Абзац: Полный самый		URL: https://lib.co.ua/fantasy/litanit/povestiirasskazy.jsp

	Повести и рассказы

 Танит Ли 	Рассказы.Дерево Джанфия. Женщина-Демон. Забытый колодец миров. Игроки зимы. Мяу. Одержимый Шон. После гильотины. Чудовище.
 Танит Ли Дерево Джанфия
 	Восемь лет - достаточный срок, чтобы невезение превратилось в образ жизни, И нельзя сказать, что эта жизнь заслуживает драматического эпитета "несчастная". Все-таки несчастье и невезение - вещи разные. В том смысле, что отсутствие счастья еще не есть несчастье. Однако рано или поздно наступает момент, когда ты уже ничего не ждешь от судьбы. Ни хорошего, ни плохого. И потому немножко успокаиваешься. Обретаешь душевное равновесие. Конечно, оно далеко от совершенства, то и дело ты поддаешься ярости и чувству собственной никчемности. Все-таки трудно отказаться от надежды - этой последней из пакостей, выскочивших на волю из шкатулки Пандоры. И всякий раз после всплеска надежды, ничем не обоснованного, кроме отсутствия какой бы то ни было пищи для нее, в душе некоторое время царит полный упадок. Хочется даже не смерти.., а просто чтобы твой мучитель вышел наконец из теней и представился и поделился своими планами в отношении твоей скромной персоны. И ты даже призываешь его - как правило, очень наивно. Например, переходишь улицу на красный свет. Так сказать, искушаешь судьбу. 	- Э, да ты неважно выглядишь, - сказала Изабелла, когда я сел к ней в машину. Мы ехали по городку в закутавшей все и вся белой пыли. 	Я не стал спорить. Я и сам знал, что выгляжу не ахти. 	- Бедняжка. Ну, хоть отдохнешь наконец. 	- Отдохну, как же... 	Безусловно, мои страдания казались ей сущей ерундой. Да и любой из миллионов поднял бы меня на смех, вздумай я поплакаться ему в жилетку. Вдобавок я начисто исчерпал квоту людского сочувствия. Ну, да и Бог с ним. Изабелла предложила пожить в ее вилле, и это походило не на избавление, о котором я мог только мечтать, а на временную передышку. Спасибо и на том. Однако не мешало бы сменить малоприятную тему. Словно прочитав мои мысли, она сказала: 	- Глянь на оливы, разве не красота? Я, полуослепший от солнца и пыли, посмотрел на проносящиеся мимо деревья. 	- А вон, гляди! Вон там, прямо в небе! Действительно, вилла поднималась в ярко-синее небо, венчая собою позолоченную солнцем, поросшую кипарисами и соснами скалу. Под лучами здание выглядело алебастровым, и, перемешиваясь с его тенями, свет розовел. Внизу дорогу омывало море олив, листва переливчато серебрилась, когда ее шевелил ветер. Действительно, это было очень красиво, но почему-то очарование жизни ты замечаешь лишь на ее закате. 	Машина свернула с шоссе на подъездную дорожку, утонула в пламенных джунглях бугенвилий и рододендронов. Изабелла провела меня через веранду в дом, не имевший ни малейших оснований корить своих хозяев за скупость и небрежение. Во время этой экскурсии я узнал все его достоинства и полюбовался великолепными видами, которые открывались из каждого окна и со всех без исключения балконов. 	- Марта ушла вниз, но она скоро вернется. Якобы должна проведать тетушку, но я подозреваю, дело не в тетушке, а в дружке. Впрочем, она милая девочка, превосходно тут управляется, сам увидишь. Еще будет кухарка, а садовники придут только через неделю. Так что тебя никто не побеспокоит. 	- Дай-то Бог. 	- Никто, кроме меня, - поправилась она. - Я буду тебя навещать. И помни, завтра ждем тебя к ужину. Мы вон там, за теми соснами, на живописной гряде. Отсюда - меньше полумили. Если знаешь азбуку Морзе, можешь сигналить нам вечерами из окна спальни на втором этаже. Правда, здорово? Ну, пока. 	- Изабелла, ты так добра... 	- Ерунда. Кто еще позаботится о старом нытике и зануде? 	Она меня обняла, и я, к ужасу своему, прослезился. Изабелла тоже. Она вытерла глаза и сказала, что у меня все будет хорошо. Разумеется, она ошибалась. 	Мартой звали зефирное создание лет четырнадцати на вид. Наверное, ей были все восемнадцать. Лучась оптимизмом, она вежливо поздоровалась. Я ничего особенного не почувствовал. Я часто завидую молодым, но больше не желаю себе ни юности, ни жизненных сил, ни здоровья. Сказать по правде, я их никогда не желал. 	- И правда, дружок, - сказала Изабелла, когда девушка ушла. - Господи! Ты помнишь, как это свежо бывает в таком возрасте? Все эти тисканья и поцелуи в укромных уголках... 	В отличие от нее, меня не грели подобные воспоминания, но я улыбнулся. 	- А тем более - тут, - продолжала она. - Под нежным солнышком, среди цветочков и медовых ароматов. Это же Аркадия, рай на земле. Все-таки хорошо, что я не одна, рядом - старина Алек. Он совсем как мальчишка - то и дело преподносит сюрпризы. 	- Можно спросить? - сказал я. - Как называется вон то цветущее дерево? 	Ни о чем я не хотел ее спрашивать, и дерево заметил лишь секунду назад. Просто испугался, что она вздумала со мною флиртовать. Слишком долго я воздерживался от секса, подавлял в себе желания, чтобы чувствовать себя в такой ситуации уютно. 	Изабелла, обожавшая свои пожитки, легко поддалась на трюк и повела меня рассматривать дерево. Оно стояло в белой керамической кадке, штамб и крона четко прорисовывались на золотистом фоне. От растения шел мягкий аромат, и я, подойдя ближе, понял: это им заполнена вся веранда. 	- Ах да, запах, - сказала Изабелла. - К вечеру он окрепнет, а ночью заглушит почти все. А ну-ка, что тут у нас? - Она раздвинула темные глянцевитые листья и взяла изящный ярко-белый бутон. - После заката раскроется, - пообещала. - Господи, как же оно называется? 	Она напряженно посмотрела на меня и вдруг просияла, словно нашла возможность сделать мне новый подарок. 	- Джанфия. Сейчас я тебе о ней расскажу. Джанфия - это, кажется, от французского "жанвье". 	Она просто светилась. Не подыграть ей было нельзя. 	- Январь? Почему? Оно что, цветет зимой? 	- Возможно. Хотя у меня ни разу зимой не цвело. Нет, наверное, дело в другом. Но январь имеет какое-то отношение, точно... 	- Может, не январь, а Янус? - спросил я. - Двуликий бог входов и выходов? Ты всегда это дерево держишь у входа в дом? 	Я едва не сказал, что Янус якобы приносит удачу. 	- Может быть, ты и прав. Но не думаю, что оно действительно охраняет дом. Нет, с ним связана какая-то история... Черт, подзабыла. Что-то вроде легенды о мирте.., или о базилике? Ну, ты, наверное, слышал. Дух, живущий в дереве... 	- Это про мирт. По ночам Венера выходит развлекаться.., или нимфа. А днем прячется в ветвях. Базилик символизирует отсеченную голову. Он пророс через отверстия черепа и сказал юной девушке, что ее возлюбленного убил ее родной брат, а голову спрятал в цветочном горшке. 	- Угу, - сказала Изабелла. - Ладно, спрошу Алека, наверняка он знает точно, что такое "джанфия". Завтра за ужином расскажет. 	Я снова улыбнулся. Ради Изабеллы мы с Алеком изо всех сил старались найти общий язык. Ничего путного из этого не вышло. Он меня недолюбливал, и со временем я стал ему платить той же монетой. Кроме Изабеллы нас объединяло только снисхождение к недостаткам друг друга. Хотя эти недостатки здорово раздражали. 	Прощаясь с Изабеллой, я раздумывал, как бы отвертеться от совместного ужина. 	Остаток дня я распаковывал чемоданы и обустраивался, купаясь в янтарном свете, то и дело бросая взгляд на сосны, на море олив. Вдали маячила оранжевая церквушка, раскинулась ферма с римскими крышами. Город уже терялся в пурпурном сумраке. Поддавшись коварным чарам пейзажа, я испытал миг блаженства. Это пугало, но я не противился. Все нормально. В растительном покое нет ничего плохого. Он никак не влияет на все остальное. На тоску. На дамоклов меч, висящий на ниточке. Рок сильнее меня. Я смирился. Стоит ли тревожиться по пустякам? 	Однако мне полегчало, забрезжила мысль, что еще не все потеряно. Я отважился хлебнуть красного вина и с аппетитом поужинал. И приятно было вспоминать, что меня ждут. 	Ночью я крепко спал, позабыв, что лежу в незнакомой постели. Один раз проснулся от странного ощущения, будто в спальне я не один. И правда, не один - со мною был запах дерева джанфия, он затекал с веранды через отворенное окно. Помнится, дерево растет прямо под окном. Какой резкий, непривычный запах! Я уснул, а утром обнаружил, что запах исчез, зато желудок наполнился комьями боли. Меня тошнило. Долгий путь, жара, сытная пища, вино. Но нет худа без добра - я теперь имею право с чистой совестью отказаться от ужина у Изабеллы и Алека. Часов в одиннадцать позвоню... 	Она меня простила. А что ей оставалось? Мне надо отдохнуть и прийти в себя, а встретиться и поточить лясы мы еще успеем. 	Во второй половине дня мне слегка полегчало, и я задремал. Разбудила Изабелла. Она привезла два пластиковых стакана йогурта местного производства - не иначе, волшебной панацеи. 	- Я только на минутку. Господи, да ты бледный как смерть. Что-нибудь для желудка принял? 	- Да. 	- Хорошо. Попробуй йогурт. 	- Обязательно, как только смогу шевелиться. 	- Между прочим, я теперь все знаю про джанфию. - Она подошла к окну и глянула вниз. - Очень мрачная история. Уверен, что хочешь послушать? 	- Расскажи. - Я ее не звал, но, раз уж приехала, пускай остается. Странно, но отпускать ее не хотелось. Хотелось, чтобы она поужинала со мной. Без Алека. Изабелла всегда была снисходительна ко мне. 	Но, увы, я для людей бесполезен. Не умею привязываться, не плачу добром за добро. И что бы им не оставить меня в покое? 	- Так вот, жил на свете молодой и красивый поэт, и за его стихи принцы платили золотом. 	- Бывали времена, - лениво подтвердил я. 	- Да. Шел четырнадцатый век. Ни канализации, ни антибиотиков, только предрассудки и золото как всеобщий эквивалент. 	- Изабелла, что я слышу? Ностальгические нотки? 	- А ну цыц! У молодого поэта была привычка бродить по окрестностям, он вожделел вдохновения и, несомненно, находил его в обществе красивых пастушек. Как-то раз на закате он уловил роскошный запах и в поисках его источника набрел на куст со светлыми цветами. Пахло так восхитительно, что юноша выкопал кустик, принес домой и посадил в кадку на балконе своей спальни. Там кустик вырос в целое дерево, и там поэт просиживал день-деньской, а вечером выносил на балкон матрас и засыпал в лунном сиянии, под кроной дерева. 	Изабелла посмотрела на меня. 	- Мило, правда? Кто из нас это запишет? 	- Я слишком устал, писать больше не тянет. Да и не продать ничего. Давай ты. 	- Там будет видно. Меня эта корова, редакторша, так допекла! Вспомню ее - руки опускаются... 	- Ничего, это проведет. А пока расскажи до конца. 	Изабелла кивнула. 	- Вскоре все заметили, что поэт очень исхудал, осунулся, ослаб. Он не сочинил больше ни строчки. Дни и ночи проводил у дерева. Напрасно друзья дожидались его в тавернах, напрасно меценаты надеялись услышать его новые стихи. Наконец очень влиятельный принц, властелин города, сам пришел к поэту. И там, к великому своему разочарованию, увидел лежащего под деревом живого мертвеца. Близилась ночь, в небе висела первая звезда, а сквозь листву джанфии на бледное лицо стихотворца светила молодая луна. Казалось, его дни сочтены, и это подтвердили срочно вызванные принцем врачи. 	"Как же так? - вскричал принц. - Друг мой, что же с тобою случилось?" 	Он смирился с мыслью, что юноша обречен, но все же предложил перенести его в более удобное место. Поэт отказался. "Жизнь мне больше ни к чему", - сказал он. И попросил, чтобы принц оставил его, так как приближается ночь и он хочет побыть в одиночестве. 	В душе принца сразу зародились подозрения. Он отослал свиту, а сам тайком спрятался в спальне поэта - посмотреть, что будет дальше. 	И в полночь, когда высоко в черном небе горела луна, листва джанфии едва слышно зашуршала. Вдруг из кроны в сноп лунных лучей шагнул юноша с темными волосами и бледной кожей, в одеянии, сшитом, казалось, из листвы. Он склонился над поэтом и поцеловал его, и поэт протянул руки навстречу. И это зрелище наполнило принца невыразимым ужасом и омерзением, ибо он лицезрел не только демона, но и злодеяние, проклятое христианской церковью. Под спудом этих чувств принц лишился сознания, а когда пришел в себя, загорался рассвет, дерево не пахло, а лежащий под ним поэт был мертв. 	И естественно, - бодро добавила Изабелла, - принц заявил, что стал свидетелем гнусного колдовства, в дом покойника пришли попы и сожгли дерево. Осталась лишь крошечная веточка - ее, к своему изумлению, отломал и спрятал принц. Несчастного стихотворца похоронили в неосвященной земле, затем, спустя немалый срок, принц счел веточку засохшей и выбросил из окна своего дворца в сад. 	Она посмотрела на меня. 	- И там, - подхватил я, - он напился дождевой влаги, и пустил корни, и питался лишь сиянием луны по ночам. 	- А однажды вечером, - сказала Изабелла, - принц, исполненный странных чувств, сидел в кресле, и вдруг в воздухе разлился поразительный аромат, такой таинственный, такой чарующий, что принц не осмелился даже голову повернуть в поисках его источника. Он сидел и ждал, сам не зная чего, и внезапно на его плечо и на пол легла тень. А затем он ощутил прикосновение к своей шее холодной, как росный лист, руки. Тут мы расхохотались. 	- Шикарно, - сказал я. - Эротика, готика, голубизна, уайльдизм и фрейдизм. Ну и компот! 	- И теперь только попробуй заикнуться, что не собираешься это записать. 	Я отрицательно покачал головой. 	- Нет. Может, когда-нибудь... Если ты не напишешь. Однако твоя легенда не говорит, откуда взялось название. 	- Алек считает, оно связано с Ианом, мужской версией Дианы - олицетворения луны и ночи. Впрочем, это всего лишь догадка. О! - Она посмотрела на меня. - А ведь ты выглядишь гораздо лучше. 	Я вспомнил, что недужу и по-прежнему на волоске висит дамоклов меч, и отвлек меня от всего этого лишь пошловатый фольклорный рассказик ужасов. 	- Все-таки, как насчет ужина? Уверен, что не справишься? 	- Если и справлюсь, обязательно об этом пожалею. Нет, спасибо. Пока достаточно йогурта, поглядим, кто кого. 	- Ну, ладно, мне пора, завтра позвоню. Я поселился на вилле ради смены климата и уединения. Но, конечно, знал: климат - это всего лишь климат, да и уединение ничего не даст свыше того, что сулит своим названием. 	Солнце было чудесным, пейзаж - прелестным, но я очень скоро понял, что не знаю, какой мне прок от светила и красот. Возможно, следовало перевести зрелища на язык слов и чувств, но чувства, вопреки моим ожиданиям, не реагировали. Я попытался вести дневник и вскоре бросил это занятие. Я пробовал читать и обнаружил, что взгляд не желает фокусироваться на буквах. На третий день я отправился ужинать к Изабелле и Алеку, старался не показаться невежливым, глядел, как Алек с той же целью лезет вон из кожи, вернулся под хмельком, и к тому же меня тошнило. Даже не в теле сидела дурнота, а в душе. Оставшись в одиночестве, я позорно пустил слезу. В конце концов запах джанфии, волнами затекая в комнату, привлек меня к окну. Я постоял, глядя на веранду, на далекие холмы, осиянные только звездами, на черное дерево; казалось, оно стоит гораздо ближе, пестря облачками раскрывшихся цветов. И я задумался о поэте и о духе дерева, инкубе. Час был вполне подходящий для таких мыслей. Надо же - дерево-вампир, неотразимый соблазнитель, убивающий плотскими наслаждениями. Какой чарующий образ... И какой точный. Если на то пошло, сама жизнь - вампир, она в конце концов приканчивает свои заколдованные жертвы. 	Я уже не верил в Бога и потому нисколько не надеялся найти в мире что-нибудь сверхъестественное. Возможно, существует абстрактное зло или инкарнаций человеческой души, но нет ничего художественного, вроде демонов, выходящих по ночам из деревьев. 	И тут зашуршали листья джанфии. Наверное, их шевельнул ночной ветерок, но он почему-то не тронул других растений на веранде. 	На виллу часто приходили две красивые и робкие дикие кошки. Повариха давала им объедки, а однажды утром я увидел, как Марта поставила большую миску с водой в тени кипариса, по которому они любили лазать. Может, это кошка, пробираясь по перилам веранды, задела ветки джанфии? Я напряг зрение, пытаясь разглядеть желтые глаза, но увидел иное. 	Тень. Ее роняло дерево, но она имела совсем другую форму. Кругом царила мгла, светили только звезды над холмами, но и этого было достаточно. Внизу стоял молодой и стройный мужчина с бледным, как месяц, лицом. Голова была запрокинута. Я понял, что он смотрит в мое окно. 	Повинуясь инстинкту, я отпрянул. Надо сказать, меня изумило, даже взволновало сильное чувство, которому не было ни места, ни имени на современной земле. Что-то вроде первобытного страха, языческого ужаса перед стихийным, божественным, грозным явлением. 	Выйдя из прострации я попытался найти рациональное объяснение. Вор? Я снова подошел к растворенному окну и поглядел вниз и никого не увидел. Только дерево на фоне звездного неба.
