Жанр: Фантастика
Братья по разуму
... казалось ему весьма
подозрительным, но тщательно поразмыслив, он решил обождать со звонком. Может
быть, Сент-Клер, почувствовав слежку, попытался удостовериться в этом, применяя
приемы, о которых он читал в шпионских романах.
Незадолго до наступления темноты Дмитрий позвонил в службу прослушивания
телефонов Второго Главного управления. Назвав себя, он спросил, не было ли
какихнибудь
необычных исходящих звонков из кабинета Сент-Клера сегодня во второй
половине дня.
- Нет, - ответила ему раздраженным низким голосом женщина - дежурный
оператор, - никаких необычных звонков мы не зафиксировали... кроме звонка в
театральную кассу. Клиент заказал место в Большом на вечернее представление
"Жизели".
Когда Дмитрий поинтересовался, чего же тут необычного, женщина, раздражаясь
еще сильнее, объяснила.
- Он всегда заказывает билеты минимум за неделю. К тому же, судя по нашим
материалам, на "Жизель" он ходил на прошлой неделе.
Когда поднялся занавес и начался первый акт "Жизели", Дмитрий стоял в
полутемной ложе, наблюдая за Сент-Клером. Канадец сидел в шестом ряду рядом с
компанией шумных американцев.
Попасть сюда оказалось проще простого. Дмитрий явился в театр за полчаса до
начала спектакля, продемонстрировал администратору свое удостоверение и тут же
получил все, что ему было необходимо. Магические три буквы "КГБ" сработали
безотказно, и Дмитрий наслаждался своей властью, которая понемногу кружила ему
голову.
В антракте Сент-Клер небрежно прошел по проходу между креслами и выбрался из
зала. Дмитрий ринулся за ним, расталкивая посетителей локтями. Когда он наконец
очутился в ярко освещенном фойе, канадца нигде не было видно. Дмитрий даже
прошел в мужской туалет, но Сент-Клер как сквозь землю провалился. Его не было
ни
в вестибюле, ни в буфете, ни в раздевалке.
Дмитрий почувствовал признаки надвигающейся паники. Неужели Сент-Клер
воспользовался толчеей, чтобы покинуть театр? Ему было ясно, что назавтра же он
станет посмешищем всего Юрлова, когда там узнают, как легко обвел его вокруг
пальца простой любитель.
Раздался звонок, призывающий зрителей на второй акт, и из бокового прохода
появился Сент-Клер собственной персоной. Он выглядел совершенно спокойным,
даже каким-то удовлетворенным. Раздавив в высокой пепельнице толстую сигару, он
вошел в зрительный зал и пробрался на свое место. Дмитрий, не спуская с него
глаз,
оставался в вестибюле, наблюдая за людьми, которые появлялись из того же
коридора.
В основном это были респектабельные супружеские пары, которые одна за другой
спешили в зал, торопясь занять места. Когда прозвучал последний звонок и поток
зрителей почти иссяк, в коридоре показался одинокий мужчина.
Дмитрий застыл на месте. Этого человека он знал, они встречались с ним
несколько лет назад. Дмитрий помнил это красивое лицо, подбородок с ямочкой,
шрам на скуле. Внезапно его осенило: это же полковник Калинин, офицер ГРУ, самый
дружелюбный из членов государственной приемной комиссии, приезжавшей в детдом
на собеседование с ним! Именно после его замечаний комиссия согласилась с тем,
что
лояльность Дмитрия не вызывает ни малейших сомнений.
Теперь же Дмитрий пристально уставился на полковника. Он не сомневался в
том,
что Олег Калинин тоже узнал его, так как, входя в зрительный зал, полковник
улыбнулся ему и дружелюбно кивнул.
Теперь Дмитрий остался в пустынном фойе один. Интересно, что делал здесь
Калинин? Неужели он встречался с Сент-Клером? Но ведь не меньше двух десятков
человек тоже пришли с этой же стороны!..
