Жанр: Фантастика
Братья по разуму
...я, лестные для нашего злейшего врага - Советской
России и враждебные по отношению к Соединенным Штатам. Я прекрасно
осведомлен о том, как вы ведете себя в классе. Вы ведете себя так, как будто не
имеете
никакого отношения к стране, в которой живете. Возможно, в этом нет вашей вины,
но
тогда тем более прискорбно, что ваша... - он посмотрел на Нину, - ...ваша семья
воспитала вас подобным образом.
- Что вы сказать о семья мальчика? - удалось переспросить Нине на ломаном
английском.
- Мой телефон не переставая звонит со вчерашнего вечера, - повернулся к ней
директор. - Ко мне поступили жалобы от очень многих родителей, которые требуют
исключить вашего племянника из школы.
- Кто эти родители? - воинственно перебила его Нина.
Вчера вечером, когда Алекс рассказал ей о драке, она крепко поцеловала его и
одобрила:
- Ты молодец, голубчик мой. Ты поступил правильно!
- Например, мистер Бэрр, - ответил директор. - Мистер Варшавский, отец
Стейси, а также один из наших учителей, мистер Джон Симпсон.
- Мистер Симпсон? - Алекс был потрясен. Джон Симпсон был отцом Джоуи.
- Именно так, - подтвердил мистер Холловэй. - Он считает, что вы дурно
влияете на его сына.
Впервые Алекс испугался. Если даже отец Джоуи не хочет, чтобы они дружили...
Несмотря ни на что, Алекс любил свою школу, и ему нравились некоторые
одноклассники и учителя. Если его выкинут, он не сможет больше видеться с Джоуи.
- Пожалуйста, не делайте этого... - заговорила Нина, уяснив, чем угрожает
директор ее Алексу.
- Я принял решение не исключать вас, - сказал директор, строго глядя в лицо
Алексу. - Вы прекрасно учитесь и на этот раз отделаетесь предупреждением.
Скажите спасибо, что страна, приютившая вас, - демократическая и вы имеете право
открыто высказывать самые возмутительные суждения. Уверяю вас, что в Советском
Союзе дело обстоит совсем не так.
Директор вытер лоб серым носовым платком.
- Вас переведут в другой класс, подальше от Ральфа Бэрра и его друзей...
"И от Джоуи", - подумал Алекс.
- Я официально предупреждаю вас, что, если услышу еще одну жалобу на ваше
недостойное поведение, исключу вас немедленно. Это ясно?
- Да, - прошептал Алекс. Горло его перехватило. То, что здесь происходило,
было несправедливо, и он хотел возразить, что ни в чем не виноват, однако Алекс
боялся ухудшить ситуацию и промолчал. Никогда он еще не чувствовал себя таким
униженным.
На самом деле ни угроза мистера Холловэя исключить его из школы, ни боязнь
новой схватки, ни даже страх расстаться с другом Джоуи не помешали бы Алексу
свободно высказывать свое мнение. Причина крылась в другом.
Однажды вечером, через несколько дней после начала Карибского кризиса, они с
Джоуи снова были в "Голливудском фонтане". Отец по-прежнему запрещал ему
встречаться с Алексом, но Джоуи не обращал на это внимания. На этот раз он
спешил
поделиться с другом радостью - Лаура ответила на его записку, но Алекс не слушал
его. Он был готов к тому, что каждую минуту может разразиться война между
Советским Союзом и Соединенными Штатами, особенно теперь, после того как
президент Кеннеди отдал распоряжение ВМС США о блокаде Кубы. С экрана
телевизора постоянно доносились сообщения дикторов о том, что с минуту на минуты
будет оглашен специальный информационный бюллетень.
- И вот она подошла ко мне, - восторженно сообщал Джоуи, - и говорит: "Это
но ты написал мне ту миленькую записочку, Джоуи?" А я говорю...
- Помолчи, пожалуйста, - перебил его Алекс, и Джоуи, явно оскорбившись,
закрыл рот.
На экране телевизора как раз появились крупные титры "Специальное
сообщение",
а затем возникло лицо диктора.