 	- Изабелла, - сказал я по телефону, - ты не будешь протестовать, если я перенесу дерево в спальню? 	- Дерево? Я хохотнул. 	- Да я не про сосну. Про малютку джанфию. Понимаю, это смешно, но мне теперь лучше спится. Похоже, запах помогает. Почти как непрерывная ингаляция паров двойного бренди. Перенесу в комнату, глядишь, буду засыпать с гарантией. 	- Хорошо, делай, как считаешь нужным. Только смотри, чтобы голова не разболелась. По ночам растения выделяют окись углерода.., или двуокись? Помнишь, кто-то из знаменитостей насмерть отравился цветочным запахом? Кажется, одна из любовниц Мирабо. Нет, это было из-за жаровни с углем... 	- Твои садовники наконец объявились, - прервал я. - И их не затруднит перенести кадку наверх. Поставлю ее у окна, так что асфиксии можно не опасаться. 	- Ну, ладно, будь по-твоему. - Она еще минуту-другую расспрашивала меня о самочувствии и пообещала заглянуть завтра. Алек подцепил какой-то вирус, и ей было не до меня. Я сомневался, что увижу Изабеллу на этой неделе. 	Марта мигом договорилась с садовниками. Каждый из них счел своим долгом покоситься на меня. Но они подняли кадку с деревом, перенесли, кряхтя, на второй этаж и поставили у окна. Затем в спальню поднялась Марта с банкой воды - полить джанфию. И с равнодушием хирурга удалила два поврежденных листа. Дерево стало деталью меблировки, а значит, перешло под опеку Марты. 	У меня возникла занятная идея. Конечно, ночью на веранде я не видел никакого призрака, это были всего лишь галлюцинации под влиянием алкоголя. Но все же хотелось бы вывести джанфию на чистую воду. В какой-то мере она виновата передо мной. Наверное, цветы выделяют слабый галлюциноген. Короче говоря, надо проверить. За неимением творческой работы и интересного общества сгодится небольшой эксперимент. 	Днем дерево почти не пахло. А утром я вообще не улавливал запаха. Я посидел, посмотрел на джанфию, затем прилег вздремнуть. Едва уснул, как увидел, что лежу на пропитанном кровью матрасе прямо на тротуаре оживленной улицы. Мимо проходят люди, некоторые ругаются, встретив препятствие, но никто не предлагает помощь. Я ловлю за рукав кого-то безликого, бесполого, и он добродушно успокаивает: "Не волнуйтесь, все будет в порядке". 	Я проснулся в поту. Спать посреди бела дня не очень полезно, особенно в такую жару. Неудивительно, что приснился кошмар. Бросалась в глаза и психологическая подоплека сна - паранойя и мучительная жалость к себе. Джентльмену необходимы спокойствие и хорошие манеры, иначе от него быстро устают. Даже для больных нет исключений из этого правила. Я смотрел на джанфию, она лоснилась, излучала красоту и здоровье; она выглядела надменной. Неужели это и правда вампир? 	Неужели она, чтобы выжить, высасывает жизнь из людей? 	А ведь это вполне бы устроило меня. Чем не способ порвать с мерзким существованием? Никакой крови и боли. Экстатично, эстетично, романтично. 	Меня, конечно, не поймут. Скажут: "Он всегда был чокнутым". А Изабелла, вспомнив легенду, ошеломленно посмотрит на джанфию и нервно хихикнет, и передернет плечами, отгоняя страшную догадку. 	Я встал и подошел к дереву. 	- Что же ты медлишь? Я здесь. Я готов. Я... Я буду только рад такому концу. Погибнуть в объятиях того, кому - или чему? - ты нужен, умереть в наслаждении... А не от кровавого равнодушного скальпеля похмельного хирурга, теряющего - ах, какая жалость! - уже не первого пациента за день. И не жить в проклятой тоске, то и дело получая от судьбы в зубы и ни одного дела не доводя до конца... Нет, надо вырваться из порочного круга и забыться навсегда или даже начать все сызнова, и если есть на свете бородатый старикашка Бог, он ведь не упрекнет меня за такой исход, правда? "Всемилостивейший! - скажу ему. - Я готов был идти дальше, еще сорок лет терпеть твое издевательство, но повстречал демона на свою беду... Ты же понимаешь, против него у меня не было шансов". 	Я посмотрел на джанфию в упор. 	- А что? Неплохая идея, верно? Интересно, она меня слышит? Понимает? Я протянул руку и потрогал ствол, листья, сочные, тугие цветы. Казалось, все они пели, в них вибрировала колоссальная скрытая сила; вот так же гудит оставленный музыкантом инструмент. 	Боже, я схожу с ума! 	Я отвернулся и захохотал. 	"Все - ложь, - говорил мой смех. - Я это знаю, а потому не боюсь тебя". 	В комнате был письменный стол. Я редко пишу за столом, но сейчас уселся на него и вчерне записал легенду о дереве. Не то чтобы мне было это интересно, я просто хотел убить время. И оно убивалось легко - вскоре настала пора пропустить стаканчик. Я с чистой совестью пошел вниз - откупорить бутылку вина. 	Сквозь нижние ветви кипариса проникали лучи закатного солнца, и под ними стояла понурая Марта с тарелкой объедков в руках. 	- Что, у кошек пропал аппетит? - спросил я ее. 	Она бросила на меня хмурый взгляд. 	- Кошки убежали. Миссис Изабелла их любит, наверное, они сейчас у нее. Они чего-то испугались. Бежали как бешеные, глазищи - во! - Она показала, какие глазищи были у кошек. 	Я удивился - тому, что еще способен удивляться. И содрогнулся. 	- И что же их так испугало? Марта пожала плечами. 	- Не знаю. Увидела только, как они удирали. Шерсть дыбом, глазищи - во! 	- Где это случилось? 	- Сейчас. Только что. 	- Но где? Тут? 	Она снова пожала плечами. 	- Тут ничего не было. Сбежали, и все. Ну, я пошла, меня тетя ждет. 	- Ах, да, тетя. Ладно, до встречи. 	Я улыбнулся. Марта прикинулась, будто не заметила. Сама она мне улыбалась, только когда я бывал серьезен, или сосредоточен, или неважно чувствовал себя. И по-английски в моем присутствии она говорила хуже, чем при Изабелле. Видимо, так проявлялась защитная реакция, - Марта заподозрила, что невезение заразно. 	Я уже всем успел объяснить, что ничего особенного мне на обед не нужно, вполне достаточно сыра и фруктов. Не надо было далеко ходить за этими продуктами, однако все исчезли. И повариха, и кошки, и Марта. И вот я один. Один ли? 	После третьего стакана я начал строить планы. Часа в два за окном спальни покажется луна, комнату зальет ясный свет, и кто бы ни прошел по ней, он бросит резкую тень. 	Да, я подыграю джанфии. У нее не будет оснований считать меня страусом, прячущим голову в песок. Я сяду за стол спиной к ночи, луне и дереву. И запасусь терпением. 	Господи, и чего это в голову лезет всякая чушь? Как пить дать, завтра, не дождавшись свидания с упоительной гибелью, я воскликну: "Боги мертвы! Я обречен до конца своих дней гнить в этом дерьмовом мире!" 	Должно быть, я серьезно напился. Конечно же, дело было в этом, и ни в чем ином. Душа и сердце раскрываются под воздействием алкоголя, что-то творится и с психикой. Сыру и фруктам не нарушить винных чар. Они лишь успокоили мой желудок, помогли ему приспособиться к вину. 	Завтра я пожалею, что так нализался. Впрочем, завтра я пожалею вообще обо всем... 	Рассудив таким образом, я почал вторую бутылку и понес ее в ванную, дабы пройти ритуал очищения, прежде чем займусь магией.
 	Я уснул за столом. В окне догорал закат, передо мной стояли бутылка и лампа и лежал дневник. Сзади натекал запах джанфии, он казался слабым и светящимся, как умирающий день. Читать было легче - вино дивным образом помогало разбирать и воспринимать текст. Раз или два я посмотрел на часы. Четыре, три часа до появления луны... 	Когда я проснулся, фитиль (я предпочитаю читать при керосиновой лампе) еле тлел, я сразу протянул руку и погасил огонь. Остался только лунный свет. Луна поднималась в небо за чернильным силуэтом джанфии. Пахло неописуемо. Возможно, у меня разыгралось воображение, но я, кажется, еще ни разу не ощущал такого запаха. 	И опять я улавливал мощную вибрацию, чуть ли не мелодию. Вероятно, ее создавала полная луна. Я больше не поворачивался к окну. Я даже придвинул к себе тетрадь и ручку. Но ничего не написал, лишь выводил дурацкие завитки - несомненно, психиатр почерпнул бы в них уйму информации. В уме была пустота. Пьяная, восприимчивая, дружелюбная пустота. 	Я был весел и бодр. Любое чудо казалось вполне вероятным. Если восемь лет моя жизнь не выходит из черной полосы, то наверняка существуют и всевозможные привидения, порча и сглаз. На меня, стол и тетрадь падала тень джанфии. Сквозь кружево листвы и раскрывшихся цветов сочилось жидкое серебро. А затем появилось кое-что еще. Тень протянула вперед длинный палец. Неужели это оно? Нет, нельзя поворачиваться. Наверное, свет луны упал на выступающий лист или на что-нибудь из мебели. 	По спине бежали мурашки. Я не двигался, словно окаменел; я следил за медленным движением тени. Знал, что рано или поздно она обернется высоким и стройным мужчиной. Ни звука. Молчали даже цикады. Хоть бы собака залаяла на холмах! Вилла совершенно онемела, обезлюдела, остался только я и, возможно, призрак. Но и он не издавал ни звука. 	И тут зашуршала листва джанфии. Как будто дерево смеялось! 	Ветер. Конечно, это он. Или ночное насекомое. Или запоздало распускается цветок... 	Смесь страха и возбуждения удерживали меня на месте. Я широко раскрыл глаза и учащенно дышал. Я уже не пытался найти рациональное объяснение. Я перестал даже чувствовать. Я ждал. Ждал, словно в бреду, когда к моей шее прикоснется холодная длань жестокой сирены... 	Да, я знал: в конце концов из тени выступит истина с обнаженным клинком. 	Что бы ни произошло со мною, лучше испытать это с закрытыми глазами. 	А потом - лакуна, провал. Из памяти выпал отрезок времени. Должно быть, мозг не выдержал нагрузки и отключился. 	В сознание меня привел звук. Очень необычный звук. Знакомый - и при этом совершенно несообразный. Против воли вернулись нормальные чувства. 	Это какое-то животное на ночной охоте. Лисица? Но странные, странные звуки даже для лисы. Не то хрип, не то кашель, не то рвота. А может, все вместе. Страшные, враждебные звуки. 	На какое-то время вернулась тишина, переполнила тревогой все мое существо; наконец я открыл глаза и резко встал. Я обливался холодным потом, желудок выворачивался наизнанку. Запах джанфии подавлял, отравлял, а больше не происходило ничего. Тени выглядели совершенно обычными, и я, повернувшись к окну, увидел край луны и дерево, словно вырезанное из черной бумаги. 	Я злобно обругал весь мир и себя. Болван, поделом тебе, никогда ничего не жди от судьбы. Я вспомнил длинную тень. Что это было? Какая-нибудь ерунда. Зачем было закрывать глаза? Конечно, чтобы помочь иллюзии. 	Страшно другое, и об этом знает ночь. Знает, что я, как дурак, призывал демонов, знает об их отказе. О моей неудаче. Однако надо выйти из комнаты, от запаха меня вот-вот вырвет. Интересно, почему раньше он казался приятным? Я прихватил бутылку, чтобы поставить внизу в холодильник, вышел в коридор и включил свет. Спустился на первый этаж и торопливо постучал по другим выключателям, затопил виллу резким сиянием современных ламп. Луне было не тягаться с ними. Но меня преследовал запах джанфии - он просочился всюду. Я вышел на западную веранду, но и там, с другой стороны дома, он лез в ноздри. 	Я изо всех сил пытался рассуждать здраво. Пытался запереть дверь в иной мир, усыпить разбуженную мною стихию. Призрак не явился предо мной, но каким-то образом он проник в мою реальность и остался блуждать в ночи. В чем же тут дело? Разумеется, только во мне. У меня не выдержали нервы, и я затеял дурацкий флирт с силами тьмы. Их не существует в природе, зато они есть в каждом из нас. Я вызвал своих собственных демонов. И вот они, вырвавшись на свободу, кишат вокруг. 	Оставалась только надежда на кофе, кипу глупых журналов и на крепкий сон до рассвета. Но что это с кипарисом? Луна, скользнувшая над крышей в погоне за мной, поймала в свои серебряные тенета дерево. Странный выступ. Что это, сломанный сук? 	Заинтригованный, я решил пройти между кустами и бросить прозаический взгляд. До кипариса было рукой подать, и луна светила ярко. Вокруг виллы сконцентрировалась вся ночь, вся ее сущность, однако, когда я первый раз посмотрел вверх, испытал не страх, а лишь изумление. Я отказался считать это зрелище сверхъестественным. Я огляделся и нашел опрокинутую табуретку, а потом снова задрал голову и удостоверился: это действительно Марта. 	Она еле покачивалась, бледное лицо застыло в страшной гримасе. "Крепкую веревку взяла", - подумал я. 	И в этот момент я понял: те странные звуки издавала Марта, когда в конвульсиях дергалась на суку.
 	Изабелла была так потрясена, что слегла. Она очень любила Марту и не могла понять, почему бедняжка не поделилась с нею своим горем. Что же толкнуло несчастную девушку на самоубийство? Бросил любовник? И вдобавок она была беременна? Но ведь Изабелла могла помочь. Ребенка и в одиночку вырастить можно, были б деньги. По словам поварихи, Марта последние дни ходила сама не своя и не желала говорить, в чем дело. Не иначе, умом тронулась. 	Прости ее, Господи, ибо не ведала, что творила... 	Я сидел на веранде другой виллы в окружении чемоданов и ждал, когда приедет машина и отвезет меня в город. Алек с Изабеллой, бледные после болезней, сидели за белым чугунным столиком и смотрели на меня. 	- Твоей вины тут нет, - сказал Алек Изабелле. - И нечего себя корить. Остается лишь гадать, почему она так поступила. 	Затем он вышел, сославшись на температуру, но обещал попрощаться со мной. 	- Ах ты бедняжка, - чуть не плача, сказала Изабелла. - Я тебя пригласила оглохнуть, а тут такое горе! 	Я ей не сказал, что в случившемся есть и моя вина. Пробудив тьму, я, сам того не желая, обрек Марту на смерть. Сути этого процесса я не понимал, видел лишь результат, но и этого было достаточно. Не сказал я Изабелле и о том, что дерево джанфия, по-видимому, заболело и его дни сочтены. Гниют листья и цветы, и пахнет уже не сладко, а едко. Это сделали мои вибрации. А может, причина в том, что джанфия попала в фокус моего невезения и сгорела, как спичечная головка в фокусе лупы под солнцем. 	Как бы то ни было, через ту лупу я разглядел врага в самом себе. Да, той могучей силой, что медленно убивала меня, тем мучителем из теней был я сам. И, выведя его на чистую воду, я не избавился от него, нет. Напротив, добавил ему сил. 	- Ах, Марта, Марта, что же ты наделала, глупышка... 	Изабелла заплакала, а я подумал, что это не поможет ни ей, ни Марте. 	Вскоре по пыльной дороге прикатил нарядный красно-белый автомобиль и весело засигналил. Улыбчивый водитель, забирая мой багаж, воскликнул: 	- До чего же прекрасный денек! Ах, до чего же прекрасный денек!
 	Танит Ли - Женщина-Демон 	Tanith Lee. The Demoness (1976)
 	Библиотека Старого Чародея - http://www.oldmaglib.com/
 	Она ждала в высокой башне. 	День заканчивался. Начинался другой. Она ждала. 	Башня была белой, внизу, далеко-далеко, открывалось пространство меловых дюн и виднелось серое море. 	Ее мир был серый, белый, в полутонах, сверкающий, без очертаний. Мир бестелесный и мир абстрактный. И она сама была белой, ее пенное платье, ее ноги, тонкие руки-все белое, как известковые холмы, разбегавшиеся по сторонам от моря. Но ее длинные волосы были красными, кроваво-красными, пурпурными, как извержение магмы из белого мрамора ее кожи. Она не смотрела на свои волосы; неосознанно она боялась их, хотя каждое утро и переплетала их в тугие косы. 	Она ждала, и не так важно, почему она ждала, кого или зачем. 	Она не думала о будущем, не вспоминала о прошлом. У нее не было памяти, или это только так казалось. Она наблюдала за чайками, что кружили в воздушных потоках, издавая пронзительные крики. Каждый день, в положенное время, она выходила из башни и возвращалась туда в другое положенное время, как заведенные часы.
