Жанр: Фантастика
Во имя твоё
...е канава
была до краёв наполнена мутной жёлтой водой, а в этой не было ничего,
кроме слоя жидкой грязи на дне.
Рено шёл, выдёргивая босые ноги из чвакающей навозной почвы. Сабо
он нёс в руках, потому что при каждом шаге они спадали с ног, завязая
в глине. Ноги замёрзли, Рено устал и шёл только чтобы выбрать для
ночлега место посуше. Теперь он шёл днём, а ночами грелся у костров,
не боясь, что его поймают. В чумной области некому было ловить бродяг.
К тому же, по ночам случались заморозки или начинал падать мокрый
снег.
Не найдя никакого пригорка, Рено решил ночевать, где придётся. Он
перепрыгнул через канавку и остановился, услышав стон.
- Пить! Иезус, Мария, пить!
Ещё один несчастный! Рено настолько привык к ним, что проходил
мимо умирающих не оглядываясь. Но этого человека не было видно. Рено,
испугавшись наступить на чумного, попятился и ухнул в соседнюю канаву.
Он почти по пояс провалился в ледяную воду и, чертыхаясь, полез на
берег.
- Пить! - донеслось до него.
Подумать только, в двух шагах от этакого потопа кто-то умирает от
жажды! А ведь говорят, это страшная мука, когда у чумного нет воды.
Рено надел сабо и несколькими ударами деревянного каблука прорыл
канавку. Тоненький ручеёк побежал вниз, вода быстро промыла себе
дорогу, и скоро уже небольшой водопадик журчал на месте ручейка.
Пустая канава начала заполняться.
- Матерь божья, что же это? - донеслось до Рено сквозь плеск
бурлящей воды.
"А ведь потонет, - подумал он. - Ей богу, потонет."
Он мог пройти мимо умирающего, потому что всё равно ничем не сумел
бы помочь, но уйти, зная, что человек гибнет из-за него, было свыше
сил. Рено спрыгнул в канаву, нащупав безвольно лежащее в воде тело,
приподнял его и потащил на траву. Под деревьями было темнее, чем в
поле, но Рено всё-таки успел набрать сучьев и развести костёр. Больной
лежал без движения и всё время просил пить, так что Рено несколько раз
пришлось ходить к канаве, чтобы намочить тряпку и выжать её в
приоткрытый рот.
Рено, то и дело встававший, чтобы подкинуть в костёр хворосту, под
утро заснул и проснулся поздно. Его сосед уже не лежал, а сидел у
кострища. Он был страшно худ, на щеках сквозь грязь проступали тёмные
пятна, мосластые дрожащие руки далеко высовывались из рукавов
непонятной войлочной хламиды, накинутой на плечи. Серая войлочная
шляпа была надвинута на брови, а на ногах красовалось что-то вовсе
неразборчивое, густо заляпанное глиной.
- Благодарствую пану, - сказал он, заметил, что Рено проснулся и
разглядывает его. - Пропал бы, коли не ваша милость.
- Не всё ли равно, сейчас помирать или через два дня? - просипел
Рено.
Сказывалось давешнее купание: голос пропал, только иногда сквозь
натужный шип прорезывалась неожиданно высокая нота.
- Хе, пан, - сказал новый знакомец, - коли я зараз не умер, так уж
не помру. Пупыри-то у меня ещё вчера лопнули, а это точненько
известно, что у кого кровь глоткой пойдёт, тот помрёт к вечеру, а у
кого пупыри в подмышке выскочат, да сами и лопнут, тот уже не помрёт,
разве что дюже ослаб. То ж мне один ксендз сказал, шибко святой, чтоб
я не ложился, а всё шёл, пока ноги держат. Я и шёл до той самой ямины.
А уж натерпелся в ней, не приведи господи! Всю жижу языком вылакал,
землю ел. И ведь, благодарение святым угодникам, жив. Ноги только как
чужие. А надо бы сходить, барахло подобрать.