Раздумывая об этом, Дмитрий медленно пошел по коридору. Он привел его к
лестничному пролету, спускавшемуся на галерею, где были выставлены яркие афиши и
большие фотографии со сценами из разных балетных спектаклей. В дальнем конце
галереи он обнаружил две двери. Дмитрий подергал их, но обе двери оказались
запертыми. Неужели у Калинина есть свой ключ? Может быть, он встречался с СентКлером
в одной из этих комнат?
Нет, это предположение было уж слишком невероятным. Сент-Клер мог
встречаться с любым человеком из двадцати с лишним мужчин и женщин, посетивших
эту галерею.
После того как спектакль закончился, и Жизель с изяществом отошла в лучший
мир, Дмитрий сопроводил Сент-Клера до его квартиры и поехал в Юрлове. Встреча с
Калининым не шла у него из головы. Должен ли он упомянуть об этом в рапорте?
Бросив тень необоснованных подозрений на офицера советской разведки, он рисковал
многим: это могло стоить ему карьеры, если не головы. И он решил обдумать это
еще
раз, утром следующего дня, когда он должен будет готовить свой рапорт.
Однако его рапорт так никогда и не был написан.
- Морозов! Подъем!
Острое, зловещее лицо Октября выплыло из темноты в обрамлении тонких седых
волос. "Мне снится плохой сон", - подумал Дмитрий и отвернулся, стремясь
укрыться от этого опаляющего взгляда, однако хриплый голос продолжал
преследовать
его, вторгаясь в сознание, подчиняя своей воле, своим приказам и распоряжениям,
а в
плечо впилась костлявая, сильная рука.
- Вставай! Одевайся! Форма парадная. Через десять минут быть у ворот.
Повтори.
В своей неизменной черной рубашке, с нимбом развевающихся вокруг головы
длинных седых волос, с лицом настолько худым, что оно напоминало череп, Октябрь
походил на ангела смерти. Дмитрий сел на кровати, бессмысленно пялясь в темноту.
- Так точно, Октябрь! - Он повторил распоряжения своего наставника, однако
тот уже склонился над его соседом по комнате Виктором Селецыным. Финн Арно
Туоми - третий курсант, деливший с ними комнату, - уже одевался, действуя быстро
и аккуратно.
Дмитрий отбросил одеяло. На часах было четыре часа пятнадцать минут. Октябрь
уже исчез из комнаты, и Виктор просыпался, сыпля проклятиями.
- Твою мать! - гремел он. - Четыре утра! Черт бы побрал эту грёбаную школу,
черт бы побрал грёбаную госбезопасность, черт бы побрал вас обоих, так вашу
мать!
Последняя "мать" относилась к Арно с Дмитрием, которые снисходительно
поглядывали на товарища.
Первой мыслью, пришедшей в голову Дмитрию, была мысль о войне, однако, когда
около ворот Центра он увидел только "неприкасаемых", он отказался от этой идеи.
Должно быть, разразился правительственный кризис или кто-то умер. Он знал, что,
когда умер Сталин, войска МГБ были размещены по всей Москве. Однако и это
соображение не объясняло, почему среди ночи разбудили только их группу и почему
остальные курсанты учебного Центра продолжают спокойно спать.
Снаружи, у самых ворот, стоял армейский "ЗИЛ". Его двигатель негромко урчал
и
покашливал, а из выхлопной трубы тянулся синевато-белый дымок. Дмитрий
вскарабкался в затянутый брезентом кузов и зябко ссутулился на скамейке в углу,
закуривая сигарету. Виктор Селецын тяжело плюхнулся рядом с ним и проворчал:
- Готов поспорить, снова какое-то упражнение. Будь проклят тот день, когда
мне
встретился этот собачий сын Октябрь!
Когда все четырнадцать "неприкасаемых" забрались в кузов, грузовик взревел
двигателем, загремел коробкой передач, зашипел гидравликой и тронулся. Они были
слишком сонные, чтобы разговаривать, и в темноте кузова только тлели кончики
нескольких сигарет. Когда машина проезжала через Юрлово, сонно залаяла собака,
ее
поддержали другие. Дмитрий раздавил недокуренную сигарету на полу и,
завернувшись в шинель, продремал весь остаток пути.
