Жанр: Фантастика
Повести и рассказы
...ьную дверку.
Он то рылся в пустоте, то шарил, то носился по ней. Когда же прекратил эти занятия,
мысли совершенно успокоились и потекли прочь. Он боялся их потерять. Боялся потерять себя.
И этот страх был страшнее всех других, страшнее даже страха смерти.
А еще была злость. Ничего подобного Люсьен не ожидал увидеть "за чертой". Все
говорило о том, что к Богу взывать не имеет смысла. Но он тем не менее попытался -
разумеется, без успеха. Бог либо не существовал, либо не снисходил до него. Несколько раз
возникало странное ощущение, что не Бог, а сам Люсьен обладает ключом ко всем этим
загадкам. Неужели такое возможно?
Он нахохлился посреди небытия, закутался в воспоминания, призвал на помощь образ
прелестной Люсетты и всплакнул, или ему казалось, что всплакнул, по своему ребенку.
Одиночество давило гробовой крышкой. И хотя казалось, что он способен различать в
бесцветной пустоте человеческие силуэты, лица жены и друзей, было ясно: все это лишь игра
воображения. Глупая и никчемная.
Неужели все, что он сейчас испытывает, дано в наказание? Его душа попала не в
смехотворный католический ад, а в настоящий чертог ужаса, где ему суждено блуждать веки
вечные под гнетом отчаяния и одиночества, пока они не сточат без остатка его "я", как время
стачивает горы. О, Люсетта...
Душа Люсетты, так алкавшая свободы, покинула тело едва ли не прежде, чем упало
лезвие. Она слышала и ощущала удар, но - как бы с некоторого отдаления. А затем все кругом
- кровавая гильотина, Париж, весь мир - метнулись вниз. Она поднялась в почти
безоблачное, ярко-синее небо. Легкая, как мотылек, красивая, смеющаяся, впорхнула она в
райские кущи. У нее снова были длинные волосы, а подвенечное платье не запятнано кровью.
Кругом царила несравненная красота. Точь-в-точь как в детских грезах. На перистых
облаках пролегли золотые улицы, высились ослепительные жемчужные дворцы, прогуливались
статные, улыбчивые, смелые люди, всевозможные зверушки безбоязненно сновали по
ступенькам и карнизам, витали птицы и добрые ангелы. Крича от восторга, она бежала по
улицам и на каждом перекрестке была готова увидеть Люсьена. Наверняка он пишет статью, да
так увлекся, что вряд ли заметит ее появление.
Но она его не нашла.
Когда бесконечный день увенчался золотым закатом, Люсетта остановилась. По бульвару
шагала высокая, стройная женщина в белом наряде, и Люсетта приблизилась к ней.
- Извините, мадам. Позвольте спросить у вас совета.
Женщина посмотрела на нее и ласково улыбнулась.
- Я ищу мужа. Он умер несколько дней назад и; думаю, попал сюда раньше меня.
Женщина молчала, улыбалась.
- Мадам, мне его никак не найти.
- Вероятно, потому, что его здесь нет.
- Но ему больше негде быть, - уверенно возразила Люсетта.
- О, милочка, местам, где он может быть, не счесть числа.
Люсетта нахмурилась, сверкнула прекрасными глазами. Неужели эта особа посмела
предположить...
- Где же он, по-вашему? - с вызовом спросила она. Нельзя, живя с таким пылким
борцом, как Люсьен, не перенять некоторые черты его характера.
- Ищите и обрящете, - уклончиво ответила женщина и пошла дальше.
Люсетта посидела в портике, играя с парой белых кроликов. Рассказала им о Люсьене. О
своем ребенке - бедняжка теперь один-одинешенек. Кролики терпеливо внимали и сушили ее
слезы своим мехом. В конце концов Люсетта встала и пошла дальше, решив обыскать каждую
улицу и парк, заглянуть во все комнаты и чуланы. Что и сделала.
Она взбегала по лестницам, оставляла позади мосты над сапфировыми реками с
россыпями плавучих цветов и стаями уток. Заходила в высокие колокольни и взирала с крыш в
розовые дали, где порхали ангелы. Она не уставала. В этом мире не существовало усталости.