Рено встал, пошатываясь добрался до канавы, нашёл узелок с вещами
и сильно закопчёный медный котелок странника. Зачерпнул котелок воды,
поставил на угли. На опушке выбрал упавшую ольшину, волоком притащил к
костру. Огонь оживился, пожирая трухлявые сучья. Рено согрелся и его
тут же разморило.
Он не мог сказать, долго ли спал. Сон превратился в непрерывный
кошмар, полный гнилой мокрой гадости, страшных чумных харь, ломанного
оскала известковых холмов среди бесконечного болота. Тысячи раз
лесник, благочестиво читая молитвы, закалывал его, как рождественскую
свинью, а ведьма, улыбаясь беззубым ртом, говорила:
- Гляди, бог милосерд, никого зря не накажет, - а потом
расползалась по углам пауками и мокрицами.
Они схватили его и потащили туда, где в широком чёрном котле
медленно кипела смола. Он упал в смолу, тело охватил жар, горячее
благодатной струёй хлынуло в горло, сразу стало удивительно легко и
свободно, и Рено очнулся.
Он лежал всё под тем же деревом на пригорке. Солнце было низко, но
Рено не помнил, с какой стороны восток, и не мог сказать, утро сейчас
или вечер. Странник сидел рядом с Рено и из котелка вливал ему в рот
мутную горячую жидкость. Воздух был напоён сладким запахом варёного
мяса.
- То ж глупо, - сказал странник. - Вокруг чёрная смерть, а он
задумал погибать от простуды. Второй день лежит и глаз не открывает.
Право слово, глупо.
- Как тебя зовут-то? - с трудом спросил Рено.
- Казимиром.
- Хорошо, - сказал Рено, закрывая глаза. - А меня зовут Рено.
- Будем, значит, знать, о ком молиться, - согласился Казимир.
Рено снова начала обволакивать сонная дремота, но вдруг тревожная
мысль мелькнула в его голове. Рено вздрогнул и мгновенно проснувшись,
спросил:
- Откуда у тебя мясо?
- Достал, - лениво ответил Казимир. - Поросёночек к костру пришёл.
Мужички-то в деревнях перемёрли, а скотина, какая вживе осталась, по
полям бродит.
- Чумной мог быть, - сказал Рено, успокаиваясь.
- Так он и был чумной, - откликнулся Казимир. - Я ж его сварил,
значит и хворобу сварил. Да и так всё одно, воду из ямины пьём, а он в
ту ямину, может, гадил.
Рено не слушал его, он спал.
А немного дней спустя, они уже шли по большой дороге, поддерживая
друг друга.
- И куда ж ты идёшь? - рассудительно говорил Казимир. - Экая тьма
народа по свету бродит, и никто не знает куда. А земля без мужичка
скучает.
- На восток иду, - отвечал Рено. - К богу ближе.
- Какой же там бог? На востоке схизма, греческая ересь, а дальше
махмуды и татарва. Нечисть всякая обитается, грифоны да пёсьи головы.
- Ты-то откуда знаешь? Вроде не монах, такой же бесштанник, как я,
а говоришь мудрёно.
- Приучен, - Казимир улыбнулся. - Ксендз у нас был интересный.
Бывает, кто у него ржицы в долг попросит, так он даст, а потом
говорит: "Осенью вернёшь вдвое, а пока, всё одно, зима длинна, приходи
ко мне на двор". Соберутся должники, кто пану ксендзу снаряд кожаный
правит, кто по дереву режет, а пан промеж ними ходит и всякие мудрости
рассказывает. Сильно учёный был и любил красно поговорить. Я с
малолетства его слушать приобвык. Хитрости тут особой нет, не учёный
я, а наслышанный. Это с тобой, Рено, хитро выходит: смотрю я на тебя,
вроде ты не немец, а с немцами по-ихнему калякаешь - голова
закружится. И по-польски разумеешь. Я потому к тебе и привязался, что
ты мне вроде родного стал, как я твой голос услышал.
- Не знаю я ничего, - сердито сказал Рено, - ни польского, ни
немецкого.
- Не знаешь? - переспросил Казимир. - Так по-каковски мы с тобой
сейчас беседуем?
