Жанр: Фантастика
Мемуары придворного карлика, гностика по убеждению
...ьзуется.
- Зачем ему такие создания?
- А почему бы тебе самому не спросить у уважаемого господина, Коротышка?
Я не ответил.
- Ну, - сказал он, - значит, наш приятный tete-a-tete закончен? Если так, то мне
нужно идти к каравану. Сегодня вечером представление.
- Но ведь ты мне что-то недоговариваешь?
Он откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.
- Да ну? - медленно проговорил он, наслаждаясь сознанием того, что наконец-то
его взяла. - И что же это такое?
- Не знаю... что-то недоговариваешь, но не пойму что...
- Что-то, Коротышка?
- Да. Ведь есть что-то еще, кроме того, что Томазо делла Кроче тебя обманул, ведь
так? Если он вообще тебя обманул, я лично в этом сомневаюсь. Просто должно что-то
быть! Раньше он был тебе полезен... просто так ты бы против него не пошел. Ты знаешь,
какой властью он обладает.
Я прилагал все усилия к тому, чтобы мой ум прояснился, чтобы мозг работал без
помех, чтобы ухватить такой явный и такой неуловимый факт, который наверняка сам
смотрит мне прямо в лицо...
- Я не боюсь этого святошу, - сказал маэстро Антонио.
- Ты же знаешь, что он может отправить тебя на костер.
- По какому обвинению? Ты забыл, что здесь я выдвигаю обвинения...
Конечно! Обвинение - расследование - вердикт и приговор - ну конечно же! В
ржавый механизм моего мозга вдруг полилось масло понимания.
- Ведь тебе заплатил Андреа де Коллини за то, что ты выдвинешь обвинение
против Томазо делла Кроче, ведь так?
Выражение лица маэстро Антонио тотчас сказало мне, что я попал в точку.
- Ты так думаешь? - сказал он настороженно, обороняясь.
- Я это знаю! Я был глуп и не увидел это сразу! Послушай, Антонио Донато, ты
снимешь обвинения, и снимешь их немедленно...
- А если откажусь?
- Я сделаю так, что твой балаган прикроют навсегда.
- Не сможешь, у тебя нет такой власти. Если бы балаган можно было прикрыть, то
кто-нибудь поважнее тебя уже сделал бы это. Никто не посмеет. Они знают, какую вонь я
подниму, и тогда им никогда будет не очистить имя их драгоценного инквизитора.
- Если заставишь их ждать слишком долго, то окажешься где-нибудь в переулке с
ножом в брюхе.
- Я могу за себя постоять, Коротышка.
- Сними обвинения, - сказал я.
- Чего ради?
- Ради денег.
Он поколебался, затем спросил:
- Сколько?
- Больше, чем дал тебе Андреа де Коллини за то, чтобы ты их выдвинул. Как насчет
пятисот дукатов? Для тебя это очень большая сумма.
- Но не для тебя, Коротышка, да?
Он налил себе еще вина и отхлебнул немного. Он уже был слегка пьян.
- Скажи мне кое-что, прежде чем я дам тебе ответ, - сказал он.
- О чем ты хочешь узнать?
- Это ты убил Сатанинскую дочь?
- Да.
Я совсем не был готов к тому, что случилось затем. Он нетвердо встал, выплеснул
вино прямо мне в лицо и закричал в гневе:
- Душегубец! Убить женщину! Подлый убийца! Я ловил ртом воздух, а вино текло
мне по лицу и впитывалось в воротник из меха выдры, но я остался сидеть и пытался
создать впечатление, что обладаю железной выдержкой.
- Зачем? Зачем, во имя Христа, зачем? - взвыл он, снова плюхаясь на стул.
- У меня были собственные основания.
- Собственные основания, во имя любви Господа? Собственные основания?! Что
плохого она тебе сделала?
- Ничего.
- Тогда зачем ты ее убил?
- Можно ли надеяться, что ты поймешь, что я имею в виду, если скажу, что это был
акт сострадания?
- Нельзя. Нет, нет, нет, нет! Ты убийца.
- Ты согласен взять пятьсот дукатов и снять обвинения?
- Скажи, зачем ты ее убил?