 	Шло время, но время не имело для нее смысла. Это могло быть завтра или вчера, когда она увидела его. 	Он приехал на побережье на рассвете верхом на золотистом коне, мужчина в золотых одеждах. Грива коня как зрелая пшеница, пурпурные поводья с золотыми колокольчиками. Он ослепил ее своим блеском. - Это был рыцарь в доспехах. 	Она почувствовала оживление, когда выглянула вниз с высоты белой башни. - Этого ли человека она ждала? - Он казался крошечным, пылающим термитом, въехавшим в арку. И проснулось эхо, потом его шаги заговорили по ступеням. Она представила, что он рассматривает некоторые вещи, он подходил к ней все ближе. Она обернулась к двери, в какую он сейчас войдет. Ее сердце билось. Бездумно она подняла руки и распустила волосы... 	Он стоял в дверях, разглядывая ее. Ей захотелось, чтобы он улыбнулся, тогда как взгляд его был дерзким. 	- Где Голбрант? - спросил он. 	Она поднесла ладонь к губам и покачала головой. 	- Он, который был здесь. Прошло уже тридцать дней, как он уехал верхом в Креннок-дол. Он, у которого за плечами мир и шрам крест-накрест на лбу... 	Она продолжала качать головой, а ее сердце бешено билось. 	- Голбрант, - повторил он. - Мой брат по клятве, не по крови. Это ему Сестры сказали: "Берегись белой женщины, ждущей смерть на берегу моря". 	Он подошел к ней, схватил ее за волосы и намотал их на свою руку, пока боль не наполнила ее череп. 	- Где Голбрант? - прошипел он. 	Вот как это было для нее: Его глаза показались ей лешими садами. Ей захотелось вытянуть из них аллеи янтарной прохлады и желтые стрелы солнца, она желала воплощения мечты, стремлений, увиденных в глазах, чтобы заполнить мрак и пустоту волей их света. Она была голодна и мучима жаждой его отраженной жизни, как рыба алчет воды, крылья птицы - воздуха. Ее глаза вдыхали и пили, как звери пьют из омута. Она тянула руки к его шее, к тяжелым доспехам, льнула к нему. Он осыпал ее проклятиями, пытаясь освободиться от ее руки и глаз, но не мог. Это было родом приятной смерти в объятиях, в пристальном взгляде. Она топила его в своих глазах и своем теле. Он плыл по течению ее плоти, поток уносил его прочь, и он затерялся в блаженстве, которое она давала ему. Ни одна женщина ни до, ни после этого не могла сравниться с ее сладострастием, предназначенным только для него. Это было потрясение, вмещающее в себя океаны и первоисточники; он силился достигнуть верховья и громко кричал, чтобы прикоснуться к нему. 	Вскоре его тело сияло. Он тонко посмотрел на бледное существо, извивавшееся внизу него, и понял, что жизнь его на исходе. 	Усилием воли он отстранился, чтобы уберечься от страшного алчущего блеска глаз. 	- Итак, то, что говорят о тебе, это правда, белая женщина - пробормотал он в ледяном гневе. - Ты поглощаешь знания и разум взглядом и чревом. Да, я почувствовал, как они покидали меня: еще немного, и я стал бы пустым, как кость, попавшая в зубы волка. Ты также поступила с Голбрантом? 	Мрачный, тусклый, погаснувший его взгляд блуждал. Она лежала на полу. Она не понимала. В темном уголке ее сознания теплилась память, слабая как сновиденье, о темноволосом мужчине на гнедом коне, с лирой за плечами, девичьим лицом и неровным крестом над глазами. Она припоминала, что также ждала его, потом он пришел, минуя долгие комнаты, поднимаясь по лестнице башни. Но он не успел уклониться и его свет и разум перешли к ней. Она посмотрела на мужчину, которым едва не овладела. Не было ни шока, ни паники, ни отвращения. 	- Он умер. - Ее единственные слова. 	Золотоволосый рыцарь обнажил меч, замахнулся, чтобы снести с плеч ненавистную голову, но не в обычаях воинов Креннок-дола было поднимать руку на женщину, каким бы сильным не являлся их гнев. Он остановился, и спустя мгновение, вложил меч в ножны. 	- Живи, вампир, - сказал он. - Но никогда впредь не имей дела с мужчинами и не лишай их разума, иначе быть твоей голове на колу... 	Для нее это не имело смысла; она была не совсем, не вполне человеком, людские законы и ценности находились для нее по ту сторону мира. Она молча смотрела на него, она уже любила его, потому что он сумел вырваться и больше не нуждался в ней. 	Он переходил из комнаты в комнату, разыскивая своего брата Голбранта, но Голбрант упал в море с высокой башни. Волны подхватили тело, как болотные склизкие псы, чайки и хищные рыбы терзали его так, что кроме золотой лиры, теперь зеленой в морской воде, ничего не осталось от него. 	Пока воин искал, женщина неотступно следовала за ним. Она не могла сказать, куда делся Голбрант, потому как не могла вспомнить. Она смотрела ему в спину, заглядывала в лицо, когда он оборачивался. Ее любовь была всепоглощающей. 	Но он оттолкнул ее и сбежал вниз по ступеням башни. Во дворе оседлал коня и уехал вдоль известковых дюн по морской дороге. 	Три дня она бродила по башне. Она не прибирала своих длинных, дивных волос. Она не выходила по утрам на белесое взморье. Она перестала ждать. Голбрант и другие, которые затонули, словно корабли, в ее смертельных объятиях, потеряли волю и разум в ее чреве, в ее глазах, остались забытыми, а его, гневного воина на золотогривом коне, с узкими глазами, с льняными волосами, с ненавистным его уходом, она помнила. 	На четвертый день, спустившись по лестнице, она вышла из башни и двинулась по приморской дороге вслед за ним. Раньше не было желаний даже выйти на свет, теперь появилась чужда. 	Ветер разогнал серые тучи, солнце и ее развевающиеся волосы были двумя яркими пятнами пурпура в той бесцветной земле, которую она оставляла. 	Несколько дней пути изменили краски местности. Взамен белого пришли черные. По темному небу катили грозовые тучи. Ее ноги покраснели, острые края камней впивались в них, подобно змеям. Она была одной из тех, кто не нуждается в отдыхе и потому шла, не останавливаясь день и ночь. Она держалась следов, оставленных копытами коня; иногда они пропадали. То тут, то там она находила клочья его плаща, вырванные, должно быть, кустами ежевики, или подходила к остывшей золе костровища, погружала в нее пальцы и пробовала пепел кончиком языка. 	Над головой светила луна, казавшаяся почти прозрачной. У воды, над голубоватым костром хлопотала старая ведьма, помешивая варево в закопченном котле смерти. Она куталась во что-то черное, отчего были видны лишь точечки глаз и тощие костлявые руки. Заметив белую женщину, она закричала: 	- В Креннок-дол ведет эта дорога! 	Затем колдунья бросила свое варево, поднялась к ней на берег и ткнула руку в воду. 	- Нет пути для тебя на ту сторону. Мост разрушен. Он знал, что ты пойдешь за ним. Он испуган. Я дала ему амулет, который не принесет добра. Взгляни на себя, алчущую! Это ли есть твоя любовь?! Разве не ты лишила жизни его сводного брата Голбранта?-Старуха мрачно хихикнула. 	Но белая женщина брела вдоль берега, отыскивая место для переправы. И оно там было, видное всякому, только не ей. Колдунья побежала за ней, подпрыгивая как горный козел, и черные рожки на ее голове недвусмысленно указывали на ее происхождение. Колдунья коснулась плеча белой женщины. 	- Ты хотя бы знаешь его имя? Коли не боишься, ступай в воду, река вынесет. Долгие поиски у тебя впереди, но когда найдешь его, он будет твоим. Только помни о цене, которую он заплатит за это. Он лишится разума, хотя что тебе до того - ты ведь убережешь его от высоких скал и погибели. Словно младенец и мужчина в одном человеке, и так всегда, на веки вечные. 	Она слушала. На краю обрыва колдунья прошептала: 	- Если выпустишь его, станешь прахом. Помни! - и толкнула ее вниз к воде. Белая женщина не чувствовала страха. Волосы и платье держали ее на поверхности воды. Река несла всю ночь под голубым куполом звезд, река влекла ее между холмами серебряной нитью, а ближе к рассвету выбросила на берег.
 	Наутро шесть или семь рыбаков ее нашли. Они решили, что она самоубийца, и истово крестились, пока один из них бегал за священником; затем она очнулась и кинулась прочь от них... 	Земли Креннока - это земли живого оазиса между мертвыми пустошами севера, юга, запада и востока. На вершине зеленого холма стоит дом короля. Двести мраморных колонн поддерживают кровлю в огромной королевской зале. Повсюду журчат фонтаны. Деревья ломятся от круглых плодов, зреющих под желтым небом. Это место называют Креннок-долом. В больших бронзовых воротах висит колокол величиной с доброго воина, а его язык размером с девочку лет десяти. 	Она не собиралась звонить в колокол, для этого был нужен высокий мужчина на рослом коне. Она стала бить руками и ногами по бронзовой обшивке двери. 	В королевстве существовал закон, согласно какому, путника, пришедшего в поисках милости, справедливости или с какой иной просьбой, король, по крайней мере, выслушивал его. Поэтому вышедший на стук привратник впустил ее, и был удивлен мокрыми волосами и платьем, оставляющим за собой след черных речных водорослей. 	Она поднялась по широкой лестнице в зал с колоннами. Король и его воины недавно вернувшись с заутрени, закусывали и выпивали. Сам король восседал в высоком золоченом кресле, как сидел здесь и три дня назад, когда в зал вошел воин, примчавшийся со стороны моря. Король поднялся тогда, чтобы приветствовать его - он любил этого воина несколько больше остальных, хотя, возможно, теперь предпочел бы увидеть Голбранта вместо Алондора, кто стоял перед ним, и которого женщины за глаза называли Золотым. 	Алондор отстранился от владыки. 	- На мне лежит проклятие, - сказал он. - Не дай Бог, я передам его вам, как заразу. 	Он рассказал королю о гибели Голбранта. Он напомнил о Сестрах, пяти темных ворожеях, за пять месяцев до гибели Голбранта явились в Креннок-дол поведать пророчество о смерти пяти войнов. Когда он говорил о женщине в башне и о том, что с ней сделал, его лицо заливала краска стыда. Позже он исповедался у священника. Священник долго молился за Алондора.
 	... Она за ним. Шла безжалостная зима, со своим холодным белым желанием. Окажись Алондор снова в ее объятиях, у него не достало бы сил бежать. Побежденная, она заманит его в ловушку, лишит разума и жизни: такова мрачная магия сексуального вампиризма, древнейшего и наиболее ужасного из всех проявлений демонов в мире. 	За день до ее прихода Алондор поспешно скрылся из Креннок-дола. 	Она стояла в королевском зале, и искала его глазами, а ее сердце неистово билось. Она увидела, что его нет. Затем, забыв о боли, помятуя только о нем, она повернулась, чтобы выйти из королевского дома той же дорогой, что и вошла. 	Король и трое подоспевших воинов встали у нее на пути. Они подняли мечи, чтобы свершилось возмездие, но снова старый позор сковал их руки. - Они никогда не убивали женщины. - Она молча прошла мимо воинов и короля. 	- Идите за ней! - воскликнул король. - Сделайте то, что должен был сделать Алондор. Помните, она не женщина! 	Воины выбежали за ней из залы. На лестнице один из них. заглянул ей в лицо и отпрянул в ужасе; ничего не смог сделать. Другой - настиг ее на нижних ступенях, обошел, замахнулся мечом, но в последнее мгновенье она показалась ему жалкой бедной умалишенной. 	"Здесь какая-то ошибка!" - вскрикнул воин и пропустил женщину. 	Третий кинулся к лошади и помчался за женщиной. Воину показалось, что он на охоте; он слышал призывный лай собак и видел мелькание белой лани, скачущей вниз с зеленого холма. Подъехав достаточно близко, воин поднял ее на коня и, держа одной рукой безвольное тело, повернул поводья к лесу. Там он опустил ее на землю и бросился поверх нее, сраженный внезапным исступлением похоти. Мечом, которым воин боролся с жертвой, был пенис, и вскоре она выскользнула из-под него, а днем позже королевские слуги нашли бесноватого сумасшедшего, зовущего охотничьих псов между деревьями...
 	Она шла около года. Весь год Алондор бежал впереди нее. Он стал наемником, продающим свое боевое искусство королям, чьи войны казались ему справедливыми. Но он никогда не оставался долго на одном месте. Его преследовали сны, полные страха и вожделения, и в них был его брат Голбрант. 	Сменялись времена года. Алые листья застревали в ее волосах, падали под ее покрытые рубцами, натруженные ноги, осыпали поля сражений, по которым он проезжал. Выпал и сошел снег, кончился период дождей и промозглых туманов. За землю Креннока, в серой безжизненной пустыне, с чахлыми ползущими деревцами - он бежал; она догоняла, ведомая чутьем и желанием, видя и слыша только его. 	В бесплодных равнинах севера он достиг, наконец, владений отшельника короля, чье жилище было темным и мрачным, как скалы вокруг него. Он постучался в ворота, ослабший от ран, полученных в сражениях. Он по-прежнему имел ту же внешность, мужчины, на которого смотрят, но в его золотых волосах уже заблистали серебристые локоны, а взгляд обратился в глубину его души, как у слепого или человека, одержимого бесами. Таким было наказание за тот ненанесенный им в башне удар. 	В зале, где плясали тени от факелов, Алондор разговаривал с хозяином замка, когда появился звенящий шум и вошел в его голову. Краем глаза воин увидел бледную тень, открывавшую двери. Узкое белое лицо на беленых плечах и кроваво-красная пелена, обрамлявшая шею. Он решил, что она нашла его. С ним случилось нечто вроде обморока, который есть последний приют перед смертью. 	Но в дверях была не та женщина, о ком он думал. То заглядывала дочь хозяина Сандра, накинувшая поверх головы пурпурную шаль. Она была хороша, как икона. Кожа мраморно-белая, а алые губы и темные волосы, как у Голбранта, когда он с лирой за спиной возвращался в Креннок-дол. Сандра, и в правду, могла оказаться сестрою Голбранта, ибо имела с ним поразительное сходство, хотя ничего и не знала о воинах с поросших зеленью холмов. Она практиковала свой собственный способ ожидания. И когда Сандра увидела Алондора с кошмарами в глазах, она тоже почувствовала возбуждение. Если бы он надумал в то время завоевать ее любовь, он не нашел бы ничего лучшего, как рухнуть подкошенным в нескольких ярдах от ее ног. 	Она взяла на себя роль заботиться о нем, и до самого конца не находила свой труд утомительным. Открыв глаза и увидев ее, он ощутил, как жизнь возвращается к нему новой ненаписанной страницей. 	Любовь между ними росла также быстро, как растет ребенок. 	Наступила весна, и одна из ночей застала их вместе в его спальне. Сандра принесла с собой свежесть, но Алондор уже знал блаженство демонов, и его умиляло то, что с Сандрой наслаждение не казалось столь нестерпимым... 	Ближе к рассвету Алондор поцеловал Сандру и сказал: 	- Завтра, Шани, я покину тебя, я должен уйти отсюда. 	Ее глаза наполнились слезами. 	- Нет, - с грустью улыбнулся он, - не поэтому. На мне проклятие. За мной гонятся. Если я останусь... 	- Тогда я пойду с тобой. 	- Нет! - Что за дар любви от меня твоей сладости, Сандра, если я обреку тебя странствовать бездомной моими путями? - Лицо Алондора побледнело и он с трудом выдавил из себя. - Я пойду... 	Да, Сандра была нежной, но это нисколько не мешало ей быть сильной, как и всякой девочке из северных земель. Она схватила Алондора за руку и потребовала от него всей правды, настаивая снова и снова, пока он не отторг ее и не рассказал всего... 	- Пусть она приходит, - прошептала Сандра. Ее глаза загорелись. 	Он слишком устал. Год отнял у него все силы. Он остался, ибо женская защита показалась ему надежней, чем любой меч или щит в далеком мире.
 	Шли дни. Зиму сменила весна. Птицы вили гнезда на уступах скал и кровлях жилищ. Алондор поступил на службу к хозяину. Он сражался за него и вернулся с головами убитых. Пир в его честь затянулся до ночи, но несмотря на вино и мясо, он чувствовал в себе усиливавшийся озноб. 	Алондор ходил из угла в угол запертой комнаты. Сандра спала. Луна цвета пожелтевшей кости явилась поздно. Он смотрел вдоль мощеной дороги и видел нечто белое, стоявшее там, с развевающимися за спиной пурпурными волосами, с длинными тонкими руками. Она не изменила одежду; ее белое платье висело на ней клочьями савана, ноги были покрыты рубцами. Ее лицо было обращено вверх в звериной тоске; ее глаза, как омут, отражали один его образ. Ее любовь оставалась всепоглощающей. Она съела бы его, если бы смогла. 	Алондор преклонил колени и начал шептать молитву, но вместо слов ему на ум шел только образ белой женщины. 	Она перешла дорогу. Алондор видел, как женщина ступает в ворота подобно белому дыму. Он слышал ее шаги по ступеням. 	Отворилась дверь... 	Сандра проснулась и села на постели. Она посмотрела на Алондора застывшего в молитве; слова к богу все тише и тише слетали с его губ. 	Сандра ощутила ужас. - Та была здесь. 	В это мгновенье он поднялся на ноги. Молитва разом иссякла. Перед ней был человек, лишившийся всего - за исключением той единственной вещи, которая звала и притягивала его. Будто робот Алондор повернулся, пересек комнату и вышел. Он шел бодро. Алчущий и заколдованный чарами белой женщины, Алондор бездумно шел к ней, ждущей его внизу лестницы. 	Когда он шагнул на ступени, Сандра вскочила с постели. Если Алондор выглядел загоревшимся и оживленным, то она казалась его смертью. Сандра, схватила меч, оставленный им, и пошла, дрожа, крадучись, как кошка вслед за ним. 	Она, женщина из высокой башни на морском берегу, была в доме. Она ждала в коридоре, чувствуя, что сейчас он, наконец, придет к ней. Ее сердце колотилось. Она подняла руки, чтобы распустить волосы, но найдя их свободными, опустила руки. Ей казалось, что она в башне, хотя это не имело значения для нее. Ей чудилось, что она слышит гул моря, несущего волны на взморье; возможно, это была пульсация ее собственной крови, страсть тела, выплеснувшаяся наружу. Вскрикнула чайка, но еще оставалась ступенька под его ногой. Он повернул за угол и открылся для нее. Тепло и радость наполнили ее, как пустой сосуд, которым она была. Она протянула руки, и он вновь пожелал войти в нее. Он забыл. 	Но Сандра уже стояла позади него, держа в руках меч. Она также обладала знанием древнейших способов безотказной магии. И в тот миг, когда Алондор шагнул навстречу своей смерти, Сандра встала между ними. Она подняла тяжелый меч и взмахнула им, словно он был сухим стеблем травы. Она ничего не знала о воинах Креннок-дола, о рыцарстве мужчин, не причинявших зла существу, имеющему грудь и лоно, существу, которое они называли женщиной. За все, что она считала для себя дорогим и священным, она нанесла лишь страстный удар. То, что почувствовала женщина с берега моря, было долгой бесцветной болью, затем долгой пурпурной. Ее голова упала с плеч, но ее агония длилась многие века. По пришествии этой вечности она легла оглушенная, бессловесная, ослепленная, расчлененная... Она узнала, что значит быть сонмом разрозненных частиц, и в то же время оставаться целой. 	Сандра в страхе отступила за спину Алондора, и он поддержал ее, пробуждаясь после транса В эту минуту она превратилась Голбрантом, его клятвенным братом, который поднялся живым со дна моря, темноволосый, с золотой лирой за плечами, и нанес свой знаменитый удар, какой и не подумал применить в башне. Таким образом, Сандра окончательно завоевала его любовь. 	Они держались вместе, а белая женщина чувствовала себя в стороне лепестками раскрывшейся розы. Она просыпалась на их лица, словно белая пудра. Она стала прахом, как обещал ей сам сатана в облике ведьмы в голубом лунном свете. 	Пыль кружилась. Крупицы рассеивались на частицы, миллионы становились миллионами миллионов. Вскоре она уже была невидимой для глаз. 	Однако, она сознавала. В каждой клеточке, в каждом ничтожном атоме ее голод продолжался и упорствовал. 	Теперь она была рассыпана в пространстве, бесконечное множество мест притягивало и отбрасывало ее. Она оказалась во всем, ее голод повсюду. 	Много позже Алондор и Сандра станут прахом, но они не развеются как она по миру. У нее нет имени. Она в каждом движении, сновидении, мысли. Она все и ничто. Она по-прежнему ждет и будет ждать вечность на каждой пяди земли. 	Незнакомцы приходят, поднимаются и спускаются невредимые по ступеням белой башни. Чайки строят гнезда в развалинах. В один из дней каждый камень обрушится мелкими камешками на всем протяжении известковых дюн. Однажды также рухнут скалы. После них, земля. Море отступит и истощится, небо упадет, а звезды исчезнут. И в этом окончательном или промежуточном мраке она останется. По-прежнему ожидая. 	Жаль ее.
