Жанр: Фантастика
Мемуары придворного карлика, гностика по убеждению
...е, ставшие похожими на две
орехового цвета джирандолы, и она задвигалась под ним, сладострастно постанывая.
- Мой мальчик... ох, мой миленький!
Он приподнялся на локтях, и я увидел, как у ее пухлого обширного тела колышется
невероятно длинный и толстый пенис с красной и лоснящейся головкой. Она посмотрела
на его пенис жадным взглядом:
- Ой, смотрите! Вот он! Мое чудовище, мой Голиаф, король членов... ой, ой...
От страсти она теряла рассудок. У меня в голове мелькнул вопрос: "Что ты тут
делаешь? Смотришь, как трахают эту вульгарную бабищу?" Но я тут же прогнал эту
мысль. Так как желание узнать о способностях маэстро Рафаэля было сильнее сознания
нелепости, по крайней мере в этот момент.
Она запустила свою грязную в ямочках руку себе между ног и принялась водить ею
по своему матово-блестящему кустику волос, судорожно вздыхая и мотая из стороны в
сторону головой. Затем она взялась за его морщинистую мошонку и подержала ее в
ладони.
- Только потрогай, какая тяжелая, - простонала она хрипло.
- Трогаю, - сказал Рафаэль, - каждый день.
И он опустился на нее, или, точнее, погрузился в нее, в двух смыслах: во-первых, его
окружило ее пышное тело - маленькая terra firma костей и мышц оказалась среди океана
плоти, похожей на взбитые сливки, - и во-вторых, его член отыскал вход между
жемчужных бедер и скользнул по гладкой шелковой дороге до самого основания.
- О, Боже, о Боже! - стонала она, и как раз в этот момент я увидел, что у нее на
левом бедре есть небольшая коричневая жировая шишка, словно печать дьявола. Может,
она, подумал я про себя, при свете свечей налагает заклятия именем Сатаны и кормит
грудью демона? Вполне вероятно. Ведь на кухне действительно ходили такие слухи...
- Вспаши мою борозду! - кричала она. - Прочисти мою трубу! Распиши мое
полотно! - Затем, явно не найдя больше метафор, она взвыла, как ночное привидение,
так как уже вышла на последний отрезок пути к ne plus ultra страсти.
То, что случилось потом, было просто замечательно. Как вы знаете, то, что я -
гностик, означает, что я отнюдь не fidus Achates Приапа, но даже я был поражен, так как,
после того как был достигнут апофеоз толчков и вздохов и удовлетворенная Ла
Филиберта погрузилась в тупое, расслабленное состояние, маэстро Рафаэль вышел из нее
и встал над ней так, что она лежала между его ног, и у него все еще стоял! Она открыла
глаза и удивленно посмотрела на маэстро.
- Поднимайся, - приказал он грубым голосом. Она подчинилась. Тело ее
колыхалось, как желе, на бедрах блестели капли сгустившейся смазки. Она устало уперла
руки в бока.
- Мой милый мальчик... - начала она, но он грубо припер ее к стене, сдавил
пальцами груди, снова в нее вошел и стал совершать бешеные толчки, скользя туда-сюда,
неудовлетворенный, все еще жестко наэрегированный, жаждущий удовлетворения,
которое, судя по удивленной гримасе на лице Филиберты, она не в состоянии была с ним
разделить.
- О, о, маэстро...
Он еще раз отымел ее на полу, затем два раза стоя посреди комнаты, но явно все еще
не достиг высшей точки. На ее изможденные вздохи - сигналы протеста - он не
обращал никакого внимания. Он взял ее в пятый раз, и теперь в ее голосе стали
появляться нотки страха.
- Послушайте, - проскулила она, - мне кажется...
- Раздвинь ноги, сука!
Я решил не забыть пометить как сомнительный тот отрывок у Тацита, где он
сообщает нам о том, что Мессалина, жена-проститутка императора Клавдия Цезаря,
вставала с ложа после ночи блядства неудовлетворенной, так как если Филиберта -
Мессалина наших дней, то этот неутомимый гигант ей явно не по силам.
- О, Рафаэль... о, пожалуйста...
Он положил ее на пол, и у них было еще одно сношение. Теперь она была
совершенно пассивна, безразлично впитывала его, по всей видимости, неутомимую
похоть, словно губка воду. Глаза ее были плотно зажмурены, рот расслаблен, огромные
ноги ритмично подрагивали - от удовольствия или от боли, мне было не понять, -
каждый раз, как он с силой всовывал в нее. Он схватил зубами сосок ее левой груди, и
Филиберта застонала.
Наконец он достиг высшей точки, пылко и шумно, и - я с большим любопытством
наблюдал за ним - в этот момент он приподнялся, опершись ладонью одной руки, а
другой рукой с силой ударил Филиберту по лицу. Затем еще, на этот раз сильнее.
- Ой, Боже, только не это... - сказала она.
- Это, это, - проговорил он.
Удар, словно сигнал закончить представление; хотя я не удивился бы, если бы это
был только entr'acte.
Филиберта подошла потом забирать выигрыш.
- Я же сказала, что отымею его, - сказала она с ухмылкой.
- Получилось наоборот, - ответил я, - он тебя отымел. Несколько раз.
- Но ведь справилась?
- Да, - сказал я, передавая ей в руку деньги, - еле-еле.
И это был тот возвышенный гений, что написал "Преображение". Есть ли
субстанциональная связь между двумя Рафаэлями? Что-то, что я не совсем понимал? Что
происходило в его голове, когда он трахал Филиберту, и имело ли это связь с тем, что
происходило в него в голове, когда он творил взмахом кисти и красками нуминозный,
парящий в воздухе образ Господа? Думаю, все дело в жизненной энергии и в том, как она
используется. Но, принимая во внимание крайности, между которыми явно разрывалась
душа этого великого мастера, я считаю, что если есть прирожденный гностик, то это
Рафаэль. Сам догадаться об этом он, конечно, не мог, но и сообщать ему об этом я был не
намерен. Когда я на следующий день снова его увидел, он снова был сама легкость, сама
непринужденная грация и сама любезность. Никто бы и не подумал, что его душу
сотрясала темная буря солипсической похоти.
- Как ты думаешь, его отравили? - спросил меня Серапика тихим голосом, в
котором ясно слышалось вульгарное любопытство.
- Думаю, что, конечно, нет. Кому нужно его отравлять?
- Мой милый, половине всех мужей Рима, конечно!
- И половина всех кухарок Рима их остановит, - ответил я.
- Что?
Я пересказал ему эту историю.
- Ты что, за ним наблюдал? - воскликнул он в гневе.
- Конечно. Я же сказал, что был спор.
- Значит, может быть, его отравила Филиберта? Ты говоришь, у нее на теле знак
дьявола?
- Жировик на бедре, если быть точным. Нет, она его не отравляла. Кровь Господня,
да почему всегда подозревают отравление, как только какое-нибудь знаменитое или
высокопоставленное лицо отправляется на встречу с Господом?
- Мой милый, - ответил Серапика, - разве ты еще не понял, что в этом городе
просто ни одно знаменитое или высокопоставленное лицо не умирает естественной
смертью?
Эти его слова, как вам позже станет известно, замечательным образом приобрели
ироническое значение, и впоследствии у меня часто был повод вспоминать их.
- То, что я тебе рассказал, - сказал я Серапике, - должно остаться нашим
секретом.
- Это не надолго останется секретом на кухне Его Святейшества, я тебя уверяю.
- Тем не менее.
- Тем не менее что?
Я пожал плечами.
- Просто тем не менее, - ответил я.
- Интересно, Лев догадывался о похождениях своего любимого? Да к тому же в
папском дворце!
- Думаю, вряд ли бы это его расстроило.
- Вероятно, ты прав. Лев, может, и похотлив, но не жаден.