- Это может иметь какое-то значение?
- Может быть. Расскажи, как ты ее убил, Коротышка. Хочу знать.
Мои мысли вернулись к той ночи. Я вспомнил все еще горящие костры и
почувствовал запах жареного мяса, служившего нашим общим ужином. Откуда-то из
фургона с припасами доносился смех - один из гоим явно забавлялся с блядиной из
города. Меня никто не видел, и я никого не видел.
- Это было в ту ночь, когда я ушел из каравана, - сказал я. - Кое-кто пришел
забрать меня, но я попросил подождать и пошел искать ее. Я нашел ее в кибитке, но она
не спала. Пахло мочой и потом. Я слышал, как она дышит.
- Не бойся, - прошептал я, - Больше не надо бояться.
Она перевалилась на спину, приподняла голову и посмотрела на меня своими
грустными темными глазами.
- Ты меня узнаешь? - спросил я. - Я карлик. Я наблюдал за тобой, долго
наблюдал. Я пришел исполнить то, что пообещал несколько лет назад, когда в первый раз
увидел, что они с тобой делают. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Сердце мое бешено заколотилось, когда я увидел, как она едва заметно кивнула -
едва узнаваемое движение, всего мгновение! - и я знал, что она понимала. Я аккуратно
обхватил пальцами ее грязную шею и стал давить. Я давил изо всех сил, но хотя она и не
делала ни малейшей попытки сопротивляться, мне было очень тяжело. Глаза ее начали
выкатываться, она их плотно зажмурила, затем снова открыла. Губы ее приоткрылись, и
появились пузыри слюны. Глубоко, глубоко в горле послышался стон. Она повернула
голову влево.
- Лежи спокойно! - воскликнул я. - Лежи спокойно, а то это никогда не
кончится!
Я чувствовал, как мои пальцы погружаются в ее тело: ощущение было такое, словно
месишь тесто. Мои колени упирались в ее живот сбоку, и я услышал, как она гулко,
прерывисто перднула. Я сделал глубокий вдох и принялся давить еще сильнее. У нее из
уголка рта начала сочиться кровь, и лицо ее стало изменяться в цвете. О, в ушах у меня
стоял такой шум, что казалось, в голове у меня целое море и беспощадные волны все
налетают и разбиваются о мой череп!
Она вдруг повернула ко мне свои выпученные глаза, и веки ее затрепетали. После
этого она сделалась неподвижной, между губ среди пены слюны и крови показался
кончик языка. Губы ее посинели Я не пытался причинить ей боль, я не хотел причинять
страдания - я просто хотел, чтобы она умерла и больше не страдала. Вены у нее на шее
были толстые как веревки, клянусь. Налитые кровью. Я все давил и давил, задыхаясь от
усилия. Из нее вырвался долгий хриплый вздох, по звуку похожий на то, как с шипением
испаряется вода, которую плеснули на раскаленные кирпичи. И вот наконец тишина. Она
умерла.
Антонио Донато сидел абсолютно неподвижно. Казалось, что он прикован к месту.
- Ну? - сказал я голосом, немного дрожащим из-за эмоций, пробужденных
воспоминаниями о той ночи. - Ты мне ничего не скажешь?
Наконец он проговорил насмешливым голосом:
- Значит, ты не лучше нас остальных, Коротышка? Какими бы словами ты ни
разукрасил рассказ, ты - хладнокровный убийца.
Я ничего не ответил.
- Ладно, возьму твои сраные деньги.
- От тебя потребуется подписать официальный документ. Или поставить свой знак.
Он поднял голову и посмотрел на меня недобрым взглядом. Глаза его были
воспалены и слезились.
- Свое имя я прекрасно сумею написать, Коротышка.
- Хорошо. Бумага будет подготовлена, и деньги получишь, как только подпишешь
ее.
- О, во имя Христа, убирайся и оставь меня в покое.
Как только я вышел из душной вонючей комнаты, я прислонился к стене и меня
вырвало.
- Он согласился подписать документ, - сказал я кардиналу Каэтану.
- Превосходно! Я рад! Он может быть обнародован, и Томазо делла Кроче отпущен.
- Нет.