- По-человечьи, - ответил Рено.
Казимир помолчал, соображая, а потом весело воскликнул:
- Ведь верно выходит: мы с тобой по человечьи говорим!
Дорога поднималась в гору. Вокруг снова начали появляться холмы,
сначала пологие, они собирались в группы, чтобы где-то за горизонтом
взметнуться в небо стеной снежных вершин.
- Незачем тебе идти на восток, - сказал Казимир. - Пошли лучше
вместе хоть и не к самому господу, а всё же в Рим, где первосвященный
папа обретается.
- Пойдём, - неожиданно легко согласился Рено.
Что-то странное происходило с ним последнее время. Главная цель
паломничества - Рената - отходила куда-то в полумрак. Боль уже не
рвала сердца, лишь постоянно и монотонно сжимала его. Так колет прочно
вросшая в плоть и не нагноившаяся заноза. И вместе с тем Рено
ежеминутно помнил, что он идёт к богу, идёт не останавливаясь, и
каждый шаг, хоть бы он и был в сторону, приближает его к цели.
Несколько шагов они прошли в молчании, потом Рено спросил:
- А тебе-то зачем в Рим? Неужто святейшему папе хочешь предстать?
- Не-е!.. То нам невместно. Иду на поклонение по обету за чудесное
исцеление от холеры...
- Одного в толк не возьму, - перебил Рено, - кто будет кормить
твою чудесно исцелившуюся семью, пока ты замаливаешь грехи?
- Так то ж не я! То ясновельможный пан Стародубенский исцелился!
Пока хворал - обет дал, пешком в Рим сходить, а как поднялся, то и
помстилось ему, что для такого дела холопей вполне достаточно. А я
вдовый и панской воле мне противиться не можно. К тому же грехов на
душе меньше останется, когда за чужие дела пострадаешь. В Риме и за
себя помолиться можно.
С каждым поворотом дороги лес редел, всё чаще попадались
деревеньки, окружённые заброшенными полями. Жителей вовсе не было
видно.
- Хлеба мало уродилось, - заметил Казимир, - всем бы ни за что не
прокормиться, так господь мор послал и подравнял народушко по хлебу.
Теперь, кто жив остался, сыт будет.
Дорога вышла к реке и потянулась берегом. Рено остановился,
тревожно огляделся и потянул носом воздух. Ветром несло сильный запах
гари, острый аромат горящей смолы неприятно щекотал ноздри.
- Никак лес горит, - сказал Рено.
- Нет, - Казимир покачал головой. - То город. Поветрия берегутся.
Я таких уж сколько видел, никого в стены не пускают, у ворот костры
палят. Только всё одно получается, захочет господь, так чёрная смерть
и через костры пролезет. А всё ж, молодцы, лучше хоть что-то делать,
чем так смерти ждать. Я ещё в наших краях раз прибился к двум
школярам, вместе от лихого человека легче оборониться. Вот они идут и
всё-то друг с дружкой лаются. Один говорит, что мор идёт от заразы, и
потому надо беречься людей и нюхать уксус. А другой ему, что мор от
миазма, значит, надо беречься плохого воздуха и нюхать цитрус. Первый
озлился и давай латинскими словами говорить, а второй ещё хлеще: и на
латинском, и на каком-то другом, может по-жидовски. Кричали, покуда не
подрались. Так я и не спознал, отчего чёрная смерть приключается.
Только, думаю, людям то знать вовсе без надобности. Зараза ли, миазма
- в огне всё сгорит. Вот и жгут у ворот высокие костры, а когда кто с
чумных мест идёт, то в город отнюдь не пускают, а прямо на дороге из
самострелов спать кладут. Пойдём-ка, кум Рено дальше кустами.
Они свернули с дороги, пройдя немного, вышли к городу. Город стоял
на берегу реки, которая плавно огибала его с двух сторон. Приземистые
стены и полоски рвов защищали город с суши. За стеной плотно кучились
дома, взлетали к небу стрельчатые арки церквей. Звонили колокола.
Рено перекрестился на звук.