 Танит Ли Забытый колодец миров
 	Мир был плоским, солнце опускалось за его край, тонуло в суше и море, оставляя только кораллово-красную полоску. В вышине божественная свинья рожала звезды, одна за другой они скользили по вечернему небосклону и оседали, чтобы спокойно мерцать до зари. Внизу лежал город, знаменитый тем, что его юность растянулась почти на триста лет. А над городом стояла женщина, стояла с таким видом, будто все на свете - город, небо, звезды, весь мир - лежит на серебряной сети, которую она держала в изящных руках. 	Больше месяца назад по воле звезды Сотис случилась Ночь Страстей, река вышла из берегов. Теперь с суши доносился болотный запах выброшенных рекой удобрений, смешиваясь с чистыми ароматами моря. По всей Александрии дымили очаги и светильники, воздух до отказа был насыщен сладким благоуханием лотоса, запахами пряностей и жареной рыбы, запахами человеческой жизни. Вдали, в море, высится Фарос, полыхал его маяк. Городские дома тоже зажгли яркие, как горящие угли, глаза-окна, и на берегу, на огромной усыпальнице покорителя вселенной Александра, затеплился желтый сигнальный огонек, ни дать ни взять неприкаянная душа на белой пристани. 	На все на это смотрела женщина. Смотрела так, будто увидела Александрию впервые. Будто впервые увидела небо и звезды. 	По лестнице на крышу поднялся слуга. Поклонился женщине на греческий манер. И обратился к ней на эллинском - языке этого дворца. 	- Королева, оракул ждет внизу. 	- Хорошо. 	Она удостоила взглядом слугу, и он отошел. Лампа, горящая на крыше, осветила ее целиком. Она была немолода - под сорок, - но держалась царственно. Имя этой женщины из рода знаменитых монархов говорило само за себя - Клеопатра. Возможно, сам прославленный Александр был ее дальним родственником. Его красота вошла в легенду. Ее - тоже. 	У нее были длинные черные вьющиеся волосы. По утверждениям некоторых современников, глаза Клеопатры были темно-синими, как у знаменитой жены Аменхотепа III. Впрочем, Клеопатра была гречанкой; если и текла в ее жилах египетская кровь, придворные об этом умалчивали. 	Эллин Александр без памяти влюбился в Восток, а Клеопатра, дочь его единоутробного брата Птолемея, кажется, влюбилась в страну Хем. Она носила одежды греческого покроя, но легкие и простые, как у египтян. А драгоценности, сверкавшие на ее руках, некогда украшали персты жен фараонов. На ее челе полыхала под солнцем золотая змея, порождение духа Черной Земли, а на груди чуть ниже горла лежал изумрудный скарабей, самый мощный амулет хемской магии. 	Где-то в отдалении раздался взрыв мужского смеха. Клеопатра опустила голову. Ее прекрасные глаза были непроницаемы. Какое-то мгновение казалось, будто она недоуменно вслушивается в голоса. Но она прекрасно знала, откуда доносятся эти звуки - первые крики гостей, подгулявших на вечерней пирушке у ее любовника. Там, в украшенной фресками комнате, он и его офицеры возлежали на кушетках, а перед ними танцевали египетские девушки, нагие по пояс, как цветы. Рекой лилось красное римское вино и коричневое египетское пиво. Разгоряченные и захмелевшие воины похвалялись друг перед другом, наперебой суля разгромить врагов и захватить их земли - только в этом они видят свое предназначение. Возможно, ночью любовник придет в постель Клеопатры, и, хотя от него будет пахнуть благовониями рабынь, царица отдаст ему свое тело, заключит в объятия, утешит, как разбуженного кошмаром младенца. Она воздаст хвалу его доблести и воинскому искусству, напомнит, как влюбилась в него с первого взгляда, когда он - римский солдат - прибыл в Хем и даже не посмотрел в ее сторону. Он уснет у нее на груди, а едва над городом и рекой поднимется рассвет, Клеопатра увидит в золотистых кудрях серебряные пряди. Забываясь в пьяном сне, он всегда выглядел ребенком. Хотя, помнится, даже в молодые годы он не казался таким мальчишкой. Она родила Антонию сына и дочь, но теперь он сам - ее дитя. Для правителей старого Египта инцест был в порядке вещей. Подобно древним правителям, Клеопатра и Антоний возлежали на одном любовном ложе. Она стала его матерью, обнимала и баюкала его, точь-в-точь как няньки обнимали и баюкали двух ее родных сыновей. 	Разве Юлий не был таким же? Юлий Цезарь, единственный монарх, признанный римлянами? 	Поначалу с ним все было по-другому. Юлий для нее был скорее отцом. Заниматься любовью с отцом - тоже инцест. Издерганный, затравленный, Цезарь замкнулся в чертоге своего разума, в стране мыслей или грез. Он был умнее Антония, а может, и храбрее, но и он лежал, трепеща, на груди Клеопатры. Он тоже стал ее ребенком. А ее сын - маленький сын Юлия - казался в сравнении с ним настоящим храбрецом, когда стоял, запрокинув голову и воздев деревянный позолоченный меч. Впрочем, среди детей всегда полно отчаянных смельчаков. Они еще не знают, что такое страх и что чувствует человек, когда клинок пронзает ему сердце. Юлий ждал удара в спину и дождался, а Антоний? Извлечет ли из этого урок? 	Клеопатра снова окинула взором крыши городских домов. Греческих домов. Увидела библиотеку, сгоревшую по вине Юлия. Теперь там хранится искупительный дар Антония - около двух тысяч свитков. Ирония судьбы: Юлий Цезарь читал запоем и даже сам написал исторические труды, а Антоний к книгам равнодушен. 	Клеопатра повернулась к лестнице. 	Она - мать. На городских улицах редко встретишь женщину старше ее на четыре или пять лет. Но Клеопатра была отважна, как мечтающий о воинской славе мальчишка. 	Царица знала, что такое боль и опасность, знала, как ранит меч. Ее отвага происходила не из невежества, а из гордости. 	Она шла в сиянии масляных ламп, и темные глаза вспыхивали, как огни Фаросского маяка, одного из чудес света. В них и правда была синева.
 	Ходили слухи, будто ее доставили к Цезарю тайком, завернув в ковер. Но это не правда. 	Легенду сочинил город, где всегда хватало выдумщиков. Впрочем, какая разница? Когда Юлий увидел ее лицо с длинным, как у львицы, носом и большими глазами, увидел юное стройное тело, он был покорен. 	Зато в основе знаменитой легенды о корабле лежат реальные события. Позже на этом корабле царица отправилась искать Антония - он потребовал, чтобы владычица Египта явилась к нему. Сначала Клеопатра отказалась, заявив, что не может покинуть египетскую землю. Но потом решила, что корабль сделан из египетских материалов, значит, это частица Египта. Однако сойти с него не пожелала, и тогда Антоний, привлеченный алыми и пурпурными тирскими парусами и флагами и полуголыми девушками, сидящими за щедро позолоченными веслами, причесанный, красивый, смеющийся и любезный, сам поднялся по сходням, чтобы отужинать с Клеопатрой. Она вышла навстречу в наряде Афродиты, греческой богини любви. Волосы были распущены и густо усажены цветами, одежды просвечивали. Александрийцы твердили, что в ту ночь она добавила в его вино снадобье, разжигающее любовную страсть, но это, конечно, пустая сплетня. Ни в чем подобном Клеопатра не нуждалась, ее смуглая кожа, запах волос, завораживающие глаза и спелые губы разили мужчин наповал. Марк Антоний, в точности как Юлий Цезарь, был готов взять ее силой и даже убить. Вместо этого он покорился ее чарам. 	Победы над мужчинами давались ей легко. И в любовной борьбе, и в схватках за власть она всегда одерживала верх. И теперь ей казалось, что она, побеждая, отнимает у них силу, оставляет только пустые оболочки, которые подолгу не живут. 	Она спустилась на несколько лестничных маршей и оказалась в красноватой мгле дворцового подземелья. На стенах мерцали лампы, свисая на бронзовых цепях. Временами, приостанавливаясь, она слышала плеск воды. Под Александрией лежали огромные резервуары, их содержимого хватило бы на год осады. Она слышала музыку подземных вод. 	Египту снова угрожал Рим, чудовищный колосс, порождение волчицы. И как в былые времена, с каждым днем враг был все ближе. Его звали Октавиан. Он хотел убить Антония, своего давнего соперника. Мечтал избавиться и от Клеопатры. 	Такое в жизни царицы уже бывало. Но оракул, заглянув в душу ее нового недруга, Октавиана, сказал, что этот человек вытесан из камня. Женскими чарами его не одолеть. Нет, она выйдет к нему как воительница, выйдет вместе с Антонием. Она убьет Октавиана, и тогда Египет, а может быть, и ее любовь останутся живы. 	Клеопатре вспомнилось, как днем на нагретой солнцем террасе пела, играя на лире, девушка. Пела египетскую песню. 	- О, мой брат! Когда я тебя вижу, будто солнце садится в мой сад. О, мой брат! Давно ли я встречалась с тобою? 	Пахло алыми розами - их в Египет привозили персы Но Клеопатра думала не о розах, а о том, как собираются в море два флота, Октавиана и Антония, ее повелителя, ее "брата". К Антонию подходят ее восточные корабли, украшенные лазурью и золотом. Она поплывет вместе с ним на своем флагмане. Она наденет боевую корону фараонов. На носу корабля будут куриться благовония в честь римского бога Марса и египетской богини Мут. 	Снова и снова говорила она Антонию: 	- Я люблю тебя. 	Это уже напоминало рефрен песни той девушки. 	- Я люблю его. Мы должны быть сильны. Мы должны победить. 	Ей нужны силы двоих. Не простых людей, а воинов. Героев. 	И этим вечером, пока Антоний возлежал, отдавая должное яствам, напиткам и плясуньям, она, Клеопатра, спустилась в сухой подземный колодец. Стены там были из гранита. Она дотронулась до камня, и отошел блок. Открылся потайной ход в широкую комнату с закругленными углами и обилием теней; в центре, как драгоценный камень посреди черного озера, сверкал огонь на алтаре. 	Позади Клеопатры скользнул на прежнее место гранитный блок. К ней приблизились две девушки, безмолвные, словно обитатели загробного мира - истинного мира. Верные наперсницы - гречанка Хармион и персиянка Ираш. Эти девушки выросли у Клеопатры на глазах, но теперь она их едва узнала. Служанки побледнели от страха. 	Они распустили завязки ее платья, сняли поясок и отошли. Одеяние упало, и царица осталась нагой в тусклом свете подземелья. 	Прежде чем эти девушки поступили к ней на службу, их подвергли обучению. По-разному: 	Хармион корили за ошибки и награждали за успехи, Ираш жестоко били кнутом. Теперь они стали идеальными рабынями, они верили, что влюблены в царицу Клеопатру. Ведь она прекрасна и могущественна и не бьет их. И в ее дворце они жили, как в раю. 	Неужели этого достаточно, чтобы полюбить? 	Хармион, не такая робкая, как ее подруга, набрала в легкие воздуха, чтобы шепотом обратиться к царице. Но та насупила брови, и девушка испуганно закусила верхнюю губу. Сейчас нужна была тишина, ибо настал час хеки, магии Хема. 	Служанки отошли, и обнаженная, в одних украшениях, Клеопатра двинулась к алмазу света. Прожитые лета и трехкратные роды не лишили ее красоты, поступь осталась грациозной и уверенной. Жизнь - сурова, но с Клеопатрой она сражалась достойным оружием. Не болезнями и не тучностью - она лишь отняла у царицы нечто безымянное, но эту потерю можно восполнить. 	Царица приблизилась к алтарю - столу из гладкого камня. Он, подобно воде, отражал свет. За огнем, сверкавшим на столе, она увидела трех жрецов - евнухов в белых килтах, а перед ними - оракула, высокого, худого, бритоголового. Нагого, как и она. 	- Кто здесь? - спросил чародей на египетском. 	Как и все Птолемеи, Клеопатра освоила этот язык еще в детские годы. 	- Клеопатра. 	- Кто такая Клеопатра? 	- Я из потомков Александра. Волею всех богов царица Хема. 	- Чего желает царица? 	- Победы над врагами. Для себя и для моего господина Марка Антония, известного под именем Гелий, то есть Солнце. 	- О царица, совершила ли ты необходимые обряды? 	- Да. 	- С этого мгновения и пока не погаснет огонь, все, что, будет здесь сказано, да будет правдой. - Оракул поднял руку, и в ней появилась черная змея. Она извивалась и шипела, потом она медленно вытянулась и превратилась в длинную палку эбенового дерева, в магический жезл. 	- Я обращаюсь с мольбой к Главе Богов, - произнесла Клеопатра. - А еще к той, кто является в образе Исиды, богини неба и земли, и греческой Афродиты. 	- А я взываю к богу Усиру - властителю западных стран, к Pa - олицетворению жизни, к Сутеху - покровителю дельты, зева океана. 	Конец волшебной палочки занялся пламенем, огонь на алтаре приобрел алый цвет. Приблизился один из евнухов с белым ребенком на руках. Увитое гирляндами дитя было одурманено сладким вином и не издало над алтарем ни звука. Евнух покачал его, баюкая, а затем перерезал яремную вену. Похоже, ребенок не почувствовал боли. Кровь его потекла струйкой алых чернил, и он уснул навсегда. 	Оракул воздел руки, открыв глазам Клеопатры тайные знаки под мышками, и безмолвно воззвал к богам. Она терпеливо и хладнокровно ждала, в широко раскрытых глазах плясали отблески. Усир - это Осирис, Ра - Юпитер-Амон, а Су-тех - Тифон, или Сет, в чьих земных владениях стоит Александрия. Царица вправе обращаться к богам своей страны, и она их не боялась. Она была готова ко всему. 	Только человеческим существам удавалось вызывать у нее страх, но она никогда не выдавала его. 	Над огнями и кровью сгустилось облачко. Розовое, зловещее. В нем извивались, из него выныривали молнии. 	Клеопатра подняла руки ладонями кверху и произнесла заклинание-молитву, которое выучила за три дня купаний и поста. Антонию она солгала, что у нее месячные и ей необходимо уединение. 	"Между смертью и смертью, между жизнью и жизнью, здесь, над рекою мира, стою я". 	Она слышала свой голос. Слова были прозрачны, как осколки хрусталя. На запястьях тлели кораллы, жемчуг, бирюза и ярко-синий фаянс. Как на кукле. 	"Я плыву между землею и небом, меня несет ветер жизни. Как же я мала и ничтожна! Есть ли смысл тревожиться или бороться? Что толку просить того, чего не бывает? Дайте же мне покой. Позвольте скользить по стрежню реки к морю Ночи". 	Но голос мага прервал ее раздумья. 	- Великая Исида, она же Исет, звезда, стоящая в лодке луны. Великий Усир-Осирис, зеленый росток папируса, рвущийся ввысь из черного ила, внемли мне! Внемли сей миг! 	За обнаженным пророком и тремя его помощниками Клеопатра смутно различила семь закутанных в вуали женщин. Возможно, это было всего лишь сотканное из дыма видение. Голову каждой женщины венчали полумесяц и россыпь звезд. Судьбы Египта! 	Свою судьбу Клеопатра знала с детства, знала, но позабыла. Она не умрет от старости, так ей сказали боги. Она покончит с собой, чтобы спастись, и не только из-за войны. Ее сестра, брат... Разве не всегда цена смерти - смерть? 	Оракул бросил в огонь на алтаре щепотку порошка, пламя распахнулось, подскочило. Клеопатра глянула вниз, словно с горной вершины, и увидела темно-синее море, а на нем - корабли, маленькие, как стружки, но многочисленные. Трепетали паруса, точно крылышки насекомых. Некоторые суда горели, некоторые тонули. Она разглядела мерцание крошечных весел и обитых медью таранов, падающими звездами полыхали в небе снаряды баллист. Шла битва. 	Она все еще читала молитву, заглушая шум боя, и теперь оракул подхватывал слетающие с ее уст слова, и они сверкали, обретали форму в тенях и светящемся воздухе. 	Золотая рыба. Сокрушающий меч. Серебряные птицы победы В голове Клеопатры шорохом пера прозвучал божественный ответ. На греческом. С иронией. 	"Возьми, что хочешь. Оно будет твоим". 	Клеопатра шагнула назад. 	- Я построю храм, - сказала она. - В честь этой победы. Кену - награда победителям. Он не уступит Фаросу и усыпальнице моего предка. Он тоже будет чудом света. 	Она говорила на египетском. Почтительно. 	Клеопатра дотронулась до зеленого амулета на груди и отдернула руку. Подумала, что останется ожог. 	Картина в огне померкла, зато в вышине задвигалось что-то огромное, и она услышала звуки систра - священного инструмента Исиды и Хатор. 	- Я, царица, буду твоей рабыней навсегда. Но это была риторика. Она не думала, что египетские боги потребуют сдержать слово. 	Пророк опустил эбеновый жезл, и тот, коснувшись алтаря, снова превратился в черную змею. Клеопатра протянула руку, взяла гада, прижала к своей груди. Тот зашевелился. Дети вот так же терлись, хотя она не кормила их грудью, это делали рабыни. Затем змея исчезла, на ее месте лежал кусок черного персидского шелка. Погас огонь, в комнате царили неподвижность и чудовищная жара. Царица обливалась потом, по обнаженному телу оракула тоже катились крупные капли. У Клеопатры все плыло перед глазами, кружилась голова, в сердце возникла необъяснимая и мучительная пустота - так было, когда она родила Антонию двух детей. А теперь она родила чары. Да, колдовство вышло из ее тела. Оно уже существует в реальности, мерцает на скрижали судьбы огненным словом "победа". 	Хармион накинула платье Клеопатре на плечи. Ираш держалась в сторонке, обмирая от страха и восторга, ей не хотелось во всем этом участвовать, хотелось только смотреть и благоговеть.