- Сегодня утром советский премьер Никита Хрущев, - серьезным, чуточку
торжественным голосом зачитал сообщение диктор, - официально объявил о том, что
советские ракеты будут выведены с Кубы. Хрущев заявил, что СССР пошел на этот
шаг
в интересах дела мира...
- Что?! - изумился Алекс.
Джоуи покачал головой.
- Я не верю в это.
- Советский Союз готов предъявить мировому сообществу все необходимые
доказательства и гарантии того, что эти намерения серьезны, - продолжал диктор.
На экране, однако, его лицо сменилось кадрами кинофильма, снятого с
низколетящего военного самолета. Съемки позволяли рассмотреть советские военные
корабли, отплывающие с Кубы. На палубах кораблей были размещены длинные,
цилиндрической формы предметы, укрытые брезентом. Заметив приближающийся
военный самолет, русские матросы сняли брезентовые чехлы, демонстрируя ракеты.
Они махали американцам руками, а один из кадров, сделанный с очень близкого
расстояния, позволил рассмотреть даже приветливые улыбки на лицах военных
моряков.
- Должно быть, я сплю, - пробормотал Джоуи.
Алекс молчал, он был слишком расстроен, чтобы обсуждать с другом
случившееся.
Ощущение было такое, словно кто-то ударил его молотком по голове. Почему русские
так поступили? Что теперь будет?
Понемногу он пришел в себя. Русские капитулировали перед американцами и
теперь отступали. Они уходили с Кубы "в интересах мира", и это могло означать
только одно: когда они размещали ракеты на революционном острове, они
действовали в интересах войны. Может быть, Россия совершила ошибку? Прав ли был
Кеннеди, когда назвал русских агрессорами?
Алекс спрыгнул со своего табурета и ринулся к двери.
- Куда ты? - крикнул ему вслед Джоуи, но Алекс не ответил.
Всю дорогу домой он бежал и ворвался в квартиру точно смерч или ураган. Нина
готовила в кухне.
- Хрущев выводит ракеты с Кубы, - задыхаясь, выкрикнул он. - Он уступил!
Алекс пристально смотрел на Нину, и она растерялась. Она быстро-быстро
заморгала, нахмурилась и неуверенно переспросила:
- Это что, шутка?
- Нет, не шутка! Я сам видел русские корабли, отплывающие с ракетами. Их
показывали по телевизору!
Некоторое время Нина молча смотрела на него, потом опустилась в кресло,
плотно
сжав губы, как всегда в минуты раздумья.
- Ну, - сказала она наконец, - это еще раз доказывает, что Советский Союз -
миролюбивая страна, которая ради сохранения мира готова даже поступиться...
Но Алекс не мог ей поверить.
- Как ты можешь так говорить! - взорвался он. - Как ты можешь продолжать их
защищать? Они чуть не начали мировую войну!
- Но, Алекс...
- Ты всегда их защищаешь, не так ли? Ты всегда находишь веские причины, по
которым они делают то или иное. Ты не можешь смириться с тем, что они тоже могут
поступать неправильно!
Он бросился в гостиную и сорвал со стены портрет улыбающегося Кастро.
- Нечего тут улыбаться! - пробормотал он со злостью.
Но самое страшное случилось сразу после праздника Шавуот.
В последнее время Алекс стал особенно интересоваться иудаизмом. В прошлом
году ему исполнилось тринадцать, но Нина отказалась праздновать его "бар мицва"
который она считала варварским обычаем.
Алекс остался этим крайне недоволен. Его очень интересовало, как евреям
удавалось выжить на протяжении стольких веков, и он хотел больше узнать о своем
народе. "Должно быть, что-то особенное в нашей религии, - размышлял он, - раз
она помогла нам справиться со всеми катастрофами и уцелеть, несмотря на все
преследования и массовые убийства". Он надеялся, что религиозная учеба накануне
"бар мицва" приоткроет ему секреты иудаизма, однако спорить с Ниной ему не
хотелось. Алекс решил, что, когда он станет старше, обязательно попытается с
этим
разобраться.