- Как давно в церкви не бывал, - сказал он, повернувшись к
Казимиру.
Тот мелко крестился, глядя в синеющую даль. Шапку он держал в
левой руке, но Рено почудилось, что он и не снимал её, такие
свалявшиеся, запутанные, грязные волосы росли у него на голове.
- Казимир, - позвал Рено, - что у тебя с волосьями?
Казимир поднял руку, с трудом загнал пальцы в перепутанный сальный
клубок и равнодушно ответил:
- Да ничего. Немножко колтун одолел. В нашей деревне половина
народу так ходит. Мы ж не паны ясновельможные, чтобы гребнями
чесаться. Вот у пана так нарочно девка заведена. Днём она его чешет,
ночью - тешит. А мы по-простому.
- Больно страшно-то, - признался Рено.
- Привыкнешь, - пообещал Казимир. - Так оно лучше. Тепло и в дождь
не промокает.
Чужой южный город непривычно широко раскинулся среди холмов.
Крепость стояла отдельно от города, и домам не приходилось тесниться
под защитой её стен. Сам же город закрывался валом, протянувшимся от
одного здания к другому. Башнями этому сооружению служили необычно
низкие церкви, дворцы с плоскими крышами и даже чудовищной величины
ворота, построенные, как сказали Рено, ещё до рождества Христова.
Но ни одно из этих чудес не могло развлечь опечаленного Рено. В
его ушах ещё звучал орган, слышались латинские фразы заупокойной
мессы, перед глазами двигались фигуры священников, и стоял открытый
гроб, в котором лежал Казимир.
Происшедшее никак не укладывалось в голове Рено. Они с Казимиром
благополучно перевалили через горы к этому городу, где никто не
подозревал об ужасах, царящих по ту сторону хребта. Правда, и здесь
жили не сытно, а болели часто, но не было ни голода, ни чумы. Вечерами
люди на улицах пели и смеялись. Их говор казался Рено родным, хотя
Казимир утверждал, что это какой-то новый язык, ещё непонятнее, чем
прежде.
Первый день они провели, осматривая город и заходя помолиться во
все попадающиеся церкви. На второй день решили искать работу. Деньги у
них кончились, а идти прося милостыню или просто подбирая, что плохо
лежит, как они делали в опустошённых местах, было нехорошо и опасно.
Правда, у Рено оставалось зашитое в куртку золото, но он не мог
тратить его. Это была цена Ренаты, он шёл выкупать её.
Работы найти не удалось. По старой привычке они ночевали за
городом, забившись в придорожные кусты, а когда утром вошли в город,
их окружили вооружённые люди и, направив в грудь Казимиру арбалеты,
приказали остановиться. Казимир не понимал, что ему говорят, и Рено
пришлось объяснять. Арестовавшие их люди почему-то очень боялись
Казимира и шли на почтительном расстоянии, держа заряженные арбалеты
наготове.
Их привели в просторный зал, напоминавший церковь. Сходство ещё
усилилось, когда явилось несколько господ в длинных мантиях и
принялись с важным видом переговариваться на непонятной Рено латыни.
Рено, слыхавший от Казимира о любви учёных к бесконечным диспутам,
приготовился к длительному ожиданию, но собравшиеся удивительно быстро
пришли к единому выводу и объявили, что Казимир болен проказой.
Рено был так поражён, что даже не разъяснил другу, в чём его
обвиняют.
- Не может того быть! - воскликнул он громко и так уверенно, что
его стали слушать. - Что я прокажённых не видел? Они в балахонах белых
и с колокольчиками. Говорят, у них пальцы отваливаются, кожа с живых
слезает, а Казимир вон какой здоровый! Ну не понимает по-вашему, так
не всем же понимать. - Рено вдруг смутился, сообразив, что не годится
ему, мужику и беглому крепостному, спорить с важными господами.