- Извини, не расслышал?
- Я сказал - нет.
- Но я не понимаю, Пеппе. Ведь успех всего дела...
- Дело действительно удалось, - перебил я его. - Документ будет обнародован,
маэстро Антонио получит свои пятьсот дукатов, и о нем вы больше не услышите.
- А Томазо делла Кроче...
- Он должен умереть.
Каэтан посмотрел на меня так, словно я был полным сумасшедшим.
- Кажется, я не совсем правильно понял твои слова, - выговорил он с трудом.
- Нет, нет, все правильно. Томазо делла Кроче должен умереть. И вы позволите мне
все устроить.
- Но это абсурд!
- Почему? По крайней мере, он умрет невиновным, хотя он далеко не таков. Ведь
главное - очистить его имя, так? Избежать скандала? Это будет достигнуто, как только
Антонио подпишет документ и получит деньги. Нет ничего скандального в человеческой
смерти, люди умирают каждый день.
- Не могу поверить, что ты это говоришь...
- Но я действительно это говорю, Ваше Высокопреосвященство.
- И эта... эта чудовищная мысль... это и есть та личная цель, о которой ты говорил?
Устроить его смерть?
- Да.
Каэтан в волнении встал со своего золоченого кресла и принялся ходить по комнате.
- Ты просишь слишком много, Пеппе. Томазо делла Кроче - священник... член
доминиканского ордена... он... ты требуешь убийства!
- Да.
- Я не могу это одобрить. Никогда.
- Тогда Антонио Донато не подпишет документ.
- Антонио Донато, будь он проклят! Я прикажу его...
- Убить, Ваше Высокопреосвященство? И какая разница между убийством
владельца балагана уродов и доминиканского священника?
Каэтан вернулся к своему креслу и снова сел. Лицо его было бледно.
- Как? - проговорил он тихим шепотом. - Как это все будет сделано?
- Ваш перстень все еще у меня. Меня пропустят в Минерву.
- Ты что, сам его убьешь?
- Нет, Ваше Высокопреосвященство. Убьете вы.
Целую минуту кардинал Каэтан не мог говорить.
Лицо его исказилось, он отчаянно напрягал мимические мышцы, пытаясь
предотвратить взрыв гнева и ужаса. Наконец он сказал дрожащим голосом:
- Как ты смеешь такое предлагать? Как смеешь?
- Точнее, его убьет выданный вами документ. Или, еще точнее, он сам себя убьет.
- Я... я не понимаю.
- Хотя Томазо делла Кроче и чудовище, он, согласно своим принципам,
фантастически честен. Он перевернет небо и землю, чтобы поймать и сжечь того, кого
посчитает погрязшим в ереси, но он сделает то же самое, чтобы защитить того, кого он не
считает еретиком. Он последовательное чудовище - в этом его трагедия. Если бы я смог
доказать ему, что он уничтожил человека, не еретика, а верного сына Святой Матери
Церкви, он не перенес бы ужаса. Он был бы вынужден искупить вину ценой собственной
жизни.
- И обречь свою бессмертную душу на адские муки?
- Об этом я ничего не знаю. Я знаю только его убеждения и его образ мысли.
- Почему ты уверен, что он так поступит?
- Абсолютной гарантии у меня нет, но я действительно уверен. Я долго над этим
думал, поверьте.
- Самоубийство... но ведь о нем нельзя будет объявить.
- Конечно, нет. Можете свалить всю вину на обвинителя - мол, невиновный,
подвергшийся ложному обвинению, непереносимые душевные страдания,
умопомрачение, все что угодно. Похороните его с каким хотите почетом, церемонией и
помпой. Только похороните и забудьте. Забудьте обо всем этом ужасном деле.
- А документ?
- Он должен говорить, что Лаура Франческа де Коллини, сожженная как еретичка,
была невиновна но всем предъявленным ей обвинениям.
- Невозможно! Если трибунал признал ее виновной...
- Вы лично подпишете документ. Никому, кроме меня и Томазо делла Кроче,
видеть его не обязательно. Я сам доставлю его Томазо делла Кроче. Потом документ
можно уничтожить.