В день еврейского праздника Шавуота он, ничего не сказав Нине, отправился в
ближайшую синагогу. Но служба его разочаровала. Мужчины в ермолках и
молитвенных шалях пели и молились на иврите. Он ни слова не понял, а не зная
содержания молитв, не имел ни малейшего понятия, когда вставать и когда
садиться.
Даже среди своих соплеменников он чувствовал себя чужим.
На следующий день он заметил Ральфа Бэрра, выходившего из классной комнаты,
в
которой должны были начаться занятия. Несмотря на то что в прошлом они часто
дрались, теперь оба демонстративно игнорировали друг друга; еще одна потасовка
грозила исключением из школы обоим. Однако в это утро Алекс заметил на лице
своего врага злобную ухмылку. Удивленный, Алекс подошел к своему столу.
На столе лежал чистый белый конверт. Когда Алекс открыл его, из конверта
выпала газетная вырезка. Это была статья из "Дейли ньюс", датированная прошлым
четвергом. Заголовок гласил: "Русские тайно казнят выдающихся еврейских
литераторов". Статью сопровождали несколько фотографий, на которых были
изображены пожилой человек в очках по фамилии Михоэлс еще один худой мужчина с
высоким лбом по фамилии Фефер, однако его внимание сразу же привлекли два
имени, обведенные красным карандашом.
Виктор Вульф и Тоня Гордон-Вульф.
Колени его подогнулись, и он упал на стул. Сердце в груди отчаянно
колотилось.
Кто-то из класса окликнул его - он не ответил. С трудом сглотнув, он попытался
продолжить чтение. Строки сливались, слова плясали перед его глазами, и ему
приходилось читать каждое предложение по два или три раза.
В статье говорилось, что в 1949 и 1953 годах органы государственной
безопасности
тайно арестовали и казнили нескольких известных еврейских литераторов и
философов, живших в России. На судебном разбирательстве, которое было циничной
насмешкой над правосудием, их обвинили в измене Родине и шпионаже в пользу
Англии и США. Большинство из них были расстреляны, остальные сгинули в
концентрационных лагерях. Все они были невиновны и пали жертвой сталинской
мании преследования.
Казни происходили в глубокой тайне, говорилось в статье, и о них так бы
ничего и
не стало известно, если бы об этом деле не рассказал советский дипломат, в
прошлом
месяце попросивший в США политического убежища. Те сведения, которые он
сообщил, наконец-то пролили свет на таинственное исчезновение с российской
литературной сцены сразу столь многих видных писателей в начале 50-х годов.
Далее следовал список уничтоженных Сталиным писателей и поэтов. В этом
списке были имена его матери и отца.
Алекс поднялся и вышел из класса. Учитель математики что-то сказал ему вслед
и
посмотрел на него удивленным взглядом, но Алекс не слышал. Снаружи шел Дождь,
теплый дождь, какой бывает в начале лета, и его тяжелые капли падали на лицо
Алекса, когда он пересекал школьный двор. Ральф, конечно, подонок, но сейчас ему
было не до него. Этот кретин просто вырезал из газеты статью и положил ему на
стол.
Алекс медленно шел по улицам, и дождь мочил его волосы, одежду и стекал по
лицу. Когда он пересекал Флэтбуш-авеню, он чуть не попал под машину. Водитель,
мордастый господин с толстой сигарой в зубах, погрозил ему кулаком и что-то
прокричал.
Войдя в магазин Шпигеля, Алекс сразу прошел через торговый зал в глубь
помещения. Продавщицы окружили его, и одна из них сказала:
- Это Нинин племянник. Смотрите, как он промок!
Действительно, его промокшие башмаки оставляли на ковре грязные следы.
Мистер Шпигель, толстый лысый мужчина в очках в золотой оправе и в синем строгом
костюме, даже привстал со своего места, удивленно уставившись на Алекса.
Наконец Алекс отыскал Нину. Тетка бросилась ему навстречу, и на лице ее
смешались смущение и забота. Она просила его никогда не приходить в магазин без
крайней нужды, чтобы не раздражать мистера Шпигеля.