Он проснулся, когда грузовик неожиданно резко затормозил. Луч мощного фонаря
осветил кузов, скользнул по лицу Дмитрия и на мгновение ослепил его, вызвав в
памяти ночь у каменоломни, когда он сражался с Кузьмой Буниным. Машина стояла у
какой-то дорожной заставы. Очевидно, их остановили для проверки. Дмитрий слышал
голоса, торопливые шаги, гул мощных моторов. Их грузовик тронулся с места и
снова
остановился, проехав совсем немного. Яркий свет, просачиваясь сквозь малейшие
дыры в брезентовом тенте кузова, брызнул внутрь.
- Всем выйти! - раздалась резкая команда, и Дмитрий узнал хриплый голос их
наставника.
Он выпрыгнул из кузова. Все вокруг было ярко освещено многочисленными
мощными прожекторами и батареями красных, белых и синих огней, расположенных
двумя ровными параллельными рядами на земле. Они были на взлетной полосе
аэродрома. За их спинами высилось огромное здание терминала, выстроенного из
бетона и стекла. Большинство окон было ярко освещено. На противоположной стороне
взлетной полосы, в длинном здании, разделенном на открытые боксы, Дмитрий
разглядел силуэты пожарных и буксировочных машин, а также несколько белых машин
"скорой помощи". Справа маячили в темноте огромные прямоугольные ангары, а на
площадке по левую руку от них стояло несколько пассажирских самолетов. Один из
них, принадлежавший, судя по надписи на борту, компании "Пан Американ",
обслуживали техники в светлых комбинезонах.
- Ё моё! - прошептал за спиной Дмитрия Селецын. - Это же Внуково!
В международном аэропорту кипела жизнь. То и дело проезжали военные
грузовики, из которых выгружались солдаты в форме пограничных войск, немедленно
занимая позиции внутри и вокруг здания аэровокзала. Милиционеры и люди в
гражданском торопливо пробегали по летному полю. Громоздкие тягачи, взревев
моторами, потянули от кишки перехода огромный лайнер, и сквозь высокие окна
курсантам стало видно элегантное убранство депутатского зала.
- Взгляните-ка на флаги, - пробормотал Арно. Рядом с красным флагом СССР
реяли на ветру огромные оранжево-бело-зеленые полотнища.
- Это чьи такие? - спросил Дмитрий.
- Индийские, - подсказал кто-то из темноты. - Индира Ганди прибывает с
государственным визитом.
Арно и Дмитрий повернулись к Виктору Селецыну, и он не разочаровал их.
- Грёбаная Индира! - простонал он.
- Идите-ка за мной! - раздался совсем рядом резкий голос Октября.
Этот человек обладал, по-видимому, редкой и не слишком приятной способностью
неожиданно возникать словно из-под земли, причем никто, как правило, не замечал,
как и когда он приблизился. Придерживая на плечах развевающийся не по погоде
легкий плащ. Октябрь ввел их в полутемный зал, похожий на зал отлета.
Курсанты сгрудились вокруг своего наставника.
- Московский центр постигла настоящая катастрофа. Офицер Тринадцатого
отдела полковник Лялин оказался предателем, - сказал Октябрь, и его глаза
странно
блеснули в темноте. - Он передал английской "Интеллидженс сервис" имена ста
пяти наших агентов. Всех их англичане выдворили из страны. - Помолчав, он
продолжал: - Гораздо хуже другое. Лялин рассказал противнику о существовании
Тринадцатого отдела. На протяжении нескольких лет нам удавалось скрывать
существование подразделения, специализирующегося на террористических актах.
Лялин раскрыл врагам имена наших сотрудников, работающих за рубежом, и всем им
пришлось в спешке бежать, спасая свои жизни. Уже вечером все они оставили
важнейшие города Европы и Америки. Надеюсь, им удастся добраться домой живыми.
- А что будет с нашим отделом? - спросил Арно.
Кто-то зажег спичку, прикуривая, и Дмитрий разглядел серьезные, напряженные
лица товарищей.