Но в ней росли неуверенность и тревога. То и дело она обращалась к прохожим, заговорила
даже с ангелом, который неподвижно стоял на колонне в нескольких футах над нею. Никто не
мог ей помочь. Люсьен? Что за Люсьен? На земле Люсетта привыкла, что ее муж -
знаменитость, а здесь никто о нем не слышал, и это злило и огорчало.
Времени здесь не существовало, но все же ее поиски продлились долго. В конце концов
она решила, что побывала во всех закоулках рая.
Она отыскала ворота и вышла на облака. Повернулась спиной к чертогу вечного
блаженства. Какое может быть блаженство, если рядом не будет любимого?
Небо простиралось в бесконечность. Люсетта шла, искала, а позади меркло сияние
небесного града. Как мираж.
На звездной равнине души не спят, хотя грезят часто. Сон нужен живым, он теряет смысл
для тех, кто лишен существования. И все-таки Д'Антуан в некотором смысле ворочался во сне,
а потом, как бывает, когда решаешь проснуться в нужный час, поднялся из пучины забвения к
яви и, не выныривая, бессознательно, вяло спросил себя: "Что, уже пора?" Но, очевидно, время
еще не настало. Он рыкнул (хотя это всего лишь метафора, Д'Антуан успел забыть свое
прозвище) и снова погрузился в мягкие объятия забвения, свернулся калачиком, угнездился,
исчез.
Демон, дежуривший у вертела с Геросом, вопросительно смотрел на свою жертву.
- Ты не находишь все это несколько однообразным?
- Если угодно, можем сменить пытку.
- Ты не понимаешь сути, - сказал демон.
- Возможно, - задумчиво произнес Герое, глядя на вилы.
Как выяснилось, он был приговорен не только к качелям огня и сладострастия. У чертей
нашлись для него пытки посерьезнее. Начались они, как ни странно, лишь когда он сам
подумал, что их недостает. В чем тут дело? В голосе совести? Еще удивительнее, что самые
жестокие истязания почти не доставляли ему страданий. Взять хотя бы эту. Его заживо жарили
на вертеле, непрестанно поворачивая с помощью острых вил, но было нелегко все время
испытывать боль. Он то и дело отвлекался. Стоит о чем-нибудь подумать, и перестаешь
корчиться. Забываешь, каково на вкус страдание. И ведь не скажешь, что демоны работают
спустя рукава. Вертеться над огнем - мука мученическая. И все же...
- Извини, если я недостаточно внимателен, - сказал Герое. - Уверяю, твоей вины в
этом нет.
- Может, тут есть твоя вина? - спросил демон.
- Несомненно.
- Может, ты просто не на своем месте? Вращение вертела прекратилось, потускнели
угли.
- А где оно, мое место? Ума не приложу.
- А ты попробуй, - посоветовал демон.
Герое нахмурился - мыслимое ли дело, чтобы слуга ада любезничал с грешником?
Спали оковы, Герое сел и осмотрелся. Ад выглядел на удивление безжизненным, тусклым,
как будто остывал, и это было поистине страшно. Над холодными серыми обсидиановыми
скалами вяло вились жгуты дыма, в точности как над чем-то земным, вроде горелой выпечки.
Больше - никакого движения. Герое повернулся к общительному черту, но и тот исчез.
Потухли адские огни, грешник остался в одиночестве. Ни друга, способного посочувствовать и
поддержать, ни врага, достойного твоего вызова, ни публики, перед которой можно блеснуть
красотой, манерами и остроумием.
Так прошло много времени, и наконец ощущение дискомфорта, неудовлетворенности
заставило его подняться на ноги. Он шел по отлогим серым склонам, не зная сам, что ищет. И
вообще, зачем идти, если можно лететь?
Он полетел.
Избавление наступило внезапно. Как будто упала гора, давившая годами на плечи. Это
было прекрасно. На смену спокойствию пришли растущий интерес, волнение, предвкушение
новизны. И тут Люсьен понял, что он уже не Люсьен, что он уже не он и это не играет
совершенно никакой роли. И от этого открытия стало намного легче.
Мгновенно все серое исчезло. Сгинула пустыня, а вместо нее... Нелегко описать радугу
слепому от рождения, если вдобавок ты и сам слеп. Прибегнем опять к метафоре, этой
волшебной палочке-выручалочке. Крошечный фибр физической материи, который несколько
секунд назад был молодым человеком по имени Люсьен, пламенным революционером,
первоклассным писателем, сокрушенной, раздавленной, мечущейся в ужасе жертвой
гильотины, вдруг взял да катапультировался из им же самим возведенной тюрьмы в сад,
напоенный солнцем, запахами цветов и птичьим щебетом. Нет, не в рай. Рай и в подметки не
годился этому бескрайнему и прекрасному миру. Там были вершины и моря, ждущие своих
покорителей, библиотеки - вместилища мудрости - манили отворенными дверьми. А самое
отрадное - тут и там прогуливались, ведя задушевные беседы, или просто отдыхали другие
люди. Они дружили и состояли в родстве, и их были тысячи, и даже тот, кто держался в
одиночестве, вовсе не был одинок. Люсьен видел старых соперников, с которыми можно вволю
попикироваться, и некогда любимых, которых можно обнять. И над всем этим витал дух
радости и неутолимого любопытства. Конечно, это было не так. Совсем не так. Одно слово -
метафора.
Достаточно сказать, что сущность, в которую превратился в конце концов Люсьен,
окунулась во все это с воплем ликования и ее встретили с радостью. А вот еще одна метафора.
Представьте, что вы добровольно подверглись амнезии - абсурд, но все-таки представьте - и
поверили, что вы - хранящаяся в чулане метла. Проходит время, и вы понимаете, что в
существовании метлы есть свои плюсы. И если вы легко приспосабливаетесь к
обстоятельствам, вам это существование начинает нравиться. Глядите: вам уже не по себе при
мысли, что вы могли оказаться не метлой, а, скажем, ведерком для мусора или совком. И тут
отворяется дверь чулана. То есть амнезия внезапно проходит. Теперь понимаете?
Где-то на краю сада - метафорического сада - сущность, некогда бывшая Люсьеном,
повстречала другую, некогда бывшую красавцем Геросом. Они обнялись, сказали друг другу,
что все будет хорошо, и помчались открывать для себя новый мир. А тем временем поблизости
- рукой подать, и при этом в недосягаемой дали, - Д'Антуан опять "заворочался во сне",
что-то пробормотал и снова утонул в забвении.
Это забвение приходило очень легко. Знай о том Люсетта, она бы, наверное,
позавидовала. Бессонные странствия напоминали ей испытания Психеи. Когда-то в парке
Люксембургского дворца Люсьен рассказал миф об Амуре и Психее, и с тех пор образ
прекрасной эллинки прямо-таки преследовал Люсетту. Это казалось злым роком, даже кознями
злой богини. Иногда Люсетте мерещилось стадо златорунных овец с ужасными зубами или
казалось, будто она стоит на коленях и разбирает зерна. Потом она взбиралась с кувшином на
крутой неприметный холм. Дымка скрадывала небесную синь, мир стал бесцветен, почти сер.
Она тоже пришла в чистилище, хоть и не подозревала об этом. Люсетта знала, что должна
наполнить водой кувшин из черной Леты. Эта вода подарит забвение, а значит, уйдет
мучительное осознание своего "я".
Только выполнив эту задачу - набрав воды, - она получит шанс найти Люсьена.
Ей, в отличие от героини мифа, никто не мешал добраться до реки. Наклонясь к воде,
Люсетта увидела свое отражение - совсем как при жизни, когда она видела себя в великом
множестве зеркал. Даже в том, что некогда отражало лицо Марии-Антуанетты. И в эту секунду
Люсетту охватила нестерпимая жалость ко всем обезглавленным юным красавицам, к их белой
коже и сияющим под солнцем локонам. И к своему телу, к своей очаровательной головке,
выброшенным, точно хлам. И в этот момент она все поняла.
В следующий раз, подумала она. Но что будет в следующий раз?
Кувшин скрылся в пучине. Люсетта выпрямилась, зачерпнув ладонью черной воды
забвения, в последний раз с тоской подумала о своей любви и окропила уста.
Той, кто некогда была Люсеттой, бесплотность казалась не самым подходящим
состоянием. Она была юной, но все-таки достаточно зрелой, чтобы понимать намеки.
Допустим, сегодня бестелесность кажется приятной, многообещающей, но наступит день, пусть
даже через несколько веков, когда она наскучит. А промежуточные состояния не идеальны, зато
знакомы.
Юная душа продвигалась вперед, или кружила, или вовсе не двигалась, и наконец
повстречала сущность, ранее бывшую Люсьеном.
Хотя они совершенно изменились, перестали быть мужчиной и женщиной, их связывали
давние нежность и любовь. Но здесь помимо любви и нежности можно было найти великое
множество иных уз, что и не преминули сделать наши герои. Они сошлись и всюду
путешествовали вместе, соприкасаясь, как соприкасаются души... Поскольку в этом мире не
существовало одиночества, размолвок и обид, не было нужды держаться друг за дружку изо
всех сил, объединяться против враждебного окружения. Их окружение было милосердным, и
они не отделяли себя от него.
Как видите, в нашей истории влюбленные не соединяются на алтаре под звуки скрипки.
Герои уже не смертны, и нет ни скрипок, ни алтарей. Вас огорчает и раздражает, что в царстве
вселенской любви нет нужды в прочных семейных узах? Помилуйте, стоит ли на это пенять?
Лучше от чистого сердца пожелаем счастья нашим друзьям, хотя слово "счастье" здесь
применимо лишь в метафорическом смысле.
А между тем где-то совсем рядом - рукой подать - ворочается с боку на бок и наконец
просыпается Д'Антуан. Но это уже не Д'Антуан. Продолжительный сон в небытии -
прекрасное лекарство, он, подобно губке, полностью стирает физическую личность. Однако
душа, выныривая из забвения, конечно же, помнит, кем она была, и представляет, кем станет.
Не остается незаконченных дел, будут еще и работа, и любовь, и весна. Но все это теперь как
одежда, которую держишь в руках, а не субстанция твоего "я". Подлинное "я" абсолютно
свободно. Оно выскакивает на волю с восторженным хохотом и верой в себя. Впрочем, и это не
более чем метафора.
К восторженному хохоту астрал давно привык, как привык наш мир к плачу, крикам боли
и хрусту шейных позвонков под ножом гильотины.
Танит ЛИ
ЧУДОВИЩЕ
Страна была охвачена смутой, из Города Тысячи Куполов на Вольный Север бежали
люди, объявленные вне закона.
- Как нас там примут? - спрашивали они друг друга. Усталые, скакали изгнанники на
закат по зеленой от виноградных лоз провинции и видели впереди город с изящными
старыми домами и наклонными стенами. В желтом свете зари страна казалась мирной.
Но они знали, что это впечатление обманчиво.
- Мы несем с собой тревогу и беду. Если жители этих мест выслушают нас и придут на
помощь, их тоже ожидает война...
Но недаром Маристар была вольной северянкой. Она знала, чем живет ее страна,
знала, что к югу, из столицы, расползается смерть...
Один из городов Север-1 отворил ворота и гостеприимно принял беженцев, дал им
пищу и вино. Горожане запалили лампады и дали несчастным возможность высказать все,
что накопилось в их разбитых и опаленных гневом сердцах.
В последние годы Город Тысячи Куполов изменился к худшему - что случилось, то
случилось. Север не понаслышке знал, что такое безумие мятежа. Граждане презрели
закон и отступились от религии. Теперь они добывали хлеб свой жестокостью и
подлостью и возвели в ранг добродетелей грязь, лохмотья, безобразие, ибо им сказали,
что все вещи созданы равными, а следовательно, и люди должны быть равными, никто не
может быть лучше, чем другой, ничто не смеет противоречить замыслу природы...
Поскольку уродство стало фетишем, к нему время от времени стремились привлечь
внимание - например, украшая его каким-нибудь извращенным способом.
Днем на башнях сидели, нахохлясь, вороны, а ночами по улицам текли живые реки из
разжиревших на мертвечине крыс. Метрополия теперь поклонялась новой богине,
непрестанно требовавшей все новых жертв. Обо всем этом изгнанники поведали в городе
вольной северянки, стоя на площади, освещенной многочисленными светильниками.
Собралась огромная толпа, люди теснились в окнах и на балконах, и на крышах
молчаливо и сочувственно внимали горожане. Даже звезды глядели вниз.
- Целый год мы сражались, - говорил тот, кому беглецы доверили вести рассказ. -
Прибегали к законным методам, все еще признаваемым в столице... Мы не брезговали и
заговорами, и ударами из-за угла. Мы стремились вернуть в наш проклятый небесами
город толику здравомыслия, толику справедливости. Но проиграли и были вынуждены
бежать из страха за свою жизнь. - При этих словах он закрыл лицо руками и заплакал, а
толпа зароптала.
Слово взял другой изгнанник. Он заявил, что столицей ныне правят иноземные
правители-марионетки, они упиваются властью, но избегают сути самого этого слова -
власть. Конечно же, они твердят, что и сами равны всем остальным. Они - злобные
безумцы, колдуны. Но они сумели зачаровать все живое в городе, и людей, и зверей, и
птиц. Они подчиняют своей воле мужчин и женщин, и крысы готовы растерзать в клочья
любого, на кого они укажут. Вороны служат им шпионами.
- По милости этих безжалостных чудовищ нам пришлось бросить на произвол судьбы
товарищей, томившихся в черных речных казематах. Друзья нас предупредили о грозящей
опасности, и мы скрылись, а им пришлось взойти на эшафот вместо нас.
А затем изгнанники заговорили об армиях, восставших на Севере, о походе на
засевший в городе подлый сброд. Любой ценой необходимо разгромить его и свергнуть
гнусных магов, положить конец царству террора.
Пусть те, кто правит в столице, - волшебники, но они - смертны. Их можно убивать.
Беглецы упомянули некоторых тиранов, и хотя вольные северяне уже слышали многие
из этих имен, они с содроганиями внимали несчастным. Особенно их возмутил рассказ о
злодействах некоего Чаквоха, чья дурная слава давно разлетелась по всему свету.
Говорили, что даже его письмена и речь насыщены ядом. Прочтешь написанное им -
ослепнешь. Злоба, сосредоточенная в его голосе, способна была убить или свести с ума.
Многие годы Чаквох страдал от страшной болезни, от него за версту веяло смрадом. Но
куда опаснее была зараза, содержащаяся в его слюне. Возможно, слюна, вернее, живущие
в ней паразиты, подпитывали недуг, но не решались покончить с Чаквохом.
Незадолго до полуночи умолк последний измученный рассказчик, и тогда зашумела
толпа. Вольные северяне потрясали кулаками и клялись не дать беглецов в обиду. Из
толпы выскочили пылкие молодые провинциалы.
- Мы будем вашей армией! Мы пойдем с вами! Мы не пустим в нашу страну гнус,
пожравший Город Тысячи Куполов! Но как справиться с этой напастью? Скажите, что от
нас требуется?
После этого были зажжены новые светильники и початы новые бутылки вина.
Предстоящую кампанию следовало обсудить. А когда в небе забрезжил рассвет,
изгнанник, тот самый, что плакал, сказал сидевшему рядом горожанину:
- Друг мой, ты не знаешь, что это за молодая женщина минуту назад стояла вон на том
балконе? Сначала за ее спиной был высокий мужчина в белом, но он ушел, и с ней
остался только старый слуга. Ее красота несравненна, увидишь - запомнишь на всю
жизнь.
- Судя по твоему описанию, это Маристар, - ответил горожанин.
- Наверное, она притомилась и пошла домой отдохнуть, - проговорил беглец. Мысли
его отвлеклись от справедливой войны, но вряд ли можно строго судить его за это -
вольная северянка Маристар была настоящая красавица.
Но тут в сердце изгнанника вернулись боль, гнев и надежда, и он забыл о женщине с
балкона.
Маристар, вольная северянка... Она была красавицей, это правда. Кожа белая, как
дорогой лучистый мрамор. Темные лоснящиеся волосы. Черные сияющие глаза, чей взор,
казалось, навсегда устремлен в дальние дали. Многие достойные женихи предлагали ей
руку и сердце, но она не желала расставаться с отцом. Она ушла с площади в свой старый
дом и уселась у окна, залитого рассветным багрянцем и написала отцу:
"Прости меня. Настало время исполнить мой долг. Молодые мужчины будут сражаться,
они создадут армию, которую враги разглядят издали и на которую обрушится вся мощь
Города Тысячи Куполов. Но я - женщина, и в одиночку мне удастся пройти
незамеченной".
Она была скромна. Когда она шла по улицам, все оборачивались и смотрели ей вслед.
Как раз этим утром, когда Маристар возвращалась домой, с крыльца соседней церкви ее
провожал взором высокий мужчина в белом.
Маристар была не только красавицей, но и провидицей. Она видела очень далеко. Пока
ораторы изливали кипучий гнев, она внимала тихому голосу своей души. "Они сразятся с
волшебниками, - думала Маристар. - Что, если колдуны еще до решающей битвы
отправятся в мир иной? Тогда у нас будут реальные шансы победить".
Она выбрала своей жертвой Чаквоха, самого злобного мага, по прозвищу Зверь, и
самого, возможно, могущественного из великих тиранов, покоривших Город Тысячи
Куполов. Она увидела внутренним взором его подлые деяния, о которых с таким
негодованием поведали изгнанники. А еще увидела себя. Себя, такую красивую и чистую,
рядом с ним, чудовищем, источающим яд. Абсолютные противоположности, как полюса
магнита. Не потому ли их притягивает друг к другу?
Другая бы на ее месте гляделась в зеркало и гордилась собой, но провидица Маристар,
сколько себя помнила, недоумевала. Зато теперь поняла все сразу. Она - чистый
сверкающий меч, выкованный для одного-единственного смертоносного удара.
Поэтому она рано утром покинула отчий дом и город, где прожила всю жизнь, и
зеленую от виноградников провинцию. Она направилась на юг и добралась до
ближайшего города, оттуда - до следующего... В конце концов она села на видавшую виды
черную колесницу, и та разбитыми дорогами повезла ее в Город Тысячи Куполов.
На Маристар был неопрятный народ простолюдинки, распущенные и нечесаные
волосы доставали до талии по последней столичной моде. Иногда горожанки вплетали в
волосы кроваво-красный цветок, проколотый крошечным стилетом.
Когда повозка приблизилась к городу, Маристар увидела на холмах признаки беды -
выжженные и усеянные трупами поля, деревья, с чьих ветвей свисали на ярких лентах
черепа, высокие, украшенные гирляндами виселицы из витого железа; на них
покачивались казненные. Раз или два пастухи перегоняли отару через дорогу, и колесница
останавливалась. Девушки-пастушки носили за поясами пистолеты, а одна держала в
руках длинную пику с аляповатой ухмыляющейся маской вместо флюгера. Девицы тоже
злобно ухмылялись, даже овцы выглядели непривычно: безобидные животные сменили
свой окрас на алый и охряный, их зубы удлинились и заострились. Они не блеяли, а
хрипели, булькали горлом и кашляли. Создавалось впечатление, будто они с трудом
осваивают человеческую речь.
У городской стены Маристар оказалась на закате. В меркнущем небе увидела тысячи
черных куполов, бесчисленные огни и столбы дыма, поднимающиеся над адскими
котлами. Куда она попала? Здесь еще хуже, чем рассказывали беглецы. Но Маристар не
дрогнула. Она сознавала свою задачу, свое предназначение; она даже понимала, какая
кара ее ждет. Она смирилась с неизбежным, и страх был над нею уже не властен.
У городских ворот в повозку заглянули люди с гнилыми зубами. Они велели Маристар
выйти. Одному из привратников недоставало глаза, зато он носил повязку с надписью:
"Гляди! Я потерял око". Буквы были вышиты из драгоценного бисера.
- Сестра, зачем ты приехала в наш город? В столице все вещи и люди считались
равными. Жители называли друг друга братьями и сестрами, любое иное обращение
каралось законом. Привратники были из Гвардии Братства, на лохмотьях они носили
кроваво-красную эмблему богини Разума.
- Я приехала, чтобы примкнуть к славным вольным женщинам вашего города, -
спокойно молвила Маристар.
Такой ответ пришелся гвардейцам по сердцу. Произвела впечатление и яркая
внешность гостьи, хотя обычно красота вызывала у них презрение.
- У тебя гладкие руки, - сказал один из привратников. - Белые, чистые, мягкие, как
лебяжий пух.
- Служа Чаквоху, я получу шрамы и прочие знаки чести, - пообещала Маристар. - Я
прибыла, чтобы предложить ему себя целиком, ибо даже в безвестном городишке, где я
родилась, слова его звенят набатом. Я теперь рабыня Чаквоха и скоро припаду к его
священным стопам.
Этим она окончательно расположила к себе гвардейцев. Ее пропустили
беспрепятственно и даже угостили на прощание мутным, убийственным на вкус
коньяком. Очевидно, имя Чаквоха здесь приравнивалось к охранной грамоте. Никто не
рисковал посягнуть на его имущество.
Маристар неторопливо шагала по улице. В узкие переулки она не сворачивала - оттуда
доносились горловое бульканье и кашель и под фонарями рубиново отсвечивала шерсть.
Мимо девушки не раз проносились колесницы, из домов до нее доносились пьяные
возгласы. Высокие, прежде величественные здания выглядели жалко, куца ни глянь -
следы междуусобицы, терзавшей город с самого начала перемен. В стенах зияли огромные
бреши, оконные стекла были разбиты, двери раскрыты настежь. Их обитатели уже ни от
кого не таились. И жилища их выглядели убого. Повсюду шли склоки, дебоши, даже
потасовки...
По тротуарам фланировали стройные и обрюзгшие проститутки. Из их шевелюр,
похожих на вороньи гнезда, торчали перья и ножи. Встречались шайки мужчин,
некоторые хватали Маристар, но она с такой уверенностью произносила имя Чаквоха, что
ее тотчас отпускали. Потом к ней прицепился горбун с одним плечом выше другого.
Зловонные лохмотья на его задранном плече были украшены драгоценным бисером.
Услышав, что Маристар идет служить Чаквоху, горбун рассмеялся и сказал:
- Я тоже оказываю услуги этому могущественному брату.
На одной из улиц Маристар увидела шеренги восковых фигур. Это были посмертные
изображения многочисленных жертв городских головорезов и палачей. Было и несколько
статуй богини Разума.
Маристар не дрогнула.
Она пришла на площадь, где вовсю искрила, чадила кузница, и сказала кузнецу, что
хочет купить нож.
- Ты посмотри, что я тут плавлю, - проговорил он. - Это церковный колокол и чаши для
святой воды. Из них я отолью пушечные ядра и мечи. Гляди, вот этим ножом даже паучка
можно выпотрошить... Что и с тобою случится, ежели нарушишь закон. Не иначе ты,
красотка, затеяла перерезать горло сопернице. Угадал?
- Нет, - ответила Маристар. - Мне нужен нож, чтобы служить Чаквоху.
Дерзость тотчас сменилась угодливостью. Кузнец дал нож и отказался от денег.
Маристар прошла по каменному мосту над городской рекой. Все статуи, некогда
украшавшие мост, теперь лежали грудами щебня. Перебраться через них было нелегко. В
дни праздников мосты бывали почти непроходимы - на них сваливали трупы.
...Закладка в соц.сетях