Она что-то спрашивала у него, но Алекс не слышал. Сунув руку в карман
рубашки,
он медленно вынул оттуда газетную вырезку, промокшую насквозь, как и он сам.
- Скажи... - начал он, но голос его прозвучал удивительно тихо и тонко, так
что
его едва было слышно. - Скажи, ты знала об этом? Ты знала о том, что Сталин убил
моих родителей? Знала?
Нина пристально смотрела на него. Трясущаяся рука поднялась к губам, а глаза
наполнились мукой и болью.
Алекс писал своему брату по-русски:
"Мой любимый брат Дмитрий!
Я писал тебе уже несколько раз, но не смог тебя найти. Я посылал тебе
поздравления с Новым годом и с днем твоего рождения. Тетя Нина говорит, что ты
родился 6 июля 1950 года. Но все мои письма возвращались ко мне со штампом
московской почты. Наверное, у меня неправильный адрес, и теперь я напишу на
конверте, чтобы это письмо переслали тебе по твоему новому адресу. Надеюсь, что
на этот раз ты получишь мое письмо. Это важно, потому что у меня для тебя
плохие новости.
В американской газете написали, что наша мама и мой отец были казнены
советской службой безопасности по обвинению в измене. Знал ли ты об этом? Я не
верю в то, что мои родители могли быть предателями. Должно быть, ты знаешь,
что наша мама была известной советской поэтессой. Мой отец, как и твой, ни за
что бы не женился на ней, если бы она сделала что-нибудь плохое. То, что их
убили,
- это просто ужасная ошибка. Может быть, твой папа поможет нам узнать
правду? Я знаю, что он работает в вашей службе безопасности. Спроси у него,
ладно? Я часто читаю мамины стихи и не могу поверить в то, что она предала
Родину, она так любила Советский Союз! Мама часто снится мне по ночам, и тогда я
просыпаюсь и плачу.
Пожалуйста, напиши мне, как только получишь это письмо. Мне очень хочется
встретиться с тобой. Мне кажется, что я тебя помню - у тебя были русые волосы
и черные глаза. Правда ли это? А как ты учишься? Я учусь хорошо по всем
предметам, кроме математики, которую я терпеть не могу. Может быть, это
оттого, что у нас плохой учитель. Зато я очень люблю читать, люблю музыку,
особенно "Битлз", и еще мне очень нравится цветное телевидение. Какое
телевидение у вас в Москве? Тетя Нина говорит, что оно лучшее в мире.
Еще я немного занимаюсь боксом и играю в софтбол. Русского футбола в Америке
нет.
Пожалуйста, напиши мне.
Твой любящий брат
Алекс".
Три месяца спустя письмо снова вернулось к Алексу. На конверте стоял большой
лиловый штамп с надписью на русском языке: "По этому адресу не проживает".
Глава 5
В пять минут восьмого Никита просунул в дверь свою яйцевидную голову и
помахал Дмитрию.
- Приготовься, - прохрипел он, обнажая желтые от табака зубы. - Они уже тут.
Удачи тебе.
- Спасибо, Никита, - с благодарностью отозвался Дмитрий.
Никита был одним из немногих взрослых в их детском доме, кто относился к
нему
хорошо. Пожилой дворник тем временем махнул ему узловатой ладонью и исчез.
Дмитрий одернул гимнастерку, туже затянул тяжелый ремень с бляхой и потер
носки ботинок о брюки, чтобы обувь заблестела. Из треснувшего, с отставшей
амальгамой зеркала у дверей спальни на него хмуро уставился изящный юноша.
Некоторое время Дмитрий критически разглядывал свое отражение: коротко
подстриженные русые волосы, высокий лоб, худое, бледное лицо. Черные,
миндалевидные глаза смотрели из-под насупленных густых бровей враждебно и
настороженно. Упрямые губы под тонким прямым носом изобличали жесткость
характера. На верхней губе бросалась в глаза коричневая родинка, похожая на
запятую.