- Нашего отдела больше не существует, - сказал Октябрь.
- Но его можно восстановить, - предположил Дмитрий.
- Вы правы, Морозов. - Октябрь как-то странно крякнул. - Но для этого нам
нужны новые люди, совершенно неизвестные, чьих имен не было бы ни в одном из
списков, к которым мог иметь доступ предатель Лялин. Нужна совершенно новая
команда.
- Если хотите, мы станем этой новой командой, - сказал Дмитрий. Темнота и
напряженная атмосфера кризисной ситуации позволили ему пренебречь
субординацией.
- Я должен убедить политическое руководство в том, что это возможно.
- А политическое руководство... - начал Дмитрий.
- Товарищ Брежнев прервал свою поездку по Чехословакии. Его самолет сядет
через несколько минут. Председатель КГБ Андропов и большинство членов
Политбюро уже здесь. Я надеюсь, мы сумеем убедить их.
Дмитрий задумался, почему встреча происходит именно здесь, а не в Москве.
Ответ казался очевидным: Октябрь хотел поговорить с Брежневым до того, как он
встретится с другими руководителями КГБ, которые могут посоветовать ему нечто
прямо противоположное. Лишь только он подумал об этом, как сразу весь план
Октября стал ему предельно ясен: он пытался использовать ситуацию с изменой
Лялина в свою пользу и возглавить Тринадцатый отдел. Может быть, он даже
предложил Андропову представить членам Политбюро новое оперативное
подразделение, способное заменить Тринадцатый отдел. У Андропова, должно быть,
есть немало причин, чтобы принять его предложение; в частности, предложение
Октября снимало лишнюю головную боль, связанную с ликвидацией последствий
измены Лялина. "Неприкасаемых" же привезли во Внуково для того, чтобы доказать
всему Политбюро, что у КГБ есть отлично подготовленные резервы, готовые
выполнять любые сложные задания. Если Октябрю удастся убедить Брежнева, то на
этом их подготовка закончится, и "неприкасаемые" станут новым "Управлением
мокрых дел". Одновременно закончится и ссылка Октября в Юрлово.
- А как же Индира Ганди? - спросил Босджанов, казах из Алма-Аты.
- Она прилетает сегодня, - объяснил Октябрь, - но центральная диспетчерская
будет держать ее самолет в воздухе до тех пор, пока не закончится заседание
Политбюро.
Оглядев свою маленькую армию, он добавил:
- Мне нужно идти. Оставайтесь здесь и ведите себя тихо.
На рассвете приземлился личный Ил-62 Брежнева. Самолет немедленно
отбуксировали к входу в депутатский зал. Дмитрий и его товарищи смотрели из
окна,
как грузный Генеральный секретарь спускается по трапу, целуется и обнимается с
товарищами из Политбюро. Крупные снежинки кружились над головами советских
руководителей и опускались им на плечи.
Одним из последних к Брежневу подошел Андропов, но тот только холодно
посмотрел на председателя КГБ и пожал ему руку. Затем все члены Политбюро вошли
в депутатский зал. Октября нигде не было видно.
Курсанты сидели в неудобных пластиковых креслах и ждали. Арно и запасливый
Босджанов принялись играть в карты, и некоторые из "неприкасаемых"
присоединились к ним. Круглолицая стюардесса в белоснежном фартуке принесла им
безвкусный кофе с печеньем.
Дмитрий не ел и не участвовал в карточной игре. Стоя у окна, он смотрел, как
снег
укрывает тонким покрывалом летное поле, серые взлетные полосы и шеренгу изящных
самолетов на стоянке. Здесь, во Внукове, были ворота в другой мир, в другую
жизнь.
- Товарищи офицеры!
В дверях комнаты стоял Октябрь, его лицо ничего не выражало.
- Оставить здесь шинели и построиться снаружи. Это ненадолго, - приказал он.
Дмитрий бросил взгляд через плечо. Несколько "чаек" медленно подруливали к
депутатскому залу, чтобы забрать и развезти по домам членов Политбюро.