Однако, господа были скорее удивлены, чем разгневаны, и один из
них снизошёл до того, чтобы человеческими словами сказать Рено:
- Представленный на наше рассмотрение пациент страдает самой
опасной и заразительной формой проказы, именуемой lepra polonika. Если
взглянуть на его голову, то можно увидеть устрашающего вида коросту,
образованную из волос и мозгового вещества. Черепная коробка у
пациента расплавлена, мозг изливается наружу через обширные и
многочисленные язвы. Так учат нас многие великие наставники.
Казимир, когда Рено пересказал эту речь, был совершенно уничтожен.
Он покорно шёл, куда ему указывали, и только поминутно восклицал,
запустив пальцы в колтун:
- Вот же голова, целая! У нас полдеревни таких!
Казимира привели в собор, заставили лечь в приготовленный гроб.
Зазвучал орган, началась заупокойная месса. Люди, заходившие в
церковь, в испуге смотрели, как отпевают живого человека. Казимир
лежал, даже не пытаясь пошевелиться, и только временами постанывал:
- Иезус, Мария! За что же? Целая голова-то!
Священник тоже пугался Казимира и спешил поскорее закончить обряд.
Он подал знак, четверо крючников подняли гроб на длинные палки и
понесли на кладбище. Рено бежал за ними, страшась, что сейчас Казимира
живьём закопают в могилу.
Но до этого не дошло. Священник пробормотал ещё несколько фраз,
набрал лопату земли, высыпал на ноги Казимиру и, облегчённо вздохнув,
отошёл. Теперь Казимир считался похороненным, и ему позволили встать.
Служка издали кинул длинный балахон с прорезями для глаз, трещотку и
палку. Казимир оделся и, сопровождаемый арбалетчиками, пошёл по улице,
нерешительно постукивая трещоткой. Народ мгновенно расступался.
Казимира привели на берег к лежащей на песке лодке, и Рено, тоже
смертельно перепугавшийся, когда увидел друга в одежде прокажённого,
передал слова начальника стрелков, что лодку ему дарит магистрат, и
что он должен немедленно уплыть вверх или вниз по течению и никогда
больше не показываться в окрестностях города.
Казимир столкнул лодку на воду, сел на корме, безвольно опустив
руки. Лодка, медленно поворачиваясь, поплыла вниз по реке.
Когда лодка скрылась за ближайшей косой, священник подошёл к Рено
и сказал:
- Тебе, сын мой, тоже лучше покинуть город.
- Я не могу, - ответил Рено. - У меня нет денег, я не успел здесь
ничего заработать.
- На, возьми, - священник бросил на мостовую несколько монет и
ушёл.
Теперь Рено сидел у подножия невысокого плоского холма,
разглядывал древнюю триумфальную арку, превращённую горожанами в
крепостную башню, и пытался собрать разбегающиеся мысли.
Раньше он шёл с Казимиром, а теперь идти некуда. В Риме делать
нечего, а на востоке... В самом деле, не к пёсьим же головам идти.
На вершине холма что-то сооружали, оттуда слышались громкие голоса
и стук топоров. Пара лошаков, тяжело поднимаясь в гору, провезла мимо
Рено телегу с брёвнами. Рено поднялся и пошёл посмотреть. Он увидел
массивный столб, опутанный старыми цепями. Четверо человек, нестройно
стуча топорами, кололи толстые поленья, ещё двое складывали вокруг
столба костёр, чередуя слои дров со слоями мелкого хвороста.
Монах-доминиканец стоял рядом с рабочими и что-то указывал им.
"Ведьму жечь будут", - сообразил Рено.
За свою жизнь он перетаскал столько дров, что их могло хватить на
тысячу аутодафе, но сам он ещё ни разу не видел этого действа. Ему
захотелось узнать, кого и за что будут жечь, но подойти к доминиканцу
он побоялся. Среди начавших собираться зевак Рено заметил
странствующего монаха-францисканца. Тот сидел на камне, босые ноги
высовывались из-под перепоясанной грубой верёвкой рясы.
- Святой отец, за что её будут жечь? - спросил Рено.
- Кого? - не поворачивая головы, переспросил монах.
- Ведьму.
- Будут жечь не ведьму, а еретика, - поправил монах.
- А-а-а!.. - разочарованно протянул Рено, боявшийся и в то же
время желавший увидеть что-то вроде того, о чём рассказывали ему в
гостинице. - И чем же он согрешил?
- Безбожник, - коротко ответил францисканец.
Он подтянул ноги, сел прямо и, увидев, что послушать подошло ещё
несколько человек, начал рассказывать:
- Еретик учил, что Земля наша кругла как шар, и будто бы половина
людей, антиподами именуемая, ходит по ней вверх ногами. (В толпе
раздался смешок.) Утверждал также, что не Солнце совершает свой путь
по небу, а напротив, вся Земля вокруг Солнца вертится, что, конечно,
неверно, ибо тогда головы у людей кружились бы как на потешной
карусели. Солнце, подчиняясь слепым стихиям, носится по Вселенной,
неустроенной и не имеющей себе никаких границ. Всё на свете
устраивается вихрями, в коих усматриваем бесовские силы, бога же нет
нигде.
- Как так, нет бога? - громко спросил Рено. - Зачем же жить, если
нет бога?
- Мерзкое и зловредное учение, - подтвердил монах. - Давая ложное
представление о мироздании, не оставляет в нём места для господа.
Истина же говорит обратное. Земля наша круглая, но плоская, наподобие
лепёшки, покоится на спинах трёх китов. Над Землёю расстилается
твёрдое и плотное небо. В том легко может убедиться каждый, кто не
поленится поднять глаза ввысь. Выше тверди небесной расположены семь
подвижных хрустальных сфер: Солнца, Луны и блуждающих планет. Над ними
лежит сфера неподвижных звёзд, и это предел, до которого может
проникнуть взор человеческий, ибо ещё выше вознесены райские кущи,
обитель господа бога нашего, а также сферы неземного огня, музыки и
гармонии..
- Святой отец! - прерывающимся голосом спросил Рено. - Раз Земля
похожа на блин, значит где-то у неё есть край, с которого можно
перейти на небо и подняться на него. Знаете ли вы, где такое место?
- Такого места нет, ибо небесная твердь не просто стоит на земле,
но опускается на дно морское, и проплыть туда нельзя - сильные бури и
ветры топят и отгоняют дерзкий корабль. Но впрочем, на востоке, на
берегу моря Сирийского, где небо уже весьма невысоко, есть скала, с
которой можно до неба допрыгнуть. Только трудно это, потому как грехи
наши тяжкие тащат вниз. Души же безгрешные на небо и без того попадут,
а прежде времени и без воли божьей туда не стремятся. Так что можно с
уверенностью сказать...
Рено незаметно отошёл. Он узнал всё, что хотел, и понимал, что
если дослушает до конца, то придётся подавать францисканцу милостыню,
а тратить полученные от священника медяки надо было более разумно.
Костёр был совсем готов, его оцепили вооружённые гвардейцы,
отовсюду на холм стекался народ. Уже не один, а несколько доминиканцев
ходили вокруг, раскладывая на поленьях листы каких-то рукописей,
должно быть, еретических сочинений. Рено разглядел на листах рисунки
со страшными хвостатыми звёздами и многочисленными концентрическими
кругами, вероятно, теми самыми бесовскими вихрями.
Рено с отвращением плюнул и пошёл прочь. Он уже не хотел смотреть
на казнь еретика, опасаясь, что тот своими страданиями пробудит в нём
жалость. И без того его душа очистилась и утвердилась в первоначальном
решении. Он всё-таки поднимется на небо. Путь он теперь знает.
Возле городских ворот Рено повстречалась процессия, везущая
еретика. Еретик, одетый в жёлтое санбенито, расшитое пляшущими
чертями, сидел на осле. Руки его были стянуты за спиной.
- Злодей! - крикнул ему Рено. - Злодей! Бога у людей отнимаешь!
Последнюю надежду!..
Еретик поднял голову и взглянул на Рено. Ни злобы ни отчаяния не
было в его взгляде. Так смотрят добрые, но бесконечно усталые люди,
когда им вместо отдыха приходится снова вставать и куда-то идти.