- Дерзкий план, - сказал Каэтан, но я видел, что он уже согласился с ним. Я знал,
что он согласится. У него не было выбора.
- Он удастся.
- А если Томазо делла Кроче не захочет совершать самоубийство? - спросил
Каэтан.
Я пожал плечами:
- Я не предвижу такого варианта, Ваше Высокопреосвященство. Составьте
документ и дайте его мне. Прямо сейчас. Остальное сделаю я.
Каэтан встал и посмотрел на меня грустным задумчивым взглядом.
- Я боюсь тебя больше, чем Мартина Лютера, - сказал он тихо.
- Дайте мне документ, Ваше Высокопреосвященство.
Он подошел к письменному столу.
Внешне он почти совсем не изменился: огненный взгляд, надменное лицо,
взволнованные, напряженные движения, шапочка коротко стриженных волос, чуть более
поседевших. Его "тюремная камера" на самом деле была большой хорошо обставленной
комнатой; в ней были книги, письменные принадлежности, prie-dieu, статуя Девы, на
каменном полу лежала толстая тростниковая циновка.
- Не думал, что снова увидимся, малыш, - сказал он своим ледяным монотонным
голосом. Услышав этот голос, я содрогнулся.
- Я же сказал тебе однажды, очень давно, что мы увидимся.
- Разве? Не помню. Зачем ты здесь?
- Я должен кое-что тебе передать.
- Да?
- От Его Высокопреосвященства кардинала Каэтана.
Глаза его блеснули, и он сделал движение, словно собираясь встать с кресла.
- Обвинения! - сказал он. - Обвинения против меня сняты!
- На этот счет ничего не знаю. Но сомневаюсь, что они сняты.
Его самообладание было превосходным.
- Что тогда? - спросил он.
- Вот документ, в нем говорится, что ты погубил невинного человека.
- Это невозможно, - сказал он. - Я призываю к ответу виновных, а не безвинных.
Всю свою жизнь я посвятил именно этому.
- Лаура де Коллини была невиновна.
- Она?
- Да, она.
Он говорил тихим задумчивым голосом, словно размышляя над этим уже забытым и
совершенно незначительным для него, давно прошедшим событием:
- Вспоминаю это имя. Наверное, твоя подруга. - Он произнес слово "подруга" с
неприятной ухмылкой, дав понять, что это эвфемистическое обозначение чего-то
мерзкого.
- Я ее любил, - сказал я. - А вы ее уничтожили.
- Сожжение еретиков нельзя назвать уничтожением, малыш, это - исцеление. Это
удаление раковой опухоли, поразившей тело Христа - Церковь. Сюда нельзя
примешивать личные чувства.
- Я ее любил.
- Ты уже говорил.
Он вдруг перегнулся через стол, придвинув свое лицо вплотную к моему. Рот его
искривился от фанатичной злобы. Я чувствовал, как он дышит чесноком.
- А ты не подумал, что я оказал тебе неоценимую услугу, избавив мир от
нечестивой потаскухи? Ты не подумал, что она могла бы увлечь твою душу вместе со
своей в ад? В ад! Где пламя никогда не остывает, где мучения длятся вечно. По сравнению
с этим пламенем костер на площади покажется освежающей ванной! Вот где сейчас
корчится, кричит и сыплет проклятия твоя милая еретичка! Если бы я мог, я бы спас ее от
этого. Если бы я думал, что боль образумит ее, я бы без колебаний причинял ей самую
ужасную боль до самого конца ее земной жизни. Что такое телесная боль по сравнению с
вечными муками души?!
- Не подумай только, что я питал к ней ненависть - нет. Я ненавижу и презираю
всеми силами своей души то мерзкое заблуждение и извращение веры, которые охватили
ее ум и сердце. Я преследую ересь, а не еретика. Если я смогу этим спасти хоть
единственную человеческую душу от кары за ересь, то я буду пытать и сжигать сотни
тысяч человеческих тел, зная, что мною движет сам Бог.
