный от них
конвейером со снарядами, в отсеке механика-водителя обретался Чапа. Лабух посмотрел в
глазок командирского прицела и увидел простирающееся до горизонта холмистое
пространство Ржавых Земель.
"Как это нас угораздило? - подумал он, - надо же, Ржавые Земли! А куда подевался
настоящий экипаж?"
И понял, что настоящий экипаж:, и подполковник Буслаев, и башнер, и механик, все они
спят, может быть, в этих вот, перемешанных с железом и человеческим прахом, песках. За
спиной ровно рычал танковый дизель, на приборах горели огоньки, пахло краской, разогретым
смазочным маслом, и еще чем-то техническим и военным. Как ни странно, было уютно, словно
Лабух со товарищи полжизни провел в танке.
Зачем мы здесь? И как нам отсюда выбираться?
Но выбираться, похоже, было поздно, потому что в зеленоватом поле зрения прицела
прямо из песка стали подниматься смутные фигуры клятых ветеранов. Они выстраивались
ровными дугами, и было неясно, куда обращены их лица, да и были ли у них лица? Лабух вдруг
понял, что клятые медленно и согласованно двигаются, образуя огромную спираль, центром
которой являлся танк, что сейчас спираль начнет сжиматься, и клятые похоронят их в себе.
Внезапно, перекрывая звук дизеля, грянул марш, и движения клятых потеряли
целеустремленность. Над Ржавыми Землями, на холме, где вчера родилась железная тварь,
раскорячившись стоял дед Федя и что есть мочи наяривал на баяне что-то героическое.
Клятые опять зашевелились. В их движении угадывалась новая спираль, центром которой на
этот раз был дед со своим баяном. Лабух стащил с головы танковый шлем и наконец
расслышал, что же такое играет дед. Дед играл старинный спиричуэл, играл в хорошем
маршевом темпе, умело подвякивая синкопированными аккордами. И еще дед пел. Голос у него
оказался на удивление мощный, настоящий "черный голос" с хорошо выраженными блюзовыми
интонациями. Негритянская музыка в исполнении деда Феди неожиданно приобрела истинно
казацкую удаль и размах. Это, конечно, стоило послушать! Казалось, на пыльных холмах
Ржавых Земель возникли чернолицые и белозубые красные конники в пыльных островерхих
шлемах, с боевыми банджо наперевес. Их кони выделывали совершенно неприличные для
порядочной верховой лошади штуки, что почему-то абсолютно никого не смущало. Ни клятых,
ни Лабуха, и уж, конечно, ни самого исполнителя.
Когда святые в рай идут,
Когда святые в рай идут,
Хочу, о Боже, быть я с ними,
Когда святые в рай идут!
- Боже праведный! - понял Лабух. - Да это же негритянский похоронный марш! Он
же их отпевает. Ай да дед! Мог бы выбрать что-нибудь попристойнее, ну да ладно, ему
слышнее.
А над мертвыми холмами весело гремело:
Они идут, они поют,
Они идут, они поют,
А впереди идет их пастырь,
Мокасы модные на нём!
Между тем клятые, двигаясь по виткам спирали, неумолимо приближались к баянисту,
все это было похоже на очередь за водкой, были такие в далеком Лабуховом детстве. И когда
кто-то из клятых оказывался лицом к лицу с дедом, в небо уносился язык бледного пламени.
Тело клятого пылью осыпалось к ногам музыканта, холм рос и рос, возносясь над Ржавыми
Землями, словно огромный курган. Да это и был курган. Наконец Ржавые Земли опустели, дед
прекратил играть, забросил баян за спину и, увязая в прахе и песке, спустился с высоченного
холма к танку. Лабух повернул тугую рукоятку люка и выбрался на свет Божий.
- Ну что, молодежь, струхнули? Эх вы, думать надо! Они же неупокоенные, а вы их
танком! А я - молодец! - подбоченился дед. - Экий я, право, молодец!
Лабух, Мышонок и Чапа стояли на холмистой песчаной равнине рядом с целым и
невредимым танком. Дед весело посмотрел на них, потом скомандовал:
- Ну, чего встали, пошли!
- А может, мы, того... поедем?- неуверенно спросил Чапа, махнув рукой в сторону
танка. - Как-никак, средство передвижения.
- Нельзя, - сурово ответил дед, - нельзя железом по праху, не полагается. Так что
давайте-ка, ребятки, ножками, нечего лениться.
И они, осторожно ступая по песку, пошли за дедом к узенькой щербатой полоске города,
видневшейся на горизонте. Ходьба успокаивала, и Лабух почувствовал, что начинает дремать
на ходу. Город медленно приближался, всплывая над Ржавыми Землями, черно-белый, как
выгоревшая старинная фотография. То тут, то там на песке виднелись неглубокие круглые
ямки с осыпавшимися краями, от которых к кургану тянулись невнятные следы клятых.
Потом стали попадаться участки твердой высохшей глины, и идти стало легче. Наконец они
благополучно миновали обрывки спиралей Бруно, потом какие-то заброшенные проходные,
вышли к маленькому запущенному скверику на окраине Старого Города и, не сговариваясь,
повалились на зеленую траву.