У Дмитрия был квадратный, резко очерченный подбородок, который дерзко выдавался
вперед. Его лицо можно было бы назвать красивым и неординарным, не будь на нем
столь сурового, обвиняющего выражения. Взгляд его черных глаз всегда заставлял
окружающих чувствовать себя неуютно.
- Расслабься, - приказал он себе. - Успокойся, подави свою агрессивность.
Они
хотят видеть тебя послушным и дисциплинированным. В этом секрет успеха: в
матушке-России только послушный и дисциплинированный может подняться по
лестнице и стать жестоким и сильным. Они хотят увидеть ягненка, а ты, Димка, уже
оскалил клыки точно волк!
Дальняя дверь пустынной спальни распахнулась, и в комнату вбежал Ваня. Он
слегка запыхался, должно быть, от быстрого бега. Ваня взмахнул руками и
возбужденно воскликнул:
- Хорошо, что я тебя застал... Желаю удачи, Димка!
Дмитрий махнул ему рукой и вышел в коридор. В коридоре было холодно, но он
чувствовал, как от волнения покрылся испариной лоб и взмокли ладони. Колени
слепа
дрожали, а в желудке ощущалась какая-то неестественная пустота. Его шаги эхом
отдавались в пустом коридоре. С облупившихся стен, некогда выкрашенных светлозеленой
краской, следили за ним с портретов знаменитые русские полководцы -
фельдмаршалы Александр Суворов и Михаил Кутузов, Семен Буденный -
командующий Первой Конной армией, маршал Жуков - покоритель Берлина. Рядом с
портретами висели лозунги, прославляющие Советскую Армию и ее героев. Самый
большой транспарант, висевший над входом в столовую, гласил: "Детский дом имени
Панфилова для детей погибших героев войны шлет пламенный привет Родине-матери
в связи с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!" Какой-то
шутник замазал букву Г в слове "героев" и заменил ее на X. Вторая Е в этом слове
тоже куда-то пропала.
Дмитрий вошел в кабинет Льва Брудного, нового администратора детского дома.
За окном виднелся огород, все еще скрытый под снегом.
- Проходи! - пригласил Брудный, чуть приподнимаясь из-за стола. На его
глуповатом лице появилась сальная улыбка.
Дмитрий постучался в тяжелую дубовую дверь с облупленной эмалевой табличкой
"Директор полковник Бородин".
Войдя в кабинет директора, он увидел, что сам полковник отсутствует. За его
широким столом стояли три стула, на которых близко друг к другу сидели двое
мужчин и одна женщина. Они курили и негромко переговаривались. На столе дымился
горячий чай, разлитый в стаканы, и стояло блюдце с колотым сахаром. Увидев
Дмитрия, все трое замолчали. С портрета на стене ласково щурился на Дмитрия
Ленин. Дмитрий, однако, помнил, что, когда он впервые попал в этот кабинет,
будучи
еще совсем малышом, на этом же месте висел портрет Сталина.
- Здравствуйте, товарищи! - громко поздоровался Дмитрий и встал по стойке
"смирно".
- Доброе утро, - отозвался мужчина, сидевший посередине, очевидно, главный в
этой комиссии. Перед ним на столе Дмитрий заметил свои анкеты и заявление.
Председатель комиссии - тучный человек лет пятидесяти, в сером костюме и
малиново-красном галстуке, который был единственным ярким пятном в его облике. У
него были тронутые сединой светлые волосы, водянистые глаза и большой, словно
резиновый рот. На лацкане пиджака он носил значок в форме красного флага, на
фоне
которого была изображена винтовка с примкнутым штыком. Этот знак носили многие
ветераны Красной Армии.
- Мое имя - Геннадий Бодров, я из Комитета государственной безопасности. Со
мной товарищи Елена Крайнева, заместитель директора Высшей школы КГБ, и
полковник Олег Калинин из ГРУ.
Женщина, одетая в строгий синий костюм и белую блузку, обтягивающую высокую
пышную грудь, посмотрела на Дмитрия острыми, настороженными глазами. Сигарету
она держала как карандаш - большим и указательным пальцами.