- Председатель Андропов хочет лично пожать вам руки - сказал Октябрь, и в
его
голосе проскользнула нотка триумфа. Потом он замолчал, однако налицо его
вползала
хитрая улыбка. - Поздравляю вас. Вы зачислены на службу в Тринадцатый отдел.
Глава 9
Нину увезли в Маунтзейский госпиталь с прободением язвы в тот же день, когда
Алекс уехал в Браун. Это был прекрасный прозрачный теплый сентябрьский день.
Утром она стояла у окна и смотрела, как он грузит сбои вещи в свой первый
автомобиль - ярко-красный "мустанг" с откидным верхом. Этот подержанный
автомобиль Алекс приобрел на свои деньги, проработав все лето на бруклинской
мойке машин.
Первый приступ боли в животе Нина почувствовала в тот момент, когда Алекс
внизу обменялся долгим прощальным поцелуем с Клаудией. Девчонка прижалась к
нему всем своим телом, обняв так, словно Алекс целиком принадлежал ей одной.
Положительно, у нее нет никакого стыда, раз она ведет себя таким образом прямо
посередине улицы, на глазах у всех, словно потаскуха.
Нина была счастлива, что Алекс уедет из Нью-Йорка. Она была уверена, что в
Университете Брауна Алекс встретит других девушек и позабудет свою маленькую
итальянку. Поджав губы, Нина наблюдала за ними из окна до тех пор, пока они не
разжали объятия и Алекс не укатил прочь. Потом она пошла на кухню, чтобы
заварить
себе чаю, но по дороге рухнула на исцарапанный паркет.
Она очнулась в госпитале примерно три часа спустя. Ее нашла уборщица Майра,
пришедшая убирать в квартире. Слава богу, Майра не стала вызывать "скорую", а
попросила соседа донести Нину до такси. Нина готова была скорее умереть, чем
позволить нести себя в машину "медицинской помощи", которая под вой сирен и
вспышки красных огней повезет ее через весь город на потеху соседям. Она успела
заставить Майру поклясться, что та не скажет никому ни словечка о ее болезни,
однако Майра, конечно же, не способна была хранить секрет дольше пятнадцати
минут. Ее огромный рот почти никогда не закрывался, и новость о болезни Нины
распространилась по округе со скоростью лесного пожара в ветреный день.
На следующий день примчался из Провиденса Алекс. Впоследствии Нина узнала,
что он только-только приехал в студенческий городок и еще не начал распаковывать
вещи, когда Клаудия сообщила ему о несчастье. Алекс бросился в аэропорт и сел на
первый же самолет до Нью-Йорка. Когда Нина в очередной раз вышла из забытья, он
сидел в изголовье ее больничной койки.
- Ниночка, любимая моя, - сказал он по-русски, с мягкими и ласковыми
интонациями. - Как ты могла так поступить со мной, родная моя?
Несмотря на все ее возражения, Алекс оставался с ней на протяжении шести
дней,
пока доктор Шапирштейн не решил, что можно обойтись без операции. Тогда Алекс
отвез ее домой и взял с нее слово, что она не будет забывать вовремя принимать
лекарства, станет следить за своей диетой и не будет расстраиваться. На седьмой
день
он вернулся в Браун.
Лишь только дверь за ним закрылась, в квартире повисла тяжелая тишина.
Отчаяние и одиночество прокрались в сердце Нины.
Так начались для Нины годы унылого одиночества. Смерть Самуэля положила
конец той жизни, которую она ненавидела всем сердцем, но к которой успела
привыкнуть. Вот теперь и Алекс расправил крылья и оставил ее в одиночестве. Изза
болезни она вынуждена была оставить работу, а ее товарищи из Движения в защиту
мира либо умерли, либо разочаровались. Единственным светлым пятном в ее
одинокой жизни был теперь Алекс.
На протяжении последующих четырех лет Нина жила ожиданием его писем,
телефонных звонков и коротких наездов домой на выходные и праздники. Она читала
его учебники, его университетские работы и расспрашивала о преподавателях и
профессорах. Вскоре она знала об Университете Брауна почти все, ни разу там не
побывав. В летние месяцы Алекс возвращался на каникулы, и Нина чувствовала себя
счастливейшим человеком на свете. Понемногу Алекс превратился в
привлекательного, уверенного в себе молодого человека, и Нина не сомневалась,
что
он станет выдающимся ученым.
Однако нередко бывало и так, что Нина, сидя у окна, погружалась в
размышления
и ее охватывало ощущение неудачи. Алекс, ее Алекс неотвратимо отдалялся, уходил
от
нее. Мальчик, которого она воспитала и чье мировоззрение формировалось под ее
непосредственным влиянием, молодой человек, которого она хотела видеть
достойным памяти своей сестры, избрал свой, чуждый ей путь. Трещина между ними
продолжала увеличиваться с каждым днем.
Она вспоминала, как с огорчением заметила, что уже в детстве Алекс не
остался
равнодушным к многочисленным соблазнам, которыми была полна Америка. Это
были игры, кино, спорт... Он вырос и полюбил Америку больше, чем Россию. Еще в
детстве и ранней юности Алексу нравился Джон Кеннеди, несмотря на его
агрессивную политику на Кубе и во Вьетнаме. Гибель обожаемого президента от руки
убийцы повергла мальчика в отчаяние. Следующее потрясение настигло его, когда он
узнал правду о смерти родителей. Он еще не был готов понять и примириться с
подобными ужасными фактами. Его восхищению Советской страной был нанесен
сокрушительный удар, к тому же он был глубоко возмущен тем, как советская
бюрократическая машина поступала с его письмами к брату.
А потом появилась эта девчонка, вскружившая ему голову. Нина была убеждена,
что Клаудия - худшее из несчастий, которые свалились на голову Алекса. Конечно,
она не возражала против того, чтобы у Алекса появилась подружка, однако эта
итальянка всерьез завладела Алексом и намеревалась отнять его у нее. Нина хорошо
помнила свою киевскую юность, когда в шестнадцать лет она сама была околдована
Сашей Колодным. Как-то в самом начале романа Алекса она намекнула, что ему
следует больше времени уделять учебе.
- Не беспокойся о Клаудии, - сказала она тогда. - Твоя Клаудия никуда не
убежит.
- Что это, Нина?! - Алекс приподнял брови в шутливом удивлении. - Ты,
кажется, ревнуешь?
- Прекрати! - резко оборвала она его.
Наверное, она действительно ревновала, однако ей казалось, что она имеет на
это
право. В конце концов, всю свою жизнь она посвятила ему одному Она так любила их
спокойные вечера, когда они вдвоем слушали классическую музыку или обсуждали
русскую литературу или историю. Теперь у Алекса вдруг не стало хватать для нее
времени. Всеми его свободными вечерами завладела эта нахальная девчонка со
смазливым личиком и крепкой молодой грудью.
Между тем Клаудия была с Ниной очень приветлива, и Нина старалась отвечать
тем же, хотя подчас ей бывало нелегко сдержать свою неприязнь, которую она
испытывала всякий раз при встрече с итальянкой. Спазмы перехватывали ей горло,
кровь отливала от лица, а тон, каким она разговаривала с соперницей, становился
холодным и враждебным.
Самое неприятное заключалось в том, что Алекс влюбился не только в девчонку;
ему пришлась по сердцу вся семья Беневенто. В их доме он проводил гораздо больше
времени, чем в своей квартире. Беневенто буквально поглотили его, обращаясь с
ним
так, как обращались бы с одним из своих. Им удалось дать ему то, чего у Алекса
никогда не было, - чувство полноценной семьи.
Незадолго до того, как Алекс уехал учиться в университете, между ним и Ниной
произошла серьезная ссора. Приближение этого события Нина предвидела уже давно,
однако, когда катастрофа разразилась, она оказалась к ней совершенно не готова.