"Ну все, теперь, наконец, можно всласть выспаться", - подумал Лабух и проснулся.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
Глава 11. Проснуться с дождем
Остро пахло мокрыми листьями, деревянной лодкой и травой, запах смешивался с
застоявшимся табачным духом, насквозь пропитавшим Лабухово жилище, и эта странная смесь
двух видов горечи вызывала ностальгию. За окошком шел дождь.
Лабух босиком прошлепал к двери и слегка приоткрыл ее. И сразу комната наполнилась
плеском, капаньем и прочими тихими голосами летнего утреннего дождя. Сколько же песен
сложено про дождь, сколько музыки нашуршали-назвенели маленькие зеркальные
земляничины, падающие с неба? Там, высоко в небесах, клубится земляничная поляна, и
созревшие капли в срок осыпаются за землю. А еще у дождя есть сердце, потому что
существует такая песня "Сердце дождя", в дождь можно прыгать, и дождь некому остановить.
Была когда-то такая группа - "Дождливые короли", а может, их название переводилось как
"Королевский дождь". Красивые времена, красивые названия. И музыку хотелось играть
красивую...
Дождь - это сон неба, как и сны, дожди бывают страшными, похожими на тихо
кричащий десант с нераскрывшимися парашютами, неистовыми, как средневековая сабельная
сеча, осторожно-брезгливыми, как кошачья поступь по мокрой дорожке, гипнотически
вкрадчивыми... Дождь есть любовь, сказал когда-то один стареющий хиппи и, может быть, не
соврал...
Хорошо, что сегодня с утра идет дождь. А еще хорошо, что сегодня не надо никуда идти,
не надо ни с кем драться, Не надо никому играть, а можно просто сидеть и слушать небо. И
тихонько подыгрывать дождю.
Лабух осторожно достал из шкафа акустическую гитару, подстроил, и зашелестел
струнами, напевая почти беззвучно, чтобы не спугнуть дождь:
Когда на город сны сойдут,
В тумане тает горсть огней,
Поет тихонько старый шут
Напев Дождливых королей...
Чуть влажным, немного расплывающимся, словно тушь на ресницах, голосом вступила
скрипка, наигрывая простенькую мелодию, слегка кокетничая и свингуя. Привет, Дождь, это я,
Скрипка, ну что, поиграем?
...Они приходят к нам во сне,
Заходят в дом с пустых полей,
А утром тает в тишине
Напев Дождливых королей...
Голос скрипки взлетел, заострился на миг, словно мокрая осока, потом тоненькой
колонковой кисточкой, шутя и играя, принялся украшать простенькие слова старой песенки
замысловатыми виньетками...
Старый Король, усталый Король,
Слабый Король, славный Король...
Это же шутка, игра в наперстки. Три аккорда, как три Наперстка, угадай, Дождь, под
каким из них прячется горо-йина моего сердца?
Века над городом пройдут,
Но тише! В предрассветной мгле,
Поет тихонько старый шут
Напев Дождливых королей.
Не здесь, и не здесь, и здесь тоже нет. Как печально, что ты не угадал, ну что же, значит,
нам придется расстаться, прощай, Дождь, в следующий раз будь повнимательней! И Дождь
отозвался замирающим пичикатто: "Кап... кап... кап..."
Лабух совсем было растворился в дожде, но недовольный голос Мышонка живо вернул
его к действительности:
- Эй, Лабух, тут какой-то мужик на экран прется. Я уже два раза операционку
перезагружал, а он не унимается. Лезет, как жаба на корч. Может, вирус какой? Ты бы получше
следил за своим компом, а то в нем посторонние так и шастают! Скоро семьи создадут, пойдут
детишки, а в результате - прощай компьютер!
- Чего тебе не спится? - Лабух нехотя отложил гитару. - И чего тебе надо от моего
бедного старого компа?
- Поиграть, пообщаться с кем-нибудь приятным хотел, или музыку послушать, -
объяснил Мышонок. - Завтракать еще рано, так я решил пообщаться, так, для аппетита. А тебе
что, жалко? Ну, извини, что отвлек. Кстати, а где у тебя тут звук включается?
Лабух подошел к компьютеру и, не глядя, ткнул пальцем в кнопку "Reset", перезагружая
систему.
- Всего-то и делов, - сказал он, - не умеешь ты, Мышонок, с техникой обращаться.
Компьютер послушно перезагрузился, на экране появилась привычная заставка -
Фотография Дайаны с Черной Шер на руках. На фотографии Черная Шер была еще котенком,
стеснительной субтильной кошечкой, настороженно смотрящей в объектив. Старая была
фотография.
"Надо бы сменить заставку, - в который раз подумал Лабух. - Тоже мне, дама с
горностаем!"
Однако долго любоваться портретом Дайаны с кошечкой на руках не пришлось, потому
что экран на миг погас, а потом выбросил на рабочий стол изображение небритой и от этого
еще более интеллигентной физиономии. Физиономия раскрывала рот и вообще всячески
гримасничала, явно стараясь привлечь Лабухово внимание. Владелец физиономии был облачен
в белый халат, на грудном кармашке красовался какой-то бейдж, надпись на котором про
...Закладка в соц.сетях