 	Клеопатра лежала, глядя на шеспа, или сфинкса, отлитого из самого драгоценного металла - серебра. Шесп покоился рядом с ложем царицы на алебастровом постаменте. Египетские сфинксы не задавали загадок и не карали за ошибочные ответы. Не были они и женщинами, как греческие. 	Клеопатра лежала на спине, волосы разметались по ее телу и шелку, пятки соприкасались, руки прижимались к бокам. Наверное, так она будет лежать и на смертном одре, но до этого еще далеко. 	Царица выкупалась, служанки умастили и надушили ее, облачили в египетский биссос. Она подкрепилась фруктами и хлебом, выпила бутылочку южного розового вина. Где-то очень тихо играла музыка. Она чувствовала, как дышит во сне ее город. 	Какая мирная ночь! Столько дней суматошной подготовки к войне, и вдруг такое затишье. 	Даже снизу, из слоновьих стойл, не доносится ни звука. 	Она заслужила покой. Она сделала все, что могла. Боги выслушали ее и благословили. Они помогут. Осталось самое простое - дожидаться победы, а еще - шептать утешительные слова любовнику. Антонию. Со всем этим она справится легко. 	Но какая пустота в сердце... Как всякий раз после трудных родов. 	Сейчас в ее чреве нет младенца, потуги и боль позади. Дело сделано. Что же дальше? 	Она ненадолго уснула, а может быть, потеряла сознание. Открыла глаза и увидела, что светильники вот-вот погаснут, и поняла: он уже здесь. Пришел незваным, как всегда. Ведь он ее муж, ее царь. Она повернула голову на подушке и посмотрела в соседнюю, лучше освещенную, комнату за занавеской. И как будто увидела его силуэт. Антоний. 	Как он красив! А был еще красивее, но неумолимые годы, естественно, взяли свое. Она вспомнила, как он смотрел ей в глаза на том египетском корабле. Она была одета Афродитой, а он - прекрасен, как римский бог войны Марс. С золотистыми кудрями, загорелый, и пахло от него сильным, здоровым мужчиной. Она глядела в очи Антония и видела собственное отражение. Было ли в них что-нибудь еще? Наверняка было. 	Как безмятежна ночь... Странно. Ни звука. Смолкла даже музыка, даже еле ощутимый трепет огней в лампадах. Зато она слышит плеск воды - как в подземном резервуаре. Наверное, это обман слуха. Иногда ей чудилось, будто в эту комнату долетают звуки моря. 	С тринадцати лет она не слышала шепот моря у себя во дворце. 	- Антоний, - позвала она. 	За занавеской появилась тень, а на лице Клеопатры - улыбка. Нежная улыбка, почти материнская. 	Вдруг царица порывисто села и схватила кинжал, ждавший своего часа у нее за поясом. Это не Антоний! Слишком высок, слишком широк в плечах, совсем непохож! 	- Любовь моя, я здесь! - проговорила она медовым голоском. Она была готова в любой момент нанести смертельный удар кинжалом. В юности она это делала часто. Подосланный убийца, кубок с отравленным вином, змея в корзине с фигами... Занавес вздулся, и в комнату Клеопатры упал сноп ярчайшего света. Как будто посреди ночного неба вспыхнуло солнце. Рука, сжимавшая кинжал, дрогнула. А затем вошедший опустился рядом с ней на кушетку. Клеопатра выронила кинжал. Она знала, что сталь ее сейчас не спасет. 	Клеопатра, царица Египта, богиня, ступающая по земле... Она понимала: это не смертный. В нем нет ничего человеческого. Это бог. 	Она обратилась к нему на египетском - оказывается, этот язык был не таким уж и древним. 	- Повелитель, надо ли склониться пред то-бото7 Или ты и так видишь мою покорность? Что-то подобное она говорила Юлию Цезарю. 	- Должна ли я кланяться или ты видишь поклон в моих глазах? 	То была ложь. Но сейчас она не кривила душой. 	Он отвечал очень тихо. А ведь мог бы голосом своим разрушить Александрию до основания. 	- Клеопатра, не нужно ничего делать. Тебе достаточно только быть. 	Она и не делала ничего. Лежала и глядела на гостя. 	У него и в самом деле оказалось человеческое обличье. Впрочем, он мог принимать любую форму. Что побудило его явиться в таком виде? Доброта? Но он выше всех, кого она встречала на своем веку, и у него телосложение мифического героя. Белая, точно алебастр, кожа... Это живая, светящаяся белизна, как у лампы с огоньком внутри. И тут она подумала, что он может быть черным, как эбеновое дерево. У него очень длинные и пышные волосы, похожие на царский церемониальный парик. С красным отливом полированной меди. Глаза - синие, как Нил под лучами солнца или как далекое море. Она слышала о его цветах. Она его узнала. 	Все-таки глупо сравнивать его с людьми. Как будто она не дожила до зрелых лет, как будто не набралась мудрости. 	Она старалась думать, что он всего лишь прекрасен, хотя и эта красота была божественной. А его запах она сравнивала с ароматом вина. Потом она отбросила все эти мысли, потому что никогда не была наивна. 	- Я тебя прогневила? 	Конечно, нет. Если бы прогневила, он бы явился в другой форме. Не надел бы лучшую свою личину. Впрочем, чепуха. В лучшей из своих личин бог Зевс являлся Семеле, она вспыхнула от восторга и умерла. А эта красота вполне терпима. Значит, она несовершенна. 	Он улыбнулся - должно быть, понял, о чем она думает. 	- Сутех, - назвала она его настоящим, хемским именем. - Покровитель дельты. Бог, божественная сущность. 	- Я заметил тебя. - Он наклонился к ней, и от его близости у Клеопатры вспыхнула если не плоть, то кровь. Она трепетала, как тринадцатилетняя девочка. Как страстно хотелось ощутить его прикосновение... Но ей было далеко не тринадцать, и она понимала, что прикосновения не будет. 	- Ты видишь все и всех, - сказала она. 	- Такие, как ты, появляются редко. Он дунул на нее. В его дыхании были земля, и лето, и огни, и пустыня. Было все. Ей захотелось лежать на красном песке и упиваться его дыханием, ветром пустыни. 	- Нет, - сказал он. - Я предлагаю кое-что получше. Если хочешь, можешь прийти ко мне. 	- Разве смею я желать чего-нибудь еще? 	- Ты просила жизни. Для себя и твоего повелителя, римлянина. 	Клеопатра отогнала все мысли. Лежала, глядя в его очи, где скопилась синева всех вечеров и золото всех звезд. 	- Ты не даруешь мне победу? 	- Если угодно, можешь получить ее, - ответил Сутех, Сет, властелин дельты, брат Осириса, убийца и охотник, рыжеволосый бог. - Тебе обещан успех. Взять его или отказаться - твое право. И твоего Антония... Одержи победу на море у мыса под названием Акций и возвращайся в Египет со своим повелителем, и он будет любить тебя до самой смерти. 	- Об этом я и просила, - сказала царица. 	- Или... - Сутех чарующе, лукаво, как смертный, потупился. Наверное, он знал, как это подействует на нее. - Или ты можешь стать моей. 	- Твоей рабыней, - проговорила она. - Это, конечно, великая честь, но... 	- Женой, - сказал бог. - Я сделаю тебя моей Нефтидой. 	Он говорил на греческом о своей сестре-богине. 	- Она была тебе неверна! - порывисто, дерзко воскликнула Клеопатра. 	- Это верно. Но на подобные вещи боги смотрят иначе. Между прочим, она прелестница под стать тебе. 	- Вот как? За что мне такая честь? 	- Такие, как ты, на свет появляются редко. Утих плеск подземной воды, и снова Клеопатра услышала морской гул. Услышала девять лет спустя. 	- Наверное, ты меня разыгрываешь. Но, глянув на него, Клеопатра увидела золотое сердце. Он был для нее прозрачен, как и она для него. Не желал ничего скрывать. А вдруг это уловка? Что, если она под чарами хеки или римского злого колдовства? 	- Если я останусь верна своему любовнику-человеку, ты меня покараешь? Убьешь? 	- Нет, я всего лишь утрачу к тебе интерес. Клеопатра смежила веки. Она знала природу своей слабости. Знала, что даже он, судя по всему, не защищен от одиночества. 	- Отправляйся с Антонием на битву, - сказал он. - Ты просила победу, и ты ее получишь. Только, гречанка Клеопатра, посмотри на него в бою. Оцени. Тебе предстоит жить с ним долго, ты можешь состариться рядом с ним, если захочешь. Или иди ко мне. В вечность. 	- Я должна остаться с ним. - Она посмотрела Сету в глаза. - Как же иначе? 	- Но если передумаешь, дай мне знак. 	- Какой? 	- Заметный... Чтобы его увидел и запомнил весь мир. 	Он медленно протянул ей руку. На пальцах сверкали перстни, как у фараонов. Вероятно, древние египетские цари носили копии этих перстней. Они сияли, как глаза змей или львов. Он положил ладонь Клеопатре под горло, на изумрудный амулет. Ее душа взлетела над телом и мгновение парила на крыльях, и Клеопатра поняла, что значит принадлежать ему, что значит быть богиней. 	- Клеопатра, даже жизнь там тебе не понадобится. Я могу унести прекрасную душу, а хорошенькое тело пускай остается. Да, эта роскошная плоть ничто по сравнению с твоей душой. Ни ножа, ни яда... Это будет очень легко. 	- Какой знак я должна подать? - напомнила она. 	- Брось своего любимого в разгаре битвы, - сказал бог. 	- Антония? Но он же дитя. 	- Все, кто был с тобой, становились детьми. Бог помахал на прощание рукой, но Клеопатра осталась парить в небесах. Его глазами были синие звезды. Его, ее суженого, великого бога. Более великого, чем она. В нем она могла потеряться. В нем она могла найтись. 	Будто сквозь золотую туманную дымку увидела она юную гречанку Хармион по прозвищу Маленький Восторг. Хармион стояла у края ее кушетки. Затем золото расплавилось. Не осталось никого и ничего, кроме смертной девушки, света лампад и ночи. 	- Царица, он к тебе не придет. - Хармион говорила об Антонии. - Наверняка он пьян и нежится в чужих объятиях. 	Клеопатра встала с кушетки. Подошла к широкому окну, вгляделась в темное море, что раскинулось за ее городом. Безмолвно, как привидение, Хармион на цыпочках покинула комнату. 	"Что дальше? Может, это всего лишь сон?" 	Клеопатра улыбнулась, не отпавая себе в этом отчета. Все-таки сны подчас бывают приятнее яви. Всю жизнь она боролась, стремясь спасти то, что ей было дорого. Но в этом сражении она, наверное, опустит меч. Да, с палубы своего корабля она посмотрит на Антония, ее господина и повелителя. Посмотрит и решит, стоит ли он ее мучительных трудов, ее меча, ее колдовских чар. И не лучше ли уйти к Сету - к вечности и забвению, исполнению желаний и безмолвию, нетленной любви и всепоглощающей смерти...
 	Танит Ли -
 Игроки зимы
 	Tanith Lee. The Winter Players (1976)
 	Библиотека Старого Чародея - http://www.oldmaglib.com/
 	СЕРОСТЬ МОРЯ
 	Зимнее море было холодным и серым, как крылья чаек, которые с криком кружились над ним. Лишь там, где волны выкатывались в бухту перед маленьким храмом, море становилось зеленым, цвета смарагда. Большинство нижних ступеней лестницы, ведущей от стены в воду, тоже были зелеными - во время прилива их омывала морская вода. Бушующие штормы забрасывали волны через ограду Храма во внутренний двор. 	Девочка, стоявшая на послеполуденном ветру на одной из нижних ступеней лестницы, подняла сеть, чтобы посмотреть, что подарил ей прилив. В сетях трепетала рыба. Девочка вытряхнула ее обратно в воду. Рыба ей не нужна, еду приносят из деревни. Она разбирала ракушки и плавающие обломки, захваченные ячейками сети. Однажды она нашла ветхий кошелек с потускневшими монетами - деньги утопленника или пожертвование экипажа корабля Демонам моря. Но сегодня особого богатства сети не принесли. 	Ветер развевал длинные, с оттенком матовой бронзы волосы девочки. Придерживая их, чтобы они не закрывали лицо, она разглядывала раковины и складывала в свою корзину. Она украсит их орнаментами и подарит людям из деревни, когда они снова придут к ней. Приходившие к ней считали ее Приносящей счастье, потому что она была Хранительницей Святилища, Жрицей. Наконец девочка опустила сети обратно в море и поднялась по лестнице. Имя ее было Оайве, по крайней мере, так ее называли люди, - имя, звучащее, как удар морской волны. Ей исполнилось семнадцать, однако Избранной она стала еще до своего рождения. Придет время, и она, когда станет совсем старой или очень больной, изберет себе наследницу тайным способом, описанном в Древней Книге. 	Отец Оайве был рыбаком, и за несколько месяцев до ее рождения пропал в море. Мать вырастила ее, научила писать и ткать, но не проявляла к дочери особой любви. Слишком глупо и безрассудно привязываться к ребенку или добиваться его симпатии, зная, что потеряешь его. 	С самых ранних лет Оайве знала, что она - другая, не такая как все. Сверстники никогда не приглашали ее в свои игры, но не смели и обидеть ее. Даже когда она была маленьким ребенком, все смотрели на нее как на взрослую и никогда не поручали ей детских дел, обычных для девочек ее возраста. Вместо этого Оайве посещала Храм, где ее обучала жрица. 	Жрице было тогда почти девяносто лет. Лицо ее избороздили морщины, а глаза стали бесцветными и влажными, как рыбья кожа. Когда жрица шевелилась, суставы ее скрипели. Поначалу Оайве мучили кошмары со старой волшебницей и мрачным святилищем в главных ролях. Но со временем она привыкла к ним и смирилась со своей участью, как вьючное животное свыкается со своим ярмом. 	В день когда Оайве исполнилось четырнадцать, жрица взяла ее с собой в заветную келью, где хранились реликвии - святые и тайные реликвии ее народа. Только жрицам дозволялось видеть их. Одной из них было кольцо, другой - драгоценный камень, третьей - короткая узкая кость. Каждая излучала свой собственный Свет. После того, как Оайве было разрешено взглянуть на реликвии, жрица начала обучать ее таинствам Святилища. 	Именно тогда взгляды на жизнь Оайве коренным образом изменились. Она никогда не испытывала особой симпатии к старухе, однако чувствовала нечто, связывающее их друг с другом, нечто, исходящее от Святилища, что в неуклонной последовательности переходило от жрицы к жрице. Оайве осознала, что ее больше не угнетало это бремя, что она была Хранительницей народа - посредницей между ним и Богом. Ее даже радовало, что за ней никогда не будут ухаживать парни из рыбацкой деревни, что она никогда не выйдет замуж и у нее никогда не будет детей. Никогда она не проведет вечер спокойно и уютно среди людей деревни. Она не принадлежала очагу, она была среди Пастырей. 	В конце года, когда Оайве исполнилось пятнадцать, старая жрица умерла, и девочка заняла ее место. 	Стена вокруг Святилища была сложена из тесаных каменных блоков. Само Хранилище возвышалось среди двора, защищенного оградой. Дорожка из досок вела снаружи вдоль стены от лестницы у воды к воротам на западной стороне ограды. Сейчас перед воротами стоял мальчик. Лет ему было примерно тринадцать, но он уже был просолен морем, как морская раковина. Он почтительно поклонился. 	- Приветствую тебя, Леди. Меня прислал Старейший. В деревне чужестранец. Он пришел, чтобы посетить Святилище. 	Зимнее солнце над головой мальчика опускалось на вершины гор, и тяжелые тучи образовывали собственную горную цепь по ту сторону настоящей. Еще до наступления ночи пойдет дождь. 	- Чужестранец. Недоброе время для путешествий... 	- Да, Леди. Так думает и Старейший. Но незнакомец засмеялся и сказал, что это его наказание - путешествовать зимой. Так велел ему священник по Ту Сторону Тумана. 	"По Ту Сторону Тумана"- так называли неизвестную территорию в глубине страны, которую не видел ни один человек из их мест. Иногда приходили странники, они шли по холмам и скалистым горам, через долины, где, как они рассказывали, дымящаяся, испускающая пар вода клокотала, как варево в котлах ведьм, и устремлялась в реки. Время от времени в мягкую летнюю пору некоторые странники пересекали даже море в поисках Храма. Но это случалось редко. За последнее время здесь появлялись только двое: по одному в каждый год пребывания Оайве в новом качестве жрицы. 	- Значит, сейчас он в рыбацкой деревне? - спросила Оайве у мальчика. 	- Да, Леди. Сегодня с полудня. Такого человека я еще никогда не видел... - взволнованно выпалил мальчик и старательно объяснил: - Чужестранец носит плащ из черной волчьей шкуры, на которой есть голова и лапы с когтями. Он рассказывал, что сам убил этого зверя. И у него на боку висит длинный узкий блестящий серый нож. Мой отец говорит, что это меч. Зубы у него очень белые, однако его волосы - цвета клинка, совсем как волосы старого человека, но он молод. И глаза его тоже светлые... 	