Полковник из военной разведки выглядел очень элегантно в темно-синем костюме
и ослепительно белой крахмальной сорочке. Когда он посмотрел на Дмитрия и
кивнул, по лицу его, слегка испорченному длинным белым шрамом на левой щеке,
скользнула быстрая улыбка. Дмитрий почувствовал к нему симпатию.
- Можете стоять "вольно", - скрипучим голосом разрешил Бодров,
притворившись, будто изучает бумаги Дмитрия. Внезапно он резко поднял голову и
сказал: - Я вижу, что ваши родители были расстреляны за измену Родине и что ваш
сводный брат живет в США.
Дмитрий, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок, неуклюже
кивнул.
- Не кажется ли вам, что принять вас на работу в КГБ было бы рискованно? -
холодно спрос ила женщина, выпустив изо рта клуб дыма.
- Да, - поддакнул Бодров. - Если бы вы были на нашем месте, приняли бы вы в
КГБ кого-нибудь с такой записью в личном деле?
- Ну полно, товарищи, - приятным голосом сказал полковник Калинин. - Мы
же знаем, что Тоня Гордон и Борис Морозов были полностью реабилитированы.
Взяв со стола документы Дмитрия, он быстро просмотрел их и снова положил
обратно на стол.
- Дмитрий Морозов - приятный молодой человек, а его успехи достойны
всяческих похвал. Не хотим же мы, чтобы этот молодой человек расплачивался за
то,
что Сталин сделал с его родителями, при этом ошибочно?
Дмитрий почувствовал огромное облегчение. Слава богу, что этот полковник
здесь. Кажется, он открыто принял его сторону.
Бодров задумчиво потер лоб и еще раз взглянул на Дмитрия.
- Расскажите комиссии, почему вы хотите учиться в Высшей школе Комитета
государственной безопасности?
Дмитрий откашлялся, и Калинин успокаивающе улыбнулся ему. Теперь Дмитрий
чувствовал себя гораздо увереннее.
- Если они захотят отвергнуть тебя, - предупреждал его генерал Ткаченко, -
то
собеседование продлится не больше тридцати секунд. Это настоящий ритуал, в
котором все расписано.
"Ну что же, надо оправдать их надежды", - подумал Дмитрий.
- Меня зовут Дмитрий Морозов, - заговорил он. То, что надо сказать, он давно
выучил назубок. - Я хочу принимать участие в строительстве социализма. Являясь
членом комсомольской организации, я хочу служить своей великой Родине и
защищать наше справедливое общество от внешних и внутренних врагов. Я хочу стать
сотрудником КГБ, чтобы продолжить дело отца - полковника Бориса Морозова.
"Хотите знать, почему я на самом деле хочу в КГБ? - с горечью думал Дмитрий,
механически повторяя заученные фразы. - Может быть, рассказать вам о жизни,
которую вел маленький беспомощный мальчик в этом проклятом приюте? О его
жизни, полной лишений и побоев? Рассказать, как я научился лгать и
изворачиваться,
как научился воровать - лишь бы выжить? И о том, как в отчаянии я поклялся себе
любой ценой выбраться из этого места?"
Он почти не помнил тот день, когда его привезли в детский дом. Тогда ему
было
всего два с половиной года. Иногда, правда, в памяти его всплывали лица, которые
он
не мог вспомнить, неясные образы - загадочное послание из прошлой жизни. Он
вспоминал - или ему это только казалось? - коренастого темноволосого мужчину с
суровыми чертами лица, женщину с длинными золотистыми волосами и сладким
теплым запахом, веселого светловолосого мальчугана. По ночам ему иногда снилась
долгая поездка по заснеженным улицам в черном автомобиле, на заднем сиденье
которого рядом с ним со смехом подпрыгивал этот белокурый мальчик.