Еретик не казался старым, но его волосы и борода густо серебрились
сединой.
Рено поспешно отвернулся.
- Маска! - пробормотал он. - Дьявольские козни!
Глава 3. КОНЕЦ ПУТИ
Азиатский берег смутной чертой темнел на востоке. Слабое дыхание
тёплого ветра доносило оттуда пряные запахи. Пахло листвой, цветами.
Не верилось, что сейчас середина зимы.
Наступал тот час ночи, когда тьма особенно сгущается, поэтому Рено
грёб, ориентируясь по звёздам, стараясь не смотреть на линию берега,
которая могла обмануть взгляд.
Ему сильно повезло, что он, совершенно сухопутный человек, сумел
попасть на генуэзский корабль, торгующий с восточными странами. Просто
купцу был нужен плотник, и Рено понравился ему. В залог пришлось
отдать все деньги, что Рено скопил за месяц работы в порту, зато
теперь он был в виду сирийского берега и плыл на похищенной шлюпке,
гребя ладонями, потому что вёсел в шлюпке не оказалось.
Скорее всего, ему не удалось бы добраться до берега, но ветер
вскоре переменился и стал дуть с моря всё более резкими холодными
порывами. Зубчатая стена скал постепенно вырастала, закрывала звёзды,
лодку ударило о камни и перевернуло.
Избитый волнами Рено выбрался на берег. Вокруг вздымалось к
близкому небу множество скал. Оставалось только найти самую высокую.
Наверху росли кусты, и Рено на ощупь наломал сухих веток. Но трут
промок и не загорался, костра развести не удалось. Рено сидел мокрый,
мелко дрожа. Потом ветер прекратился. Сразу усилился пьяный запах
незнакомых трав, закружилась голова. Тьма ещё больше сгустилась, небо
надвинулось совсем близко, казалось, до звёзд можно достать рукой. И
Рено вовсе не удивился, когда одна из звёзд тихо упала и подожгла
собранные ветки. Бледное пламя взвилось, рассыпая сотни новых звёзд,
улетающих на небо, и осветило самого Рено и тёмную фигуру, сидящую
напротив.
- Рената... - позвал Рено.
Она сидела неподвижно, не отвечала и глядела сквозь него
отсутствующим взглядом.
- Вот видишь, дочка, как получается, - сказал Рено. - Далеко я
зашёл. Так долго шёл, что даже забыл о тебе. Только это неправда, что
забыл. Я всё время за тобой шёл, потому что ты счастье. Людям нельзя
жить на свете без дочерей, и это не дело, когда дочери умирают раньше
отцов. Вот и пошёл я за счастьем. Пусть не себе, но хотя бы другим
людям счастье принесу. Не знаю только, по той ли дороге иду, - добавил
он чуть слышно.
Костёр вспыхнул ярче и высветил ещё одну фигуру.
- Нет, не по той, - сказала ведьма. - верный путь тебе указан, ещё
не поздно.
- Уйди, - сказал Рено, и пламя снова поднялось лиловым призрачным
столбом.
- Молись и делай своё дело, - произнёс отец Де Бюсси. - Как
исправим людей, если погаснут наши костры?
- Счастье бред! Бойся ада! - прогнусавил пьяный монах.
- Будь благочестив, и всё простится, - посоветовал лесник, обнажив
в плотоядной усмешке длинные жёлтые зубы.
- Будь покорен, бог тебя не оставит, - прошептал Казимир, а белый
балахон опустился сверху, навсегда скрыв его.
Снова полыхнул огонь, вновь раздвинулись призраки, освобождая
место новой фигуре. С неожиданным удивлением узнал Рено лишь однажды
на миг мелькнувшие перед ним тёмные глаза и седину, бегущую по волосам
и бороде.
- Думай, - сказал еретик. - Думай сам.
- Иди за мной! - позвала ведьма.
- О чём думать ? - спросил Рено.
- О себе, о жизни, о том, куда идёшь и как дошёл сюда...
- Я привела тебя! - ведьма приподнялась, и тёмная шаль невидим
...Закладка в соц.сетях