Лаура де Коллини не пожелала отречься. Она упорствовала в заблуждении и
поэтому была подвергнута высшему наказанию. Но вот что я тебе скажу: если бы я вдруг
подумал, что это вернет ее в лоно Святой Матери Церкви, я бы сам с радостью вошел в
огонь. А ты про себя можешь это сказать, ты, который говорит, что любит ее? В
действительности, любя ее, ты потворствовал ее заблуждению. Я же, преследуя по закону
Христа, лишь пытался спасти ее душу от вечных мук. Теперь скажи, кто из нас понастоящему
ее любил?
Мой разум едва воспринимал эту ужасную речь.
- Лаура Франческа Беатриче де Коллини была невиновна в ереси, - сказал я.
- Не может быть.
- Почему же? Разве ты не допускаешь, что мог ошибаться?
- Нет! В таком случае ошибалась бы Церковь, а это невозможно, так как ее ведет
Святой Дух. Такое предположение вносит в порядок хаос. Что тогда определенного будет
у нас, какая уверенность, какая надежность?
- Вся жизнь состоит из неопределенностей, - сказал я.
- Нет, друг мой, неправда. Кто бы смог жить, если бы это было так? Кроме того,
неужели ты думаешь, что я не провел тщательное расследование? Я убедился в том, что
Лаура де Коллини еретичка. Я узнал о проводившихся ею собраниях, о философии,
которой она учила, о мерзких ритуалах, которые совершал ее отец. Ты меня за простачка
принимаешь?
- И все же ты не преследуешь Андреа де Коллини...
Томазо делла Кроче опустил взгляд, скрывая какой-то свой секрет.
- Это мое дело. Я о нем не забыл, поверь мне.
- Он тоже о тебе не забыл.
- Не сомневаюсь, малыш.
- И, несмотря на твою извращенную логику, я пришел, Томазо делла Кроче, для
того, чтобы внести хаос в порядок, который, по-твоему, должен сохраняться такой
дорогой ценой.
Он настороженно посмотрел на меня.
- Что ты хочешь сказать? - спросил он.
- Я пришел затем, чтобы лишить тебя определенности, уверенности и надежности,
которые ты так ценишь.
- Дела Сатаны!
- Нет! Твои собственные деда, ибо заблуждаешься - ты.
- Ты явно безумен, - сказал он.
- Как раз так я всегда думал о тебе.
- Ты считаешь меня безумным, потому что я связан с делом истины? Ересь
коварна, так как не связывает себя ни с чем, кроме своей собственной раздутой
полуправды, мнений и лжи. Но истина объективна, она была открыта нам Богом, ее
хранит и учит ей Святая Мать Церковь, и эта истина ни на йоту, ни на одну йоту не может
быть изменена в угоду личному мнению. Была бы полная анархия. Если бы каждый
человек учил собственной интерпретации истины!
- Может быть, - сказал я, - то, что истинно для одного, для другого ложно.
- Никогда с таким не сталкивался. И твоя еретическая риторика не собьет меня с
толку. Говорят, у сатаны золотые уста.
- И говорят, что Сатана заражает вами любимую Церковь...
- Ты только за этим сюда пришел, нападать на Церковь Христа?
- Лаура Франческа Беатриче де Коллини все-таки была невиновна.
- Лжешь! Колдунья заслужила сожжения! Разве я не видел, как ее отец руководил
мерзким сборищем, которое он называет литургией? Надо было убить их всех. Ты ведь
был одним из них и должен знать.
- Да, я был одним из них. Да, я знаю. Но она не была. Она ничего не знала о делах
отца.
- Не может быть. Вы каждую неделю собирались в ее доме...
- То есть в доме ее отца. Мы были его гостями, а не ее.
- Я... я не верю тебе... это невозможно... Я бросил документ на стол перед ним.
- Прочтите сами, - сказал я. - Здесь подпись кардинала.
Он взял документ дрожащими руками и принялся читать, медленно, молча
проговаривая каждое слово тонкими, бескровными губами, как женщина за молитвой.
Наконец он разжал пальцы, и документ выпал из рук.
- Ты подверг пытке и уничтожил невинное человеческое существо, - сказал я
тихо. - Как ты после этого себя чувствуешь? Ты сгубил чистую, непорочную жизнь. Ты
приговорил девушку к ужасной смерти в огне, а она была невиновна в преступлении, в
котором ее обвинили. Из-за тебя Святая Мать Церковь потеряла одного из своих детей.
Что тебе теперь говорит Бог, Томазо делла Кроче?
Он ничего не ответил. Его невидящие глаза были неподвижно устремлены на
лежащий на столе документ.
- Ты несомненно хочешь остаться один и подумать о своей вине, - сказал я.
Но он сейчас был не только слеп, но и глух. Я тихо затворил за собой дверь.
Все следующее утро я в лихорадочном нетерпении ждал известий о смерти фра
Томазо делла Кроче. Они так и не поступили. То же, что я услышал, было очень странно:
инквизитора похитили из места заключения при помощи хитрого плана, включающего в
себя подкуп, подлог и насилие. В похищении участвовало четыре человека; из которых
трое, по описанию, были полулюдьми-полузверями. Молодого монаха, которому было
поручено прислуживать делла Кроче, жестоко убили.
Андреа де Коллини. Магистр. Какое дьявольское терпение он проявил, продумывая
план, оттачивая все детали; он наслаждался своей хитростью, был заворожен темным
покрывалом таинственности, которым окутал свои истинные намерения... И вот безумие
полностью вышло на поверхность. Теперь я ясно видел, что зрело в его воспаленном
мозгу, так же ясно, как видел свою медлительность.
С этим надо было покончить раз и навсегда.
1520-1521
Ессе, in culpa natus sum, et in peccato concepit me mater mea
В начале 1520 года мне казалось, что я нахожусь в совершенном одиночестве в своем
собственном мире, - мире, который сочетал нереальность роскошного фарса с самым
что ни на есть реальным присутствием крови и смерти. Лев был оставлен на меня - но
ненадолго. Серапика необычно резко постарел, он больше не вышагивал гордо и не
рассуждал радостно и изысканно о высоких государственных делах, а много сидел в
задумчивости, погруженный в себя. Звезда Биббиены уже давно померкла, и теперь у
власти был кардинал Джулио де Медичи, который вел себя словно второй Папа, налево и
направо давал "аудиенции" и тем самым накапливал значительное личное состояние.
Следует еще сказать об одной важной кончине - умер маэстро Рафаэль. Его
последним творением стало воистину вдохновенное изображение Преображения Христа.
Эту работу заказал кардинал Джулио де Медичи для своего собора в Нарбонне. Полагаю,
должно быть, очень трудно создать впечатление того, что человеческое тело поднято в
воздух, так, чтобы это тело не казалось ни похожим на привидение, ни смешным и
нелепым. Я не художник и не знаком с различными сложными техниками воплощения
замысла, но мне кажется, что это просто триумф Рафаэля. Сам Христос излучает
невозможную смесь величия и смирения, деятельности и покорности, великолепия и
мягкости. И это тем более замечательно, что все это совершенно правдоподобно.
Поскольку я гностик, то я также немного и мистик, и я могу сказать вам, что эта картина
Рафаэля - мистическое творение. Человек не просто стоит и смотрит на картину - он
приглашается в изображенный на ней мир, так что наблюдатель становится участником.
Человек втягивается внутрь, если хотите, ибо сила ее духовного притяжения
непреодолима. Картина была также очень ко времени, поскольку по существу она -
великолепное утверждение веры в Христа (такой, какая у меня, ведь у Церкви ее явно
нет), и кроме того, она еще больше усилила гнев христиан на продвижение иноверцев
турок. Еще Папа Каликст III после победы над турками под Белградом в 1456 году
объявил, что весь христианский мир ежегодно в августе должен отмечать праздник
Преображения, и хотя нельзя сказать, что это событие было свежо в памяти, многие о нем
могли еще вспомнить. Маэстро Рафаэль закончил лишь верхнюю часть картины (которая
в любом случае и есть самая существенная), так как в последнюю неделю марта 1520 года
он слег с нашей опасной и такой распространенной римской лихорадкой, что очень
сильно подорвало его жизненные силы, которые и так были истощены работой. Он умер б
апреля в Великую Страстную пятницу. Незавершенный шедевр был помещен у изголовья
гроба. Маэстро было тридцать семь лет.
В этом месте стоит сказать, что я знал и теневую сторону маэстро Рафаэля, - знал
более темного, более демонического Рафаэля, чем тот бледный мечтательный прекрасный
гений, которого я уже описал. Мне удалось подглядеть это благодаря симпатичной, но
довольно толстой девушке, которая работала на кухне в папском дворце. Звали ее
Филиберта. Она явно как-то услышала кусок разговора между мной и Серапикой, когда
мы обсуждали атрибуты маэстро Рафаэля, как телесные, так и духовные. Не знаю, как так
получалось, но Серапика и я все время сталкивались друг с другом в коридорах и залах и
обменивались разными сплетнями. Сера-пика был неисправимым gobe-mouche. Темой
нашего разговора часто становилась неразделенная страсть Льва к Рафаэлю - особенно в
те вечера, когда маэстро был приглашен к нам на ужин.
Девушка по имени Филиберта подкралась ко мне однажды и прошептала:
- Его Святейшество облизывается только издали, а я не собираюсь.
- Что?
- Ты же слышал, что я сказала. Десять дукатов, и я перепихнусь с ним завтра
вечером. Можешь посмотреть, если хочешь, чтобы убедиться.
Я поколебался мгновение, затем сказал:
- Как ты смеешь предлагать подобное. Без тени смущения она ответила:
- Только не надо важность изображать! Я всего лишь предлагаю, может быть, Ваша
Милость хочет поспорить.
- Я не "Ваша Милость".
- Кто же тогда?
- Спроси что-нибудь полегче.
- Десять дукатов на то, что до завтрашнего вечера та огромная кисточка, что у
Рафаэля между ног, побывает у меня внутри.
- Ты отвратительна, - сказал я. - Где?
- Где хотите. На этой неделе он ведь ночует здесь? Тогда в его личных
апартаментах. Там с ним перепихнусь.
- Не посмеешь, - прошептал я.
- Десять дукатов?
- Спорим. Тебе известно что я мог бы велеть выпороть тебя за это?
- Да, но не велишь. Ты один из нас.
- Что это значит?
Она критически оглядела меня с ног до головы и сказала:
- Не один из них.
Следующим вечером, пока маэстро Рафаэль был на аудиенции у Его Святейшества, я
спрятался у Рафаэля в апартаментах за маленьким карточным столиком. Я прождал почти
час, прежде чем услышал, как они идут.
- Не представляю, что благородному господину нужно от такой простой бедной
девушки с кухни, как я, - сказала Филиберта с тошнотворным деланным кокетством.
- Зачем же тогда напросилась?
В голосе маэстро Рафаэля была холодная безжалостность и жесткость, незнакомые
мне до этого.
- Мне здесь раздеться?
- Да.
- Обещай, что никому не скажешь! Это может стоить мне места.
- А мне это наверняка может стоить здоровья.
- Что? Вы что, намекаете, что у меня может быть что-то, чего не должно быть у
порядочной девушки?
- Именно так. Разоблачайся.
- Я люблю такие изысканные слова.
- Давай раздевайся!
Сейчас его голос был не только твердым, но и нетерпеливым, настойчивым.
Они оба голые легли на пол. Медно-золотой свет от затухающего камина окрашивал
в глубокие тона их переплетенные руки и ноги. Его худое мускулистое тело с опаловыми
ягодицами, покрытыми темными волосками, едва заметно двигаясь, утонуло в ее
embonpoint, в пухлых раздвинутых бедрах и колышущихся сочных арбузах грудей, - в
объятиях только-только начавшего пробуждаться желания.
Но вот уже всколыхнулась страсть! Наплыв пылкого стремления, emeute явного
влечения, похоти. Я слышал, как любовник он был человеком facile princeps, но сейчас,
когда я смотрел, присев за карточным столиком, мне казалось, что это она ведет, она
распаляет его тихими призывными стонами, она предлагает средство сбить жар, а он, чуть
ли не вяло, томится в горячих волнах ее алчущего тела. Вот они начали целоваться, жадно
слившись ртами, сливаясь языками, присасываясь губами. Он обхватил кончиками
пальцев ее соски, заметно напрягшиеся, эрегированны
...Поділитися у соцмережах