Началось все тревожным летом 1967 года, когда на Ближнем Востоке разгорелась
война между Израилем и его соседями. В один из дней Алекс вернулся из школы,
проклиная русских на чем свет стоит. Брежнева он готов был задушить своими
собственными руками, а Моше Даян, генерал израильской армии, напоминавший
черной повязкой на глазу благородного морского разбойника, вызывал у Алекса
искреннее восхищение. Нина попыталась объяснить мальчику позицию Советского
Союза, однако он крикнул ей что-то обидное и выбежал из дома, громко хлопнув
дверью.
Год спустя русские танки вторглись в Чехословакию, и Алекс организовал в
студгородке Брауна марш протеста. Этому событию уделили свое внимание две
программы телевизионных новостей, и Нина увидела своего Алекса, выступавшего с
горячей речью, в которой он обличал "красный империализм" и агитировал толпу
против "советской агрессии". Нине стало так стыдно, что всю ночь ее мучили
сильные
боли в желудке, однако она не стала обращаться к врачам. Несколько дней подряд
она
не отвечала на телефонные звонки, боясь, что кто-то может позвонить ей по поводу
выступления Алекса на митинге.
Немного успокоившись, Нина решила прибегнуть к новой тактике. Она станет
избегать прямых столкновений, призывая на помощь логику и здравый смысл. Когда
Алекс приехал погостить на уик-энд, она приготовила для него кофе и, расставляя
чашки на кухонном столе, попыталась объяснить происходящее.
- Израиль, - сказала она, - является империалистическим государством, это
всем известно. Моше Даян сражался еще против британской армии Восстание в
Чехословакии было частью заговора западных держав, и Советская Армия вошла в
Прагу по просьбе чешского народа.
Алекс был вне себя от огорчения.
- Как ты можешь так говорить, Нина? Стоит русским свистнуть, как ты тут как
тут, с готовностью щелкаешь каблуками! Неужели так трудно подумать своей
головой?
Нина почувствовала знакомую резь в животе и опустила на стол свою чашку.
Пальцы ее дрожали так, что кофе пролился на стол.
- Значит, Клаудия такого обо мне мнения?
Она сказала это, не подумав, и тут же пожалела о своих словах. В глазах
Алекса
вспыхнула бешеная ярость.
- Оставь ее в покое, Нина! Это касается только нас двоих - тебя и меня.
Нина не нашлась, что ответить. Она поднялась и вышла из-за стола. В коридоре
Алекс догнал ее и крепко обнял за плечи.
- Я очень люблю тебя, Нина, - сказал он. - Я всегда буду любить тебя, но
твоя
фанатическая преданность кремлевским идолам выводит меня из себя Я не в силах
переносить этого больше.
После этого разговора Алекс стал приезжать к ней гораздо реже, но Нина
выдержала характер. Ни разу за все годы его учения она не позвонила Клаудии
Беневенто, чтобы справиться о здоровье и успехах своего племянника.
В январе 1971 года в дверь ее квартиры кто-то негромко постучал. Нина как
раз
пила чай за столиком у окна гостиной, наблюдая за беспорядочной пляской редких
снежинок в холодном воздухе. Январский снег всегда напоминал ей о последних днях
Тони, и она погружалась в мрачное, подавленное состояние.
Заслышав стук, она встала и быстро пошла к дверям Даже проводя в одиночестве
целые дни, она одевалась аккуратно и нарядно, а в тот день на ней было самое
лучшее
платье в белый горошек с белоснежным крахмальным воротником и черные кожаные
туфли.
На пороге стоял молодой человек. На вид ему было не больше тридцати. Одет он
был отнюдь не богато: в бежевую куртку из грубой шерсти, протертую на локтях,
коричневые брюки из хлопчатобумажной английской ткани и желтые ботинки на
толстой подошве. Шея его была замотана толстым вязаным шарфом, на носу криво
сидели сильные очки. На неопрятных длинных волосах таяли снежинки.
- Миссис Крамер?
- Да?
- Надеюсь, я не очень вас побеспокоил? - поинтересовался незнакомец, и,
прежде чем Нина успела ответить, он уже вошел в прихожую, оставляя на ее ковре
мокрые следы. - Мое имя Дэвид Хьюз, я писатель.
Он говорил с сильны
...Закладка в соц.сетях