- Он - само сластолюбие, - сказал я.
- Как бы то ни было, что касается маэстро Рафаэля, думаю, что даже Филиберта
лучше, чем дряблый папский зад.
- Точно. Есть ли что печальнее безответной любви?
Серапика надменно фыркнул.
- Мой милый, - сказал он, - почему меня об этом спрашиваешь? Я никогда ее не
испытывал.
- Никогда не испытывал любовь?
- Никогда не испытывал безответную любовь. Я счастлив сказать, что все мои
страстные увлечения были взаимны.
- Кроме случая с маэстро Рафаэлем, - сказал я.
- На этот крючок я не клюну, мой милый. Ты же знаешь, что я никогда не вздыхал
об этой гага avis. О, он мне, конечно, нравился, так же как и всем нам, но я не был
влюблен, если понимаешь, что я имею в виду. Я знал, что он содержит где-то в городе
восхитительную гетеру. Боюсь, что его разносторонность ограничивалась лишь кистью.
- Без него уже все будет не так, - сказал я, желая закончить разговор, так как уже
начал чувствовать, что уподобляюсь перемывающей всем кости рыбной торговке,
отупевшей от вина и сплетен.
- Мне будет его сильно не хватать, - сказал Серапика. - Я запрусь на несколько
дней у себя в комнате и стану бить себя в грудь, как Ниоба.
И он упорхнул, легкокрылый собиратель нектара, в поисках следующего цветка
слухов.
Горе папского двора - и Льва в частности (не говоря уж о двух третях римских
дам), - было глубоко и искренне. Лев по-своему любил Рафаэля. Думаю, он
действительно любил его, даже помимо его влечения к определенной (и легендарной)
части тела Рафаэля. Почти все известные поэты (Бембо, Ариосто, Тебальдео et alia)
наперебой восхваляли Рафаэля в стихах. В городе было широко распространено мнение,
что если бы он прожил дольше, то достиг бы величия Микеланджело Буонарроти, но я
считаю, что это мнение несправедливо. Ведь он достиг величия Микеланджело, но
проявление его гения приняло иную форму. Ведь кто станет спрашивать, что лучше, рубин
или изумруд, гиацинт или роза? Это абсурд! Нельзя сказать, что один лучше другого, -
они различны. Микеланджело - это бедра с массивными мускулами, спокойные
совершенные лица молодых людей, полубожественное великолепие человеческого тела. С
другой стороны, Рафаэль - это прозрачность, текучесть, духовность, умиротворенность.
Этих двоих нельзя сравнивать, так как каждый из них есть то, что он есть. По крайней
мере, я так считаю. Маэстро Рафаэль был похоронен в Пантеоне (как и требовал сам), а
статую Девы он поручил выполнить своему хорошему другу Лоренцетто, и она была
прекрасно выполнена и установлена.
- Я старею, Пеппе, - сказал мне Лев грустно. - Все мои друзья умирают или уже
умерли.
- Забавно, что вы так говорите, Ваше Святейшество, - я чувствую себя точно так
же. Но ведь у вас есть я, а у меня есть вы.
Лев странно на меня посмотрел. Затем, вздохнув, сказал:
- Хм. Да, думаю, есть. Этого должно быть достаточно.
Мило.
Вообще-то, как и Серапика, он действительно постарел. Он стал жирнее, чем
раньше, и завел нелепую привычку чередовать строгие посты с обжорством. Это
наверняка устроило в его внутренностях полный бардак. Он почти все время обильно
потел и вынужден был всюду ходить медленными, размеренными шажками в
сопровождении двух слуг на случай, если вдруг понадобится помощь. Раньше, когда он
ковылял, было смешно, теперь, когда он шел lentissimo, было просто грустно. Он также
перестал брать молодых людей с улицы, так как его зад пребывал в ужасном состоянии, и
даже редкие травы и ссанье девственницы ничего не могли с ним поделать.
- Как думаешь, Пеппе, это наказание за мои грехи?
- Не мне об этом судить, Ваше Святейшество.
- Но все-таки как думаешь?
- Ну, если уж вы спрашиваете...
- Если скажешь "да", то я прикажу из твоего зада кнутом сделать сплошную язву!
- А.
Нет, я не думал, что это наказание за его грехи (вы знаете мои взгляды относительно
половой этики), но он расплачивался за то, что не заботился о себе.
Новая базилика Святого Петра все еще была готова лишь на треть: Рафаэль,
несмотря на свою гениальность, мало что с ней сделал. Это подтверждает мое мнение,
выраженное раньше в этих мемуарах, что нельзя ожидать, что великий художник
автоматически является и великим архитектором. Несчастный Рафаэль шесть лет
руководил строительством, и все эти годы его постоянным бичом была нехватка
финансов. Первоначально Лев назначил годовое пожертвование в шестьдесят тысяч
дукатов, собранных в результате продажи - прошу прощения, я имел в виду "проповеди"
- индульгенций, но индульгенции вызвали всеобщее недовольство. Думаю, что люди
повсюду, а не только в Германии, начали понимать, что индульгенции - это просто
жульничество. Даже испанский кардинал Хименес (еще больший католик, чем Папа)
возражал против индульгенций Святого Петра. Личная расточительность Льва тоже не
помогала делу: деньги, которым следовало пойти на строительство, он часто тратил на
редкие книги, рукописи и конечно же на перстни. Некоторые из них он даже не надевал.
Думаю, ему просто нравилось смотреть на них. Одно время ходили довольно неприятные
слухи о том, что Папа отдал своей сестре Маддалене половину поступлений от продажи
индульгенций Святого Петра. Могу вас заверить, что это неправда. Не половину, а, скорее,
четверть.
Новая базилика стала просто посмешищем. Мне довелось увидеть копию письма (не
спрашивайте как, потому что я не собираюсь этого сообщать), написанного феррарским
посланником. В письме содержалось следующее предложение: "Маэстро часто ведет себя
странно с тех пор, как занял место Браманте..."
Интересно, что он имел в виду под словом "странно"? По правде сказать, у Рафаэля
бывали так называемые "приступы интроспекции", но, я думаю, они полностью
объяснялись неудачами и трудностями, связанными с его задачей. То есть я хочу сказать
следующее: не "странность" вызвала отсутствие результатов в ходе работ, а отсутствие
результатов в ходе работ вызвало "странность", какова бы ни была ее природа. Я вообще
считаю, что у Рафаэля была просто депрессия. Некоторые говорят, что Рафаэлю настолько
надоело то, что ничего нельзя сделать с базиликой Святого Петра, что он просто взял и
умер, поскольку только так он мог отделаться от этой задачи. Я склонен этому верить.
Как бы то ни было, со смертью Рафаэля внутри у Льва тоже что-то умерло.
Что касается меня, то я много времени тратил в отчаянных попытках узнать, где
похитители держат Томазо делла Кроче. Что бы они с ним ни собирались сделать, или,
точнее, что бы с ним ни собирался сделать Андреа де Коллини, я знал, что это закончится
трагедией для всех нас. Инквизитор словно исчез с лица земли. Я жил с постоянным
мрачным предчувствием.
Политическая ситуация была до абсурдности сложной. Бедный Лев снова был
вынужден сидеть на неудобном заборе, с которого, как он прекрасно понимал, ему рано
или поздно придется спрыгнуть на ту или на другую сторону. Это обстоятельство очень
сильно сказывалось на его здоровье и являлось основной причиной того, что Лев теперь
почти всегда пребывал в плохом настроении. Ему нужно было выбрать между Францией и
императором (почти всегда нужно было выбирать между Францией и императором или
между Францией и Испанией). Набожный, немного простоватый, честный,
самонадеянный Максимилиан умер, и Льву пришлось поддержать избрание на
императорский трон Карла V. Однако после того, как Карл сделался императором, Лев
стал еще сильнее бояться его возвышения: Гогенштауфены всегда были алчны, идея
превосходства их всегда притягивала, как магнит железо. Лев прекрасно понимал, что
если необходимо сохранить независимость престола Петра и свободу Италии (такую,
какой она была), то сам он должен поддерживать тонкое, а зачастую просто невозможное
равновесие между Карлом V и Франциском I, оба из которых стремились добиться его
расположения.
Уже был подписан тайный договор между Львом и французским послом Сен-Марсо,
в котором Папа обязался защищать интересы Франции как духовным, так и мирским
оружием и не дать Карлу вместе с императорской короной корону неаполитанскую. Этот
документ был подписан 22 октября 1519 года, и Карл ничего о нем не знал. Но Карл V
направил в Рим нового посла, который 11 апреля 1520 года с пышностью прибыл в город,
и Лев принял его исключительно тепло. Кардинал Джулио де Медичи пригласил посла
остановиться в своем дворце в Канчеллерии, и там, как говорят, много ночей было
проведено в пирушках... точнее, как сказал Серапика, и я ему верю, посол, надменный
кастилец по имени Хуан Мануэль, привез с собой уже составленный договор, который
Лев должен был подписать, не меняя ни единого слова, как хотел Карл, - "sin mudar
palabra", как сказал Хуан своим звучным и надменным (но довольно приятным) голосом.
Бедный Лев! Он подписал договор с Франциском, о котором никто не знал, и теперь
его просили подписать договор с императором. Не удивительно, что он откладывал
принятие решения. В конце концов он все-таки его подписал, но только потому, что
считал, что это может помочь делам в Германии, и потому, что Карл V уже издал в
согласии с желанием Папы эдикт против Лютера. Франциск начал доставлять
беспокойство в начале 1520 года, когда выдвинул претензии на опекунство Катерины де
Медичи, - Биббиена сумел загладить это дело, но сердечному согласию не суждено было
продлиться долго. Франциск потребовал, чтобы кардиналу Гуффье де Буасси продлили на
пять лет время пребывания на посту легата во Франции, и затем запретил оглашать во
Франции антилютеровскую буллу Великого Четверга, сделав любопытное
предостережение: любого, кто попытается ее огласить, следует утопить. С удивительной
наглостью Франциск затем попросил Льва сделать его родственника, Жана Орлеанского,
архиепископом Тулузы и кардиналом и стал шумно возражать против того, чтобы эти
должности были даны епископу Льежа, о чем настойчиво просил император. После
многих мучений над этим вопросом Лев наконец уступил просьбам Франциска и
назначил кардиналом Жана Орлеанского, а не епископа Льежа, и представьте себе его
удивление и гнев, когда теперь против этого стал возражать сам Франциск!
- Да он что, пытается со мной поссориться? - пожаловался Лев.
- Похоже на то, Ваше Святейшество, - сказал я.
- Мой милый, - вставил свое слово Серапика, - французы невыносимы как
союзники и ужасны как враги.
(Позднее Лев повторит это замечание, и будет считаться, что оно принадлежит ему,
к большому огорчению Серапики.)
- Не потерплю, чтобы этот наглый яйцелиз указывал мне, что я должен, а что не
должен говорить у себя в консистории! - рассерженно орал теперь Лев.
- A basso i Francesi!
Теперь Серапика и я приняли на себя роль чего-то наподобие греческого хора, все
время комментировали мысли Льва, его слова и поступки. Все вместе мы были словно три
угрюмых персонажа, топчущиеся на середине сцены в какой-то многословной,
возвышенной и совершенно неуместной домашней трагедии, в то время как все
окружающие нас - прямо у нас под носом, так сказать, - зрители, наплевав на то, что
происходит на сцене, находились в состоянии бунта. Ситуация была фарсовой, грустной и
немного страшноватой.
Думаю, как раз примерно в это время Лев раз и навсегда повернулся спиной к
французам. Даже Биббиена оставил делавшиеся все более трудными попытки проводить
их дела и отстаивать их интересы. К тому же абсолютная необходимость помощи
императора для усмирения лютеранского восстания в Германии с каждым днем делалась
Льву все более очевидной. Сведения из той страны теперь уже беспокоили понастоящему.
Посол императора Хуан Мануэль посоветовал Карлу не проявлять никаких
знаков милости "некоему монаху, известному как брат Мартин", или Фридриху,
курфюрсту Саксонскому. Хитрый Мануэль прекрасно понимал, что императорское
неодобрение Лютера, да еще и странное поведение Франциска не сможет не привести
Льва в объятия Карла. Что на самом деле и произошло. Сам же Карл тем временем
послушно выполнил требования буллы в Нидерландах, а 23 октября во время своей
коронации в Ахене он поклялся "защищать Святую Католическую Веру, данную
Апостолам, и проявлять покорность и верность Папе и Святой Римской Церкви".
Немного помпезно, но с добрыми намерениями Лев написал Карлу письмо, в котором
были следующие слова:
"Как на небе есть два светила, солнце и луна, чье сияние затмевает все другие
звезды, так и на земле есть два высоких лица, Папа и император, которым подчиняются
все меньшие князья и которым они должны покорно служить".
Карл V был молодым человеком, кожа его была гладкой и очень бледной, а
подбородок просто огромен, казалось, что Бог приделал его потом, решив использовать
оставшуюся prima materia. Его глаза с тяжелыми веками казались сонными, и, честно
говоря, когда он определенным образом держал голову, то очень походил на кретина. Но я
думаю, что это просто характерная " внешность" Гогенштауфенов. Говорят, что когда он
читал процитированные выше слова Льва, то из уголка рта по обширной, без холмов и
впадин, плоской поверхности подбородка текла струйка слюны, - струйка чистого
удовольствия.
Третьего января 1521 года была выпущена булла Decet Romanum Pontificem,
отлучающая Лютера от церкви, и Папа потребовал от императора, чтобы был выпущен
общий эдикт для исполнения ее положений по всей Германии. Союз с Карлом,
державшийся до этого на политических соображениях, теперь полностью основывался на
том, что Карл мог сделать против Лютера. Лев начинал пробуждаться ото сна, он больше
не считал, что папская власть вечна и непоколебима, он увидел реальность и понял, что
христианский мир разделен кровью и мечом ереси, стремящейся (и довольно успешно, по
всей видимости) стать новой ортодоксией. Как странно, что сон дает успокоительные
картины, а пробуждение - чудовищный кошмар.
В конце концов, опасаясь последствий, к которым может привести лютеранский
бунт (к которым он все-таки привел), и подталкиваемый поведением Франциска, 8 мая
1521 года Лев заключил с Карлом наступательный союз. В этом союзе "объединяются две
настоящие главы Христианского мира для того, чтобы очистить его от заблуждения,
установить всеобщий мир, вести войну с неверными и повсеместно улучшить
благосостояние". Какие высокие идеалы.
Странно, но Карл даже обидел Льва, стараясь ему угодить: император вызвал
Лютера в Вормский сейм. Лев же считал, что так поступать - его прерогатива. Лютеру
также была дана возможность участвовать в религиозном споре, против чего Лев
категорически возражал: зачем вообще давать проклятому и отлученному от церкви
еретику возможность распространять свои еретические учения? В этом случае Карл всетаки
показал, что он полностью на стороне католической ортодоксии, и доказал, к
удовольствию Льва, что у него нет ни малейшего намерения использовать в своих целях
события в Германии. Восемнадцатого апреля, после первого слушания Лютера, он как раз
послал в Рим Рафаэлло де Медичи с проектом союзного договора. Лев уж не знал, как
похвалить Карла, и после того, как союз наконец был заключен, война с Францией стала
неизбежной.