Он никогда не делился своими воспоминаниями с одноклассниками. Дмитрий был
спокойным, замкнутым ребенком и старался держаться особняком. Он так нуждался в
материнском тепле, в крепких объятиях и любящих прикосновениях, вспоминая
женщину с золотыми волосами. Он, правда, не был уверен в том, что это была его
мать. Скорее всего, его мать умерла, иначе бы она ни за что не бросила его на
произвол судьбы. А тот белокурый мальчуган? Был ли он его братом? Что с ним
случилось?
Дмитрий чувствовал, что с его происхождением связана какая-то тайна. Когда
он
спрашивал учителей и воспитателей об отце, они отвечали ему лишь холодными,
строгими взглядами. Приятелям он говорил, что его отец был полковником и погиб,
защищая Родину.
- Как же он мог погибнуть, защищая Родину, - удивлялись ребята, - если,
когда
ты родился, никакой войны не было?
- А ваши отцы? - парировал Дмитрий. - Мы же с вами ровесники.
Ребята объясняли, что их отцы были Героями Советского Союза и умерли уже
после войны, и Дмитрий в смущении отводил глаза - он не знал, что отвечать
приятелям.
До тринадцати лет он ничего не знал о том, что на самом деле случилось с его
родителями. Когда ему стало об этом известно, он в панике отступил еще глубже
внутрь себя, возводя бастионы и сжигая мосты, стараясь сохранить в тайне свой
постыдный секрет. Он решил, что никто в детдоме никогда не узнает, какая судьба
постигла Бориса и Тоню Морозовых.
Детский дом имени Панфилова располагался в старых казармах императорского
семнадцатого кавалерийского полка в пригороде Ленинграда - Пушкине. Казармы
состояли из нескольких разваливающихся серовато-коричневых строений,
сгрудившихся в самом центре обширного пустыря, который зимой накрепко замерзал,
а весной и осенью превращался в грязное глинистое болото. Солдатские бараки и
разваливающиеся конюшни были в срочном порядке подремонтированы и слегка
переоборудованы, чтобы вместить три сотни мальчишек-сирот в возрасте от двух до
восемнадцати лет. Детский дом был назван именем советского генерала-героя,
погибшего при защите Москвы. Директором заведения был отставной полковник, и
порядки в детдоме напоминали армейские.
Все питомцы детдома были одеты в одинаковую казенную одежду. На зиму им
выдавали темное шерстяное обмундирование, а на лето - два легких комплекта
защитного цвета. Каждый из воспитанников также получал фуражку, шинель, пару
высоких ботинок и валенки. Волосы им стригли коротко, а койки и запирающиеся
шкафчики были предметом постоянных проверок. В спальнях часто проводили
дезинфекцию против насекомых, но вшам и клопам было на это совершенно плевать
- по ночам они выползали из многочисленных щелей и принимались пировать.
Каждую большую общую спальню занимал один класс или одна возрастная группа.
К каждой такой спальне был прикомандирован кто-то из старших воспитанников -
"дежурный", который управлял классами так же, как сержант отделением. По утрам и
по вечерам проводились переклички, строевые упражнения на плацу, гимнастика,
полувоенные тренировочные занятия. Учителя и инструкторы, в основном из бывших
офицеров, жили тут же, при детском доме, вместе со своими семьями.
Никому из воспитанников не дозволялось без специального разрешения покидать
территорию заведения, а получить такое разрешение было практически невозможно.
Дмитрий и его товарищи имели возможность увидеть что-то, кроме унылых бараков,
только тогда, когда их вывозили в Ленинград - в музеи или на стадион. Девочек
среди детдомовцев не было. Исключение составляли лишь члены семей
воспитательского состава, которые жили в небольших домиках, отделенных от казарм
лишь узким пространством парадной площадки. Позади домиков раскинула свои ветви
тенистая каштановая роща.
Жизнь в детском доме приучила Дмитрия к нищенскому существованию. Он ни
разу не получал ни новой формы, ни новых ботинок. Выдаваемая ему одежда была
изношена и протерта до дыр, несмотря на бесчисленное количество заплат и
заштопанных мест. Не лучше выглядели и ботинки. Никаких личных вещей
...Закладка в соц.сетях