- Хорошо, - мягко сказала Оайве. - Когда он придет к Хранилищу? На закате солнца? 	- На закате, если вы разрешите ему. 	- Пусть приходит. И передай мой привет Старейшему. 	Мальчик кивнул и побежал вдоль мыса к рыбацкой деревне. 	На восходе и закате солнца Оайве совершала священный ритуал в Хранилище. Те, кто посещал его, обычно стремились принять участие в ритуале и, если возможно, возжечь жертвенный огонь. 	С гор дул холодный ветер. Оайве ощущала его как предвестник перемен. Ее научили понимать знамения внешнего мира так же хорошо, как и те, что она чувствовала внутри себя. Когда мальчик сказал ей о чужестранце, чувство жуткой тоски охватило ее. Молодой мужчина с волосами старика и мечем на боку! Она не верила в историю с наказанием. Почему чужестранец солгал? 	Оайве пересекла двор и вошла в покои жрицы. 	Это была сумрачная келья без окон. Тени полумрака не мешали ей, они были знакомы. На ее узкой постели лежали поблескивая разложенные для просушки раковины. На полке у стены стояли глиняные сосуды с отварами, настоями и мазями, которые она изготавливала для жителей деревни. Из Древней Книги ей было известно лучшее время для сбора трав и водорослей. Незажженная лампа висела над ткацким станком, в раме которого уже виднелся изрядный кусок ткани синей, как слива. 	Оайве поставила корзину, зажгла светильник над станком и начала ткать. Руки и ноги ее были заняты работой, а голова свободна для размышлений. 	Она еще ничего не могла предпринять, но чутье уже предостерегало ее. Итак, ей оставалось только ждать. 	Незадолго до заката солнца небо потемнело и пошел дождь. Оайве собиралась встать из-за станка, чтобы идти в Храм, когда явственно услышала шум дождя. Она взглянула на дверь и увидела стоящего там мужчину. 	Она не знала, долго ли он там находился. Лампа освещала только ткацкий станок, оставляя незнакомца во мраке. 	- Добрый вечер, - спокойно поздоровался он. Голос его был голосом молодого человека, смелым и острым, как кремень, готовый царапнуть. - Не будете ли вы так любезны сказать мне, где найти жрицу? 	- Она перед вами, - сказала Оайве. 	- Вы? - Он произнес насмешливое проклятие, подобного которому она никогда не слышала, хотя мужчины в деревне за крепкими словечками в карман не лезли. - Простите, благочестивая Леди, но я не ожидал застать вас за такой обычной женской работой. 	- Разве все и всегда бывает так, как вы себе представляете? - серьезно спросила она. 	Мужчина рассмеялся. Оайве его улыбка одновременно понравилась и не понравилась, она не доверяла ему. Она почистила фитиль и направила на него свет лампы. 	Мужчина соответствовал описанию мальчика и казался хорошо знакомым. Худой, как настоящий волк, он завернулся в свой плащ из волчьей шкуры. На голове волка поблескивали, будто живые, глаза, сделанные из двух белых драгоценных камней. Остальная его одежда была серой, как клинок на боку и как длинные волосы, которые мерцали, словно море зимой, а его глаза напоминали маленькие зеркала. Сверкающие зубы незнакомца были белыми и острыми, как и его голос. 	- Я соответствую тому, как вам меня описали, Леди? 	- Мне не назвали имени. 	- О! Если вам необходимо имя, зовите меня Седым из-за цвета моих волос. 	- Вы боитесь назвать мне свое настоящее имя? 	- Это относится к моему наказанию, Леди. Мне приказано сохранять имя в секрете. 	Оайве знала, что мужчина лжет, но промолчала. 	Она взяла свою шаль. 	- Настало время вечернего ритуала. Желаете последовать за мной к Хранилищу? Вы желаете от чего-то очистится или вас привело что-то другое? 	- Я слышал, - ответил он, - что в Хранилище есть нечто, что может затягивать раны, лечить болезни и снимать проклятия. Верно ли это? 	Она догадалась! Страх ледяной рукой сжал ее сердце. 	- Все это делает Вера, - сказала Оайве. Вы должны верить. 	Она набросила шаль на голову и вышла в дождь, мужчина последовал за ней. 	Дождь ударял в землю прямыми струями, похожими на древки оперенных охотничьих стрел. 	Оайве прошла через арку ворот священной комнаты. В нишах прямоугольного помещения горел красноватый цвет. Алтарный камень находился у задней стены. Он потемнел от пламени жертвенных костров и ритуального огня, который возжигали здесь при каждой смене дня и ночи. В стене за алтарем были три железные двери. 	В священном покое пахло рыбьим жиром, которым заправлялись светильники, камнем, заросшим мхом, ржавым железом, дымом и морем. 	- Здесь очень скромно, - услышала Оайве позади себя голос незнакомца. - Куда ведут эти двери? 	- В другие комнаты, - сказала она. - Прошу вас, больше не отвлекать меня, пока я сама не заговорю с вами. Мне пора начинать молитву. 	- Хорошо, жрица, - сказал он смирно. И снова она почувствовала скрытую насмешку. Он был старше ее, старше как по земному, мирскому опыту, так и по годам. Это подсказало ей чутье. 	- Вы должны подойти к алтарю, - приказала Оайве. - Не думайте ни о чем или думайте о Боге. 	- С закрытыми глазами и широко распахнутым сердцем, - пообещал он. 	Оайве оставила мужчину у алтаря и приблизилась к средней двери. Она чувствовала, что он наблюдает за нею очень внимательно, как кошка за мышью. На двери было железное кольцо. Только она знала, сколько раз нужно повернуть кольцо и в каком направлении. Ее тело укрыло от глаз незнакомца то, что она сделала. Дверь покачнулась. 	Крохотная каморка за дверью была черной, как смола, но по давней привычке она уверенно ориентировалась в ней, как слепой в своем собственном маленьком мире. Она вынула из ларца все необходимое, захватила сосуд с ладаном и, вынеся все к алтарю, расположила все предписанным традицией образом. Затем она совершила колдовство, одно из многих таинств Хранилища. Она сделала это не для того, чтобы запугать гостя, хотя это и вселяло некоторый страх, а потому, что это было собственной частью ритуала. 	Она вызвала огонь. И вызвала его из себя. Жар начался в ее правом плече, понесся по руке, завертелся, закружился в ее локте и, пока жидкое пламя волновалось в ее предплечье, кожа накалилась, стала прозрачной, стали видны красная кровь и строение костей. Затем огонь полился в кончики ее пальцев. Оайве позволила ему капать на алтарь, где он вспыхивал, взлетая вверх бледными бесцветными языками, заставляя ладан благоухать. 	Лицо чужестранца осталось неподвижным и бесстрастным, однако глаза его открылись широко, как у кошки, и если бы у него были кошачьи уши, он, наверное, прижал бы их. 	Тут Оайве произнесла заключительные слова не очень долгого ритуала. 	Когда она произносила их, на нее всегда нисходил внутренний покой. Эти молитвы были такими старыми, что только жрицы понимали их: язык молитв был языком Древней Книги. Но сегодня их власть не подействовала на Оайве. Оайве произносила их, но мыслями она была в другом месте. Присутствие незнакомца действовало на нее подобно потоку леденящего воздуха. 	Наконец Оайве, как этого требовал ритуал, обратилась к нему: 	- Теперь говорите! Скажите мне, что вы хотите? 	- Вашего благословения и снятия моего проклятия. 	- Желаете ли вы этого от всего сердца? 	- О да, - ответил мужчина. - Если вы дадите то, что сможет помочь мне. 	Волоски на ее руках и затылке зашевелились. 	- А что это? - спросила она. 	- Крошечный кусочек некой известной вам кости. - Он взглянул Оайве в глаза, и взгляд его был уверен и тверд. - Только кость способна даровать мне покой. 	Если бы она и не догадывалась раньше, то сейчас все стало бы ясно. - О чем вы говорите? - осведомилась Оайве. Ей хотелось знать, как далеко он зайдет. 	- Об одной реликвии. Содержимом Хранилища. В дальних странах Ваш Храм называют Домом Кости. Меня послали, чтобы найти ее. 	Оайве ответила осторожно и рассудительно: 	- Если реликвии существуют, то они сокровенны. 	- Одна из них кость? 	- Они сокровенны. 	- Нет! 	Оайве испугалась, но не смела показать это перед чужаком. Постаравшись сохранять спокойствие, она невозмутимо сказала: 	- Я произнесу для Вас молитву, как принято. Это все, что я смогу сделать. Желаете ли Вы произнести молитву? Прядь Ваших волос или кусочек одежды? Это обычное жертвоприношение. 	- Я пожертвую серебро, - ответил он. - Лично для Вас, если... 	Но она поспешила начать молитву прежде, чем он договорил до конца. 	Мужчина вел себя тихо, пока жрица не сказала последних слов, а потом произнес: 	- Я не могу принести жертву, пока Вы не покажете мне кость. Это - единственное, что может мне помочь. 	- Вы обманули меня. - Оайве взглянула на него. Он не уклонился от ее взгляда, но его глаза стали белыми, как глаза, сделанные из драгоценных камней на волчьей шкуре, единственное, что выдавало его страшную ярость. Затем он повернулся и вышел из Хранилища. Меч с бряцанием скользнул по дверному косяку. 	Одной реликвией было кольцо из зеленоватого металла, сделанное древними мастерами. Другой - бесцветный сверкающий драгоценный металл. Третьей - крошечная тонкая кость размером с кончик пальца, гладко отшлифованная временем и частыми прикосновениями. Рассказывали, что они обладали удивительной силой, и даже на ощупь в них было нечто необыкновенное. 	Никто кроме Посвященных Жриц не знал о реликвиях, которые хранились в секретном помещении. Помещение находилось за кельей, где стояли сосуды с ладаном, за железной дверью с запирающим кольцом. Каждая жрица приводила сюда свою преемницу, прежде чем начать посвящение в таинства Хранилища. Никто не мог объяснить сегодня, что за истории связаны с этими священными предметами. Все, что было о них известно, укрыл туман прошлого. 	Никто, кроме служительниц Храма, не знал о святынях. 	Никто! 	И однако ОН знал это, этот седовласый мужчина с волчьей головой за плечами. 	Откуда? Что он хотел? 	Он вышел в дождь. Вернется ли он?.. 	В одиночестве она стояла в священном покое, прижав ладони к алтарю. 	Ливень вскоре прекратился. Опустилась ночь, словно еще один, более темный дождь. 	Мужчина вернулся в полночь. Она не спала, потому что ждала его. Он пришел беззвучно, как вор, потому что он и был вором. И все же Оайве его услышала. 	Ворота ограды были закрыты на засов, а сама стена высока и несла заклятие. И все же он взобрался на нее. Да, стены было мало, чтобы задержать, остановить его. Дверь в свою келью Оайве тоже заперла, хотя и не думала, что он придет сюда. И не ошиблась. Как бы тих и осторожен он ни был, она слышала, как мужчина пересекает двор, пробираясь к Хранилищу. Ночь была темна, луну скрыли тучи. 	Она ждала. Вдруг он вскрикнул, и вслед за этим Оайве услышала приглушенные проклятия. Он наткнулся на то, что она приготовила для него. 	У священного покоя не было дверей. В пору прилива, когда море поднималось и переливалось через стену, волны заливали пол. И не было возможности запереть двери от существ из плоти и крови. 	В час после захода солнца она стояла перед аркой открытых ворот и шептала. Она вызывала тени и заклинала их стать завесой перед входом, и они выглядывали теперь, как мятущиеся языки пламени. 	Это было одно из волшебств, которому научила ее старая Хранительница - вызывать тени и придавать им вид пылающего огня. 	Обычный вор, вероятно, просто удрал бы. Однако чужак видел, как во время вечернего ритуала она заклинала огонь, так что знал, что она это умела. Он не убежал. И она знала, что он этого не сделает. 	Она чувствовала, что он стоит перед Хранилищем без растерянности и страха, не ломая голову над тем, что он должен сделать. Он воспользовался своим разумом. Она слышала, как чужак заговорил. 	- Тени не обжигают, - сказал он и больше не произнес не слова, но и этого было достаточно. Он понял, что это иллюзия, что ее можно преодолеть, если в нее не верить. Она чувствовала, что пламя растворялось, и знала, что он переступил порог священного покоя. 	Странная, смешанная со страхом печаль наполнила ее сердце. Но она открыла свою дверь и пошла к Хранилищу. Она миновала арку, где от волшебного огня не осталось даже дыма. Как бы бесшумно не передвигался чужой, она ступала еще тише, так что он ничего не слышал. 	Он стоял за алтарным камнем перед средней дверью. Только жрица знала, сколько нужно повернуть кольцо замка. И если бы пришелец попытался отпереть его он наверняка потерял бы мужество. 	Когда он отступил от двери назад, она была почти убеждена в этом, но вместо того, чтобы повернуться и уйти, он тихо позвал: 	- Старая дверь, и ты старый замок, ты знаешь, как тебя нужно повернуть. Сколько раз поворачивали тебя ведьмы - Хранительницы Святилища? Ты помнишь! Ты знаешь это! Повернись! Я помогу тебе! 	Оайве вздрогнула. Он понял! Он знал логику колдовства и был достаточно умен, чтобы правильно применить эти знания. С самого начала она предчувствовала нечто подобное. Теперь Оайве была уверена в этом. Он был не меньше ее сведущ в колдовстве, а может и больше! 	Металлическое кольцо послушалось чужака. Медленно, неохотно, со ржавым скрипом оно повернулось. 	Тогда Оайве обратилась за помощью к своим самым глубинным Силам. Она сотворила вокруг себя неощутимую мантию-ауру, сделавшую ее намного внушительнее и выше, чем она была в действительности. Аура окутала ее ослепительным светом, будто ее кожа и глаза излучали сияние. Мантия придала ей ощущение непобедимости. Силы, создавшей ее, хватит ненадолго, но это последняя возможность противостоять незнакомцу. 	Колесо медленно отсчитало свои обороты, дверь распахнулась, и он вошел в комнату. 	Оайве последовала за ним. Когда она достигла двери, мужчина уже искал тайник. 	Ослепительное сияние, исходившее от ее кожи, наполнило комнату. Он замер, уставившись на нее, и какое-то мгновение она отчетливо видела его страх. 	- Вы осквернили Храм, - проговорила Оайве, и голос ее прозвучал подобно звону ледяных кристаллов. Он вздрогнул. - Убирайтесь прочь!- Приказала она грозным магическим голосом. - Вам потребуются годы, чтобы замолить грех, который вы совершили. 	Любой другой обратился бы в паническое бегство. Но не этот человек. Он содрогнулся, но выглядел так, словно пытался подавить скорее неуверенность, чем страх. 	- Не вмешивайтесь, Леди!- предостерег он. - Я вижу, что вы сверкаете, как фарфор, вижу, что ваша голова почти касается потолка и что глаза ваши блестят, как кинжалы... Но я хорошо помню, что Вы всего лишь девочка, которая едва достигает мне до подбородка. Вы надели свою колдовскую мантию, чтобы внушить мне страх? Это вам не удастся. Я не верю в проклятия. Существует только одно, которого я боюсь, но оно не здесь. Оайве не рассталась со своей аурой. 	- Убирайтесь прочь!- снова приказала она. - Или готовьтесь к худшему! 	- Я не боюсь. Мне нужно то, о чем я Вам говорил. Я мог заплатить, если бы вы согласились. Но нет, Вы не захотели этого и мне пришлось стать грабителем. Тайник не в стенах, он в земле. Да это так, я прав, я вижу, как вздрогнули ваши веки. Он под землей. Прекрасно! 	Опустившись на колени и больше не обращая на нее внимания, чужак быстро нашел тайник. 	Оайве чувствовала, как слабеет ее аура, и не могла больше удерживать ее. Собрав остатки силы и превратив их в огненное копье, она подняла руку, чтобы швырнуть в него ускользающую Силу, парализовать пришельца. И, прежде чем он опомнится, она успеет вызвать помощь из деревни... 	Но мужчина неожиданно резко вскочил на ноги и напугал ее. Сила руки, державшей копье ослабла. 	- Ладно, - сказал он. - Раз вы хотите бороться... Меч против меча, девочка! 	И он исчез. То есть, исчез человек, мужчина с седыми волосами, а на его месте стояло кошмарное видение: серебряный волк с глазами, как две холодные луны. 	Только мгновение, равное удару сердца, она смотрела на призрак, потом он поднялся, открыл пасть и дохнул на нее, сквозь зубы цвета соли, холодным, как снег, дыханием, и ударом лапы отшвырнул ее обратно в ночь. Она очнулась ранним утром, голова раскалывалась от боли. Какое-то время она никак не могла вспомнить, что случилось, однако память постепенно вернулась к ней, услужливо подсказав подробности.