Чтобы помешать плану Джироламо Мороне, вице-канцлера Массимильяно Сфорца,
набрать армию из миланцев, изгнанных из Милана французами, брат наместника, Лотрек,
вторгся на территорию папства, войдя в Реджо, и потребовал, чтобы миланская "армия"
была передана ему. Это вторжение дало Льву долгожданный повод открыто заявить о том,
что он против французов. Союз с Карлом, бывший до этого тайным, обнародовали, и Лев
начал готовиться к набору папской армии. Франциск, поняв вдруг, какая буря ему грозит,
попытался снова завоевать милость Папы, но безуспешно. Говорят, он в ярости с пеной у
рта катался голый по полу во дворце, бился и орал, как собака, которую порют. По всем
сведениям, он гневно кричал: "Скоро я сам войду в Рим и навяжу Папе свой порядок!" Не
знаю, правдивы эти слухи или нет, но, думаю, они вполне могут быть правдой; вспомните:
этот маленький уродец из сточных канав Трастевере ужинал однажды с Франциском I,
королем Франции, так что я-то знаю, на что он способен, что за демон гордости прячется
за тонким слоем надменной, бледной, холодной как лед набожности.
После многочисленных угроз и проклятий Лев наконец сообщил Франциску, что
если он не передаст папству Парму и Пьяченцу, то он и его генералы будут отлучены от
церкви, а на Францию будет наложен интердикт. На бумаге интердикт кажется не очень
страшным, но на практике он действительно ужасен: мессы не служат, все церкви
закрыты, мертвецы разлагаются и смердят, так как хоронить их нельзя, младенцы
умирают некрещеными, умирающие остаются без последнего утешения - соборования. С
таким положением вещей просто никто не сможет долго мириться.
Попытки снова получить Парму и Пьяченцу не очень удавались папской армии и ее
союзникам, несмотря на то что к ним присоединилось шесть тысяч немецких landsknechte.
К тому же Карл начал подозревать, что, как только Парма и Пьяченца будут получены,
Лев не захочет продолжать войну. Однако пылкому и воинственному кардиналу Шиннеру
удалось набрать большую армию из швейцарских наемников, которая присоединилась к
папским силам, как только Просперо Колонна специально для этого переправился через
По под Касальмаджоре. Продвигаясь от Кьявенны, войска вступили на территорию
Бергамо и оттуда вошли в Реджо, откуда намеревались снова захватить для Папы Парму и
Пьяченцу. Вообще-то, хотя швейцарцы взялись вести только оборонительные бои, а не
наступательные, Шиннер уговорил их присоединиться к Гамбаре и объединенным силам
папства и Испании и отправиться в поход на Милан.
Представьте себе: кардинал Шиннер и кардинал де Медичи верхом во главе этого
войска! Вот они, раскачиваются их епископские и легатские кресты, их руки в перстнях
окровавлены, оба они грабят и богохульствуют вместе со всеми остальными. Для
Шиннера это, конечно, уже стало образом жизни, но что касается Джулио де Медичи -
могу сказать лишь, что это подтверждает мое мнение о кем. На поле битвы его "мягкая
манера" никак не проявлялась.
Объединение швейцарского, испанского и папского войск дало союзникам явное
превосходство; кроме того, швейцарским наемникам, сражавшимся во французской
армии, начала надоедать своевольная манера Лотрека, и когда стало ясно, что платить им
будет нечем, они стали массово дезертировать. Им к тому же не очень нравилось воевать
со своими соотечественниками. Ближе к вечеру 19 ноября - холодным дождливым днем
- объединенные силы появились под стенами Милана. Кардиналы де Медичи и Шиннер
решили, что вначале следует атаковать некоторые из предместий, так что Пескара
отправился со своими испанскими стрелками к Порта Романа, Просперо Колонна с
испанскими наемниками и немецкими landsknechte к Порта Тичинезе, и в скором времени
городские ворота были открыты.
Лотрек тут же отступил, и ночью перед ликующей, ненавидящей французов толпой
Массимильяно Сфорца был объявлен герцогом
...Поділитися у соцмережах