 	СЕДОЙ ВОЛК
 	Оайве поднялась на ноги. Поблизости горел светильник, и свет его падал на лестницу, ведущую в тайник под плитами пола. 	Конечно, чужак побывал там. На верхней ступени лестницы стоял раскрытый ларец из черного дерева. Отсвет пламени падал на сверкающий кристалл и матовое, без блеска кольцо. Он специально оставил светильник зажженным, чтобы она сразу увидела две святыни, которые не были ему нужны и которыми он с презрением пренебрег. Он не желал их и не прикоснулся к ним. Не было только кости. 	Невыносимое чувство неудачи, ведь она не справилась с задачей, и невыносимой потери мучило ее. Может быть, ей стало бы легче, если бы она заплакала или попросила кого-то о помощи. Но Оайве не привыкла лить слезы и еще меньше - искать совета или утешения. Она была жрицей, Хранительницей Святилища, она была одна. 	Оайве медленно покинула Хранилище, пересекла двор и вышла на дорожку над бухтой, выложенную из деревянных досок. Небо было серым, звезды поблекли. Море отступило от побережья. Все вокруг казалось мрачным, лишенным света, бесформенным, слышался только слабый шум ветра и рокот волн. 	Оайве думала: "Если я никогда не скажу о том, что случилось, кто об этом узнает? Никто, кроме жриц не знает о реликвиях" Тут она вспомнила, как незнакомец сказал, что в дальних землях их Святилище называют Домом Кости. Или это тоже была ложь? Неправда, как и он сам? Человек он или зверь? 	Если под священной крышей Бог был как у себя дома, зачем тогда вообще нужны реликвии, таинства, символы? И все же эта ужасная пустота внутри ее оставалась, будто чужак украл этой ночью часть ее души. Что значила для него кость, для этого серого мужчины, Серого волка, если он, чтобы получить ее, должен был решиться на кражу?! 	Она размышляла, раздумывала, как ей поступить. Сейчас ей не поможет даже Древняя Книга. Она не нашла в ней ни строчки о краже, перевоплощениях, изменении облика или демонах. 	С приближением утра небо над морем постепенно светлело. Взошло пурпурное солнце, и его первые лучи сверкали на волнах. Шесть или семь рыбацких лодок в нескольких милях от берега выделялись темными точками на фоне солнечного восхода. Рыбаки везли домой ночные уловы. 	Оайве обернулась и посмотрела в глубь страны. Кармин утра уже окрасил ближайшие горы, но на дальних вершинах уже лежали фиолетовые сумерки. Наверное, овцы там только просыпались, как и люди, пасущие их, как и охотники с собаками, которым нужно добыть дичь прежде, чем зима скует леса стужей. 	Каждый год они молились о мягкой зиме, которая обошлась бы с ними не слишком жестоко. Но даже самые мягкие зимы на их суровом Побережье были лютыми. Запасов еды не хватало, и к весне немало людей умирало. 	"Какой же будет предстоящая зима? - спрашивала она себя. - Ведь треть того, что приносило им счастье, похищено из Храма" 	И вдруг Оайве все стало ясно. Новое знание испугало ее, но в тоже время подняло настроение. Ее путь лежал перед ней так же отчетливо, как тропинка, вытканная солнечными лучами на волнах моря. 	Уверенно и спокойно она начала произносить слова ритуала прямо здесь, под открытым небом. Огонь она вызывать не стала. Закончив свои молитвы, Оайве отправилась в деревню рыбаков. 	Трое Старейших по одному от каждой деревни, заседали в Длинном доме общины "Людей моря", а все остальные протискивались вовнутрь, узнав, что их созвала сама жрица. Солнце стояло высоко в небе. 	В Длинном доме не было окон. На потолочных балках чернели ряды развешанных для копчения рыбин. Факелы и огни светильников излучали яркий, но не уютный свет, свет без тепла. 	Большинство присутствующих здесь были старше Оайве, а Старейшие были просто стариками, но их годы не позволяли ей чувствовать свою юность. На самом деле душа ее значительно старше любого из пришедших сюда, потому что на ее плечах лежали столетия Храма. 	Оайве сообщила им о похитителе, но не упомянула о его колдовских силах. Они бы догадались, что он более искусный маг и смог победить ее. 	- Леди, - спросил Старейший рыбацкой деревни, - что вы намерены предпринять? 	- Я должна найти его и вернуть украденное. Испуганный шепот пронесся среди молчавших до сих пор людей: 	- Если Вы уйдете, что станется с Храмом, кто будет о нем заботиться? Он никогда не оставался без Хранительницы... 	- Святыни старше любой жрицы, которая когда-либо там служила. Хранилище появилось ради реликвий. Оно воздвигнуто, чтобы они там находились. Две святыни остались. Я наложу на них чары, которые не сумеет нарушить ни один вор. Только после этого я отправлюсь вслед за третьей. 	И все же люди волновались и избегали ее взгляда, опуская глаза. Но они почитали ее должность и уважали ее власть, поэтому отговаривать ее от того, что она собиралась сделать, никто не пытался, но вопросы задавали. 	- Если вы уйдете, как быть с ритуалом? 	- Я буду произносить для Вас слова ритуала, как всегда, - заверила она. - На восходе и на закате солнца, где бы ни оказалась. Я не забуду об том. Молитвы будут звеньями цепи, соединяющей меня с вами. 	Бросьте жребий и посылайте женщин подмести пол и зажечь светильники в Храме так, как делаю это я. 	Когда бы вы не посещали Хранилище, для молитвы или жертвоприношения, блюдите его священность. Больше, чем Жрица-Хранительница, вам нужна Вера. Равнодушие убивает Веру, а тот, кому недостает Веры, гасит Божий огонь, горящий в каждом из нас. Поэтому я не могу спокойно отнестись к похищению священной реликвии. 	- Леди, возможно Вы будете отсутствовать слишком долго... 	Оайве поняла. Старейший осторожно намекал, что она может умереть и никогда не вернуться. 	Она склонила голову. Смятение и замешательство остальных накрыло ее как покрывалом. 	- Если меня не будет слишком долго, - сказала Оайве, - вам придется выбрать себе новую жрицу. 	- Но это против обычаев! Жрица должна учиться. Только вы знаете забытый язык! Как может новая Хранительница читать Древнюю Книгу, если Вы ее этому не научите? Она не сможет произносить древние молитвы! 	- Тогда, - ответила Оайве, - она должна молиться так, как подскажет ей ее сердце. 	Люди недовольно переговаривались. Оайве покинула их. Они не понимали ее, не знали насколько для нее было важно единство святынь. Они не видели кость и не знали, какой силой она обладает. Но это было не все. Дело было не только в похищении. Она не смогла бы объяснить даже себе, что заставляло ее преследовать вора, но это было необходимо, как возможность дышать. Она должна это сделать! 	Лица женщин застыли как камень, две из них плакали. Она пригласила их в свою келью при Хранилище, показала им отвары, настои, мази и ответила, от чего они могут помочь. Сначала казалось, что женщины отказываются понимать что-либо. Наконец одна вдова, привыкшая сама заботится о себе, образумилась и стала вразумительно отвечать и задавать толковые вопросы. 	Когда женщины ушли, Оайве спрятала раковины, которые так и не успела раскрасить. Стоял чудный яркий день, так что ей не понадобилась лампа, когда она соединяла нити сотканного ею куска ткани. Она заметила, что две нити порвались. Сердце Оайве сжалось. Было ли это предзнаменованием? Порванные нити как знак разъединенных уз или самой смерти? Она вспомнила слова Старейшего, но тут же прогнала дурные предчувствия. На это не было времени. 	За час до заката солнца она начала поиски следа. Оайве была уверена, что в оскверненном Хранилище остался след вора и от его прихода в образе человека и от его ухода в образе волка, след, каким бы незначительным он ни был, может быть, всего лишь волосок его седой, как море, гривы. 	Она старательно обыскала двор. Ничего. Она вспомнила о стене, через которую он проник сюда. Она вышла из ворот и обстоятельно осмотрела шероховатую внешнюю сторону ограды. Между камнями застрял крохотный лоскуток серой ткани. 	"А, теперь ты у меня в руках!"- подумала она с яростным торжеством. Сердце застучало быстрее, согревая ее. Оайве сама удивлялась этому настойчивому желанию поймать и уничтожить вора. 	Преисполненная сознанием своего Долга, она произнесла положенные для заката слова ритуала, стоя под открытым небом на лестнице и обратив взор в даль над заливом. Небо несло угрозу, море потемнело. Она почувствовала неуверенность и странное, тоскливое волнение, будто стояла здесь в последний раз. 	Вернувшись в Святилище, Оайве зажала лоскуток между ладоней, закрыла глаза и заставила свой дух пронизать тонкие волокна. 	Это было тяжело. Она должна была направлять свой дух, как рыбаки держат на курсе свои лодки. И вдруг ее воля проколола ткань как игла. 	Лоскуток, вырванный из одежды серого мужчины, был ее частью и все еще чувствовал себя ее частью и стремился обратно. 	Кусочек ткани напомнил ей о биении пульса на запястье, о стальном браслете - он был виден изпод левого рукава его куртки... Она слышала отдававшееся в мозгу звяканье трензелей на уздечке, стук копыт скачущей галопом лошади и видела склонившегося под ветром всадника. За туманом, на холмах в глубине страны, где дикие кабаны с пеной у рта пробивали себе дорогу... 	Оайве вернулась в действительность. С этого момента она могла следовать за ним, за этим похитителем, этим волком. Кусочек его одежды станет ей проводником. 	Она устала и легла спать, уже одетая для далекого путешествия: ноги ее были обернуты полосками меха, накидка из овечьей шкуры, подаренная пастухами, закрыла ее колени. 	Она долго не могла уснуть, а когда, наконец, заснула, ей приснился странный сон. Ей снилось, будто она привязана к столбу в полосе морского прибоя, но она разрезает узы и устремляется в глубь страны, в раскаленное свечение заходящего солнца... 	Ей понадобилось три дня, чтобы пересечь горы. К югу простирались леса, чернеющие на фоне дали, укрытой бархатной темнотой. Было как в море: казалось, что у лесов не было границ, а на севере и западе тянулись без конца изрезанные пещерами горные кряжи, хребты которых выглядели как спины наполовину лишенных шерсти, изображенных ветром каменных животных. 	Почти с самого начала путешествия Оайве не хватало моря, его вида, его шума и биения волн о скалы, его соленого запаха. Не хватало ей и Храма, и размеренности ее прежних будней. Здесь все было чужим, и она не знала, правильно ли она вела себя. Если бы не ее цель, то беспредельная свобода просто ужаснула бы ее. 	В сумке на ремне она несла с собой продукты на дорогу, совсем немного. Она знала, какие растения годились в пищу и где их искать. Она не хотела тащить с собой слишком большой груз. У Седого было преимущество во времени: один день и почти две ночи. И все же каждый вечер и каждое утро она находила время для молитвы. Здесь слова звучали слабее, с меньшей силой, казалось, что так далеко от Святилища они утрачивали свое значение. 	Только пастухи жили в горах, где на скудных лугах паслись их стада. Люди и животные в этих местах были низкорослыми, заросшими шерстью, и у тех и других были одинаковые блеющие голоса. Пастухи почтительно приветствовали ее. Даже так далеко от Побережья в ней узнавали жрицу. После второго дня пути она не встретила больше ни одного человека, и потеряла того, кого искала. Ее собственные овечки, ее паства остались далеко позади. 	Похититель ехал верхом на лошади. Время от времени ей попадался конский навоз. Когда он отправился в Храм, ему пришлось привязать где-то своего коня, может быть, в пещере или в одном из каменных сараев, которыми пользовались пастухи, когда ягнились овцы. Лоскуток служил ей проводником. Когда Оайве сосредоточилась на нем, то могла чувствовать биение пульса чужака и видеть его коня, скачущего галопом. Она все время шла по его следам, но сумеет ли она его догнать? 	Ему тоже придется останавливаться, хотя бы для того, чтобы дать отдых лошади. Иногда Оайве находила золу костра. Ночами, слишком устав, чтобы идти дальше, она укладывалась под кустом или под защитой каменной глыбы, завернувшись в свой плащ из овечьей шкуры. Огонь она разжигала редко. Ноги ее сильны и выносливы, да и сама она такая же. Она никогда не спала больше трех или четырех часов. 	На исходе третьего дня она всмотрелась в даль с вершины горы и увидела, что холмы кончаются и переходят в пустынную местность, в дикую степь. Высокие травы колыхались, как морские волны, коегде росли сухие узловатые деревья. Луна, мерцающая белым светом, стояла низко, и, казалось, будто порывистый ветер настойчиво пытался сдуть ее к краю небоскреба. 	Необъятное открытое пространство чужой земли внушало ей неприятные чувства. 	Оайве уже прокладывала путь в траве по пояс, когда взошла луна и на черном обсидиане небесного свода холодно заблестели звезды. 	Утром Оайве увидела деревню. Она провела ночь совсем рядом, их разделяла только вершина низкого холма. 	Десяток крестьянских лачуг стояли среди полей. Крыши их покрывала солома, из труб струился дым. Тот, кто называл себя Седым, проходил через эту местность и Оайве знала это. 	Тропа, ведущая в деревню, извиваясь вела между полями и крестьянскими хижинами к утоптанной площадке с колодцем посередине. Две женщины наполняли свои кувшины. Они взглянули на Оайве, когда она подошла. 	- Можно мне взять немного воды? - попросила жрица. Женщины не ответили, но деревенский народ обычно опасался чужих, и она спросила снова: - Можно мне взять воды? Я иду издалека и очень хочу пить. 	Обе женщины поступали несколько странно. Не отводя от Оайве глаз, они отошли от колодца и от жрицы. Одна осторожно поставила на землю свой кувшин, другая крепко прижала его к груди. В этот момент из дома вышла девочка и вытаращив глаза, издала пронзительный вопль. 	Оайве стало страшно. Нужно было успокоится. Хотя на ее просьбу не ответили, она зачерпнула воды из колодца и напилась из наполненных ладоней. Жрица чувствовала, что за ее спиной все больше людей стекалось на площадь и теснилось вплотную друг к другу на безопасном расстоянии от нее. 	Наконец Оайве взглянула на них. В нескольких шагах перед толпой стоял рослый широкоплечий мужчина. К нему она и обратилась: 	- Спасибо за сладкую воду. 	Его лицо было как камень. Он явно решил не показывать своих чувств. 	- Вы немедленно уйдете, - его губы едва шевелились. 	- Хорошо, если вы настаиваете. Не видели ли вы мужчину в сером с седыми волосами? 	- Вы немедленно уедете, - повторил мужчина без выражения. 	- Сначала ответьте на мой вопрос. 	Шушуканье в толпе стало громче. Что-то острое ударило жрицу по плечу. Кто-то бросил в нее камень. 	- Проклятие!- крикнул мужчина. - Вы что с ума сошли? 	Он взглянул на Оайве сквозь полуприкрытые веки: 	- Да, он был здесь, и сказал, что вы преследуете его. 	От выпитой воды у нее внезапно заболело горло. Она должна была понять, что Седой Волк с помощью своих собственных колдовских Сил увидел, что она следует за ним. 	- Почему вы меня боитесь? - спросила она мужчину. Сзади в толпе одна женщина пронзительно крикнула: 	- Прогоните ее! Убейте ведьму! Убейте ее! 	Оайве обернулась на голос: 	- Если я так опасна, почему вы верите, что меня можно убить? 	Она покинула колодец и пошла прямо на толпу, боязливо расступившуюся, чтобы пропустить ее. Когда Оайве миновала последний дом, вслед за ней полетели камни. 	Хитрый Седой! 	Она могла представить себе, что он рассказывал. Проклятая ведьма с побережья преследует его, чтобы отомстить. По-видимому, без причины, или потому, что он потянул за хвост ее любимую кошку или наступил на ее жабу. Ведьма безумна, зла и коварна. Остерегайтесь ее! Она может выглядеть как молодая девушка, но это лишь маска, которую она надевает, чтобы обмануть вас, ввести в заблуждение. На самом деле она стара и безобразна, и вместо волос на ее голове извиваются змеи... И когда Оайве думала о том, что он говорил о ней и что он сделал, она спрашивала себя: не верил ли отчасти он сам в свою историю? 	Остаток дня она шла по пустынной местности, и деревни ей больше не попадались. Только к полудню следующего дня Оайве увидела несколько тесно прижавшихся друг к другу хижин и обошла их стороной. Мужчина, работавший на скудной ниве, увидев ее, поспешно убежал. 	Она собиралась попросить еды, ведь то, что она взяла с собой уже давно кончилось. За это она могла вылечить с помощью своих знаний больного ребенка или даже почистить горшки, если для нее не найдется другой работы. Но сейчас никто не даст ей и куска хлеба, никто не захочет ее помощи - об этом позаботился Седой. Хотя она и знала о его способностях, она его явно недооценила. 	С тех пор она начала питаться тем, что ей могла предложить земля. Она ела кизиловые корни, которые можно было найти на лугу, пила горькую на вкус воду ручьев. Грязную буро-зеленую степь покрывали заросли осеннего дрока и бледно-пурпурной степной травы. Часто шел дождь, но он не бывал долгим. В накидке из овечьей шкуры ей было тепло и почти сухо. 	На восходе и закате солнца она произносила слова ритуала, иногда забывая некоторые из них, словно чужой край отнимал их у нее. 	На девятый день своего путешествия Оайве увидела на горе разрушенную башню и маленький поселок, прижавшийся к ней. 	Зазвучал колокол. Звон его был печален, словно звал на похороны. Она намеревалась держаться подальше от жилья, но тут у подножия горы между деревьями сверкнула гладь пруда. 	Она пила из него, когда увидела, как из поселка по вьющейся с горы дороге к пруду спускалась процессия людей. Мужчин в черных одеяниях она приняла за священников. Их напряженные лица замерли и побледнели, и они усердно трясли деревянными трещотками, с помощью которых, как полагали суеверные люди, можно было прогнать злых демонов. 	С обеих сторон и позади процессии святых отцов шли мужчины со сворами собак на коротких кожаных поводках. 	Оайве поняла, что это была необычная процессия. 	Она поднялась и вышла из рощицы. На опушке жрица остановилась. Процессия остановилась тоже. Жрецы указывали в ее сторону пальцами. Залаяла одна собака, и тут же к ней присоединились остальные. Языки, как пламя, свешивались из их пастей. Она знала, что собирались сделать эти люди. Они специально не покормили животных, чтобы они были злее и разорвали ее на части. Колокол продолжал жалобно звонить 	Мужчины спустили собак. Псы сразу помчались вниз по склону, прямо к ней. 	Оайве прижала ладонь к губам. Она чуть не вскрикнула, но не дала воли страху и собралась с силами. Глубоко дыша, жрица сомкнула веки. "Я не могу видеть вас, поэтому вы не можете видеть меня. Вы не можете меня учуять, вы не можете меня выследить. Я - тень дерева. Меня здесь нет". 	Ей с трудом удавалось поддерживать иллюзию. Лай собак грозил сдуть с нее чары, как порыв сильного ветра утренний туман. Вся свора столпилась вокруг, их тела задевали ее, холодные носы тыкались в ноги. 	Желание открыть глаза почти победило ее волю, но тут собаки побежали дальше, в ту сторону, откуда она пришла. Они не учуяли ее! Колдовство подействовало! 	Она не поднимала глаз. Люди на склоне кричали и ругались. Им казалось, что ведьма растаяла в воздухе. Однако она знала, что стоит ей взглянуть на них, и они ее обнаружат. Она повернулась к ним спиной. 	Звон колокола и лай собак преследовали ее на протяжении многих миль. Они снились ей этой ночью и еще много последующих ночей. 	Одна из ночей преобразила землю. Оайве легла спать в степи, но лучи утреннего солнца показали ей на горизонте скалистый ландшафт, напоминающий лестницу в доме великана. Устав, она не заметила вчера вздымающиеся вершины, темнеющие в черноте агатового неба. 	Произнеся ритуальные слова, Оайве отправилась в путь. Час спустя она поняла, как высоко ей придется взобраться. 	Это был безжалостный, беспощадный подъем. Ветер бил и хлестал ее, когда она карабкалась со скалы на скалу. Все ее тело невыносимо болело, и все же она лишь иногда позволяла себе короткую передышку. Часа через два после полудня она добралась до вершины и присела на землю, чтобы отдышаться и осмотреться. 	Казалось, она находилась на крыше мира. Степь позади стала буро-зеленой тенью. Скала впереди водопадом спускалась на покрытую лесом равнину, а в глубине этой равнины как разбитое зеркало блестела вода. 	На мгновенье у нее перехватило дыхание, когда ей почудилось, что она вернулась к морю. Но вскоре она заметила, как неподвижна была эта водная гладь по сравнению с морем. На много миль дальше громоздились другие вершины, похожие на ее гору над морем. Кое-где вершины соединял с озером водопад, выглядевший тонким столбом из дымчатого хрусталя. 	Никогда раньше Оайве не видела ничего подобного. Свежий ветер высоты ударил ей в голову как выдержанное вино. Это продолжалось недолго, пока она вспомнила, зачем вообще оказалась здесь. 	Она всмотрелась в заросшую лесом равнину с зеркальной полосой озера. Внизу ничего не двигалось, только птица с белыми крыльями кружилась над несколькими хвойными деревьями. 	Оайве решительно достала из сумки крошечный лоскуток и сжала его между ладоней. Глаза ее испуганно расширились. Казалось, будто искра, поддерживающая жизнь в кусочке ткани, погасла. Он больше не передавал ни картинки, ни биения пульса, ничего. 	Большая белая птица висела неподвижно, будто ее держал воздух, а потом поспешно упорхнула прочь. 	Как глупо и безрассудно! Если Седой знал, что она преследовала его, он должен был знать и то, каким образом ей удавалось находить его след. Итак, в одной из деревень, жителей которых он тоже настроил против нее, Седой приобрел другую куртку, может быть, купил, обменял или тоже украл. 	И когда решил, что время пришло, он просто сменил порванную куртку на новую. Одежда, которую он больше не носил, потеряла силу притяжения, и связь ткани с тканью прервалась. Она упустила его! Или нет? 	Седой был внизу, на равнине. Это подсказывало ей чутье. И он приближался к озеру, собираясь пересечь его. Может быть, сейчас он даст себе возможность отдохнуть и не станет особенно осторожничать, ведь, без сомнения, он считал, что перехитрил ее... 	Оайве решила спуститься вниз, к деревьям. Ее руки, израненные острыми камнями, начали кровоточить. Когда она добралась до подножия скал, солнце уже зашло. Косые тени пихт и лиственниц рассекали последнее пылание вечерней зари. 	Эту ночь Оайве провела в лесу. Было относительно тепло, и маленькие звери, еще не спрятавшиеся для зимней спячки, шмыгали по редкому подлеску. Шаги лисицы на ковре из опавших листьев шелестели, как дождь на пыльной проселочной дороге. 	Еще до восхода солнца жрица собралась в путь, полная решимости найти Седого или хотя бы его след. Как он перевел коня через скалы? Или он не делал этого? По эту сторону гор ей ни разу не попадался конский навоз. 	Она не забыла произнести слова ритуала, однако на этот раз ей пришлось читать молитву на ходу. 	Туман поднялся подобно дыму и затопил лесок. Вскоре он окутал все деревья, сделав так, что их крепкие стволы стали выглядеть бесплотными. 	И вдруг сквозь туман впереди она увидела на поляне фигуру мужчины. 	Оайве медлила, колебалась. Лицо мужчины было обращено к ней, но он остался неподвижен, хотя теперь должен был видеть ее. Может быть, он, как и остальные, боялся ее? Возможно, он держал наготове камень, чтобы бросить в нее, или, еще хуже, копье или нож? Девушка медленно подняла руку для приветствия, чтобы увидеть его реакцию. Когда мужчина и на этот раз не шевельнулся, она продолжила путь. 	Было в этой фигуре что-то странное. И не только в его неподвижности и молчании. Что-то неестественное было в его неподвижности и молчании. Что-то неестественное было в его облике, может быть, и поза и то, как он прямо, не сгибая, держал руки... 	Она подошла достаточно близко, чтобы узнать, что это была за фигура: пугало! 	Две палки как ноги были воткнуты в землю, а две другие образовывали руки. Туловищем служил набитый соломой мешок, стянутый на высоте трех четвертей так, что верхняя часть выглядела головой. 	В деревнях на Побережье такие пугала ставили, чтобы уберечь урожай на полях. Это пугало отличалось от всех виденных ею лицом, грубо намалеванном на том, что изображало голову: два круглых красных глаза и ухмыляющийся рот. Для Оайве это злорадно смеющееся из тумана чучело было ужасающим зрелищем: на его туловище и руках висела одежда - длинная серая куртка с разорванным левым рукавом. 	Да, Седой знал. Стащив пугало с поля, надев на него свою куртку и нарисовав лицо, он поставил его здесь в качестве насмешливого послания. 	Волосы у нее на голове зашевелились. Чучело испугало ее. На один короткий миг Оайве стало страшно все: то, что она сделала, что намеревалась сделать, лес, равнина за ним и весь мир за пределами Святилища. 	Но туман рассеялся и унес ее сомнения. Она прошла мимо пугала, оставив позади пихты. И тут она увидела, что они от нее скрывали. 	Пологий склон, весь покрытый грязными зимними полями, на расстоянии примерно полумили переходил в плоскую равнину. Она обрывалась, заканчиваясь у горизонта, где заливы озера глубоко вдавались в сушу. А в долине начинался другой лес - гигантский бор из деревянных домов и каменных башен. 	Ранний солнечный луч высветил за ним гладь озера, огромного, как море. Корабли, выделявшиеся на фоне воды, казались отсюда крошечными: как рассыпанные зерна, с парусами, подобными комариным крылышкам. 	Это был путь, который выбрал он, ее враг. Оайве была убеждена в этом. Он даже нашел время для потехи, поставив у нее на дороге сворованное огородное пугало. 	Наверняка Седой продал свою лошадь здесь или по ту сторону горного хребта. Деньги, которые он за нее получил, несомненно, заплачены за переправу на корабле. Оайве чувствовала, что он был уже далеко и все еще впереди нее. 	Но, как и прежде, он был тем, за кем охотились, а она была охотником. 	Может быть, он решил, что ведьмы неспособны переправляться через воду?
 	КРАСНЫЙ КОРАБЛЬ
 	- Мой брат, - говорила Оайве настойчиво. - Вы уверены, что не видели моего брата? Вы не могли его не заметить. Волосы у него рыжие, как морковь, а плечи - такие... Посмотрите... Одно чуть выше другого. И у него веснушки... 	- Нет, - нетерпеливо ответил мужчина. - Я его не видел. 	- Но в городе мне сказали, что именно сюда отправился мужчина просить, чтобы его взяли на корабль. Не был ли это мой рыжий брат? Этот бездельник, который бросил на произвол судьбы нас с отцом и двор со всей работой... и который к тому же еще прихватил с собой все наши сбережения из горшка с трещиной, что мы прятали под плитой очага... О, если я его поймаю! Разве он не приходил сюда семь дней назад? 	- Позавчера сюда прибыл один чужеземец и вчера вечером он отправился дальше, - неприветливо ответил мужчина. Он хотел побыстрее отвязаться от этой назойливой крестьянской девчонки. - Это был человек благородной крови, с мечом на боку. 	- И рыжими, как морковь, волосами? 	- Да нет же! Совсем нет!.. Его волосы были седыми! Цвет волос, необычный для такого молодого мужчины. И на спине он носил волчью шкуру. Может быть, это твой брат? 	- Если вы говорите, что видели его... 	- Я видел этого незнакомца. Он не захотел плыть на дешевой посудине, а нанял корабль для себя одного. Это был Красный корабль Курля. А вот там сын Курля Курль. Иди мучай вопросами его, а меня оставь в покое! 	Оайве не знала, подстрекал ли Седой и здесь людей против нее. Скорее всего, нет, ведь он, наверное, вообразил, что обставил ее. 	Кроме того, здесь была не уединенная крестьянская деревенька, где чужих встречают с испугом и подозрением. Да и суеверия не воспринимались тут слишком серьезно. Город жил торговлей с другими городами на противоположной стороне озера, и корабли постоянно пересекали озеро, некоторые, без сомнения, плавали и дальше, вверх по широкой реке, проложившей ущелье сквозь горы на западной оконечности озера. 	И все же Оайве не хотела рисковать понапрасну. Она отправилась прямо в гавань, которую стерегла высокая башня и где вплотную стояли суда. Распахнутые глаза и широко открытый рот помогли ей произвести впечатление очень юной и наивной простушки. 	Она придумала себе историю и приложила максимум усилий, чтобы надоесть здешним обитателям. Она знала характерную особенность людей отвечать только на те вопросы, которые вообще не были заданы. Если бы она прямо осведомилась о Седом, ей, возможно, не ответили бы вовсе. Но когда она настойчиво уговаривала их, жалуясь на своего несуществующего брата, люди - только потому, что очень хотели от нее отделаться - невольно выдавали ей то, что она стремилась узнать. 	Курль, сын Курля, долговязый неуклюжий малый, смолил в доке днище перевернутой лодки. Неподвижно уставившись на нее, он теребил несколько волосков на подбородке, будто хотел заставить этим вырасти их до бороды. 	- Да, Старина Курль сдал внаем свой Красный корабль. Корабль вышел в плавание с десятком человек на борту: Хунд по прозвищу Пес, Гиль и еще шестеро на веслах, Старина Курль за рулевого и мужчина с седыми волосами. Это все-таки маленький корабль. 	- Седые волосы? - причитала Оайве. - У моего брата... 	- Да, девушка, это я уже слышал. Но у чужестранца волосы седые. Только вот корабль красный. 	Оайве еще больше округлила глаза. 	- Это выдумка папаши, - с досадой сказал парень. - Мой отец, Старина Курль, непременно хочет всех поразить, вот и выкрасил корабль в красный цвет и поставил красный парус. Теперь он воображает себе, что все, увидев его, тут же вытаращат глаза и закричат: "Ах, это Красный корабль Курля!". 	- Мой брат собирался на восток, - Оайве настаивала на своем. - Значит, корабль плывет на восток... 	- Нет, он плывет на запад, к устью реки!- грубо прервал ее парень. - Тебе давно следовало искать своего брата где-нибудь в другом месте! 	Оайве для вида заплакала, вытерла нос рукавом и пошла дальше. 	День впереди был долгим, и до вечера ей нечего было делать. По узкой улице она вышла на рыночную площадь, где царило бойкое оживление. Выбрав хорошее местечко, не слишком далеко от центра рынка и совсем рядом с колодцем, откуда женщины брали воду. Оайве села, прислонившись к стене и завернулась в свою просторную накидку. 	Как только к колодцу подходила какая-нибудь женщина, она звала ее мягко и настойчиво: 	- Давайте я прочитаю ваше будущее, Леди. Дайте мне принести вам счастье! 	Почти каждая женщина, к которой она так почтительно обращалась, оглядывалась. Многие останавливались, большинство чтобы поторговаться, получить что-нибудь за просто так, но кое-какая совала ей в руку медную монету и просила погадать. 	Оайве узнавала больше через прикосновение, а не по линиям руки, а то, что она рассказывала, было взято не с потолка. Иногда она видела что-то плохое и советовала женщине, как можно предотвратить или избежать этого. Жизнь этих женщин была небогата событиями и бесплодна, как высохшие деревья, и тогда Оайве приукрашивала свое предсказание, обещая им чуточку счастья. Чудесно, если можешь верить, что тебя где-то впереди ждет нечто приятное. Это не приносит вреда, и даже если предсказанное добро так никогда и не приходит, все равно можно надеяться на лучшее. 	Под вечер похолодало, на небе сгустились тучи. Оайве пересчитала заработанные монеты и отправилась к лотку пекаря купить себе хлеба. 	Солнце зашло, на улицы постепенно опускались сумерки. Вернувшиеся из порта мужчины отправлялись кто по домам, кто в винные погребки. Оайве направилась к озеру. 	Сигнальный огонь маяка посылал в ночь свой свет с каменной сторожевой башни. Несколько человек дозором обходили корабли. Она укрылась в тени и бесшумно последовала за ними. Когда ктонибудь приближался к ней, она закрывала глаза и становилась невидимой. 	Оайве выбрала узкую лодку, пришвартованную вне полосы света, отбрасываемого башней. Парус был убран, но он пока и не нужен. Несколько слов, обладающих волшебной Силой, разомкнули цепь лодки, когда она ступила в нее. 	- Тебе не нужно весло, - сказала лодке Оайве, - тебе не нужен ветер, который тебя подгоняет! 	Потом жрица прошептала еще несколько древних слов, и лодка, шевельнувшись как спящее животное, скользнула в озеро. 	Вода была гладкой как лед, и казалось, что лодку несет желтоватый свет, струящийся с башни. Даже если кто-то и увидел бы лодку, с приглушенным размеренным плеском скользящую без весел и паруса, он не поверил бы глазам и, скорее всего, держал бы язык за зубами. 	Оайве управляла лодкой, сидя на корме. 	В озере, блеснув подобно клинку, прыгнула рыба. 	В полночь над ней плыли плотные облака. Оайве подняла парус, и он выгнулся как лук. Она пересекла ветер, и лодка полетела вперед. Оайве была родом из племени "людей моря" и кое-чему научилась у них прежде, чем пришла в Храм. 	Она уверенно вела лодку между водоворотов. 	Позже Оайве скрепила парус и румпель шкотом, обмотав его конец вокруг талии, чтобы внезапный порыв ветра или изменившаяся скорость лодки тут же разбудили ее, и поспала несколько часов. 	Седой опережал ее только на один день. Он поступил беззаботно и неосторожно, позволив себе передышку. Всего лишь на один день он был впереди, на Красном корабле Курля. 	Утром земля на севере и юге казалась оборкой, сотканной из тканей. Впереди и позади лодки под ярким солнцем серебром сверкала вода. 	Оайве съела кусочек хлеба. Ветер гнал лодку вперед, и нужды в колдовских Силах пока не было. То, что она сделала, поражало ее. Все чары, которые она использовала, были всего лишь вариациями обыкновенного, простого соединения и разъединения, искусством маскировки и умением оказывать влияние, которое Посвященный приобретает над чувствами и ощущениями других. 	С тех пор, когда ее впервые познакомили с колдовством, она и не думала, что воспользуется Магией подобным образом, не представляла, что вообще когда-нибудь воспользуется ею. 	К полудню ветер стих, и Оайве пришлось подгонять лодку с помощью своих Сил. Тут ей пришло в голову, что она, возможно, сумеет догнать Красный корабль, ведь без ветра он может продвигаться вперед только на веслах. На виду у всей команды Седой вряд ли воспользуется теми же средствами, что и она, разве что он уже обнаружил, что жрица по-прежнему преследует его, и позаботится о ней раньше... 	Она сидела на румпеле, всматриваясь вперед и ждала. 	Незадолго перед вечерней зарей на фоне заходящего солнца обрисовалась высокая мачта с убранным на рею парусом. Когда стали видны очертания корабля, Оайве узнала его. Это был Красный корабль. В штиль он лишь медленно дрейфовал вперед. 	Она не стала заставлять лодку плыть быстрее. Постепенно на борту Красного корабля она разглядела людей. Один мужчина стоял на корме, но это был не рулевой. Это был Седой. 	Отчаяние охватило жрицу, она поняла, что чужак тоже видел ее. 	Оайве услышала, как он закричал через всю поверхность воды, разделявшую их. Но он звал не ее, а кого-то, кто находился позади нее. Он поднял руки - и тогда взвился ветер. 	Он толкнул лодку гигантским кулаком. Оайве едва смогла удержать румпель. Пылающая краснота солнечного заката слишком рано сменилась чернотой ночи. Ветер несся теперь в небе огромной крутящейся воронкой. Седой вызвал эту бурю, словно позвал собаку. 	На Красном корабле подняли парус и судно бешено помчалось на запад, рассекая волны словно отточенное лезвие клинка. Кильватерная струя, настигнув, ударила лодку, как тяжелая плеть. 	Способность совершать чудеса покинула Оайве. Теперь ветер яростно атаковал ее лодку. Он сорвал с мачты парус, и парус хлопал под порывами ветра, удерживаемый только несколькими тонкими фалами. Оайве испугалась и в то же время рассвирепела. Лодка летела как на крыльях. 	Небо и вода стали цвета свинца. Красного корабля она больше не видела. Вода клокотала, будто из ее глубины всплывали, разъяренно сражаясь, огромные чудовища. 	Во мраке сверкнула молния, и на мгновенье Оайве увидела впереди Красный корабль, похожий на спасающегося бегством черного лебедя. 	Какими волшебными силами должен располагать Седой, чтобы подчинить, сделать полезной себе стихию! 	У Оайве было ощущение, что под днищем лодки бьется, стараясь вырваться из сетей, взбесившаяся касатка. 	И вдруг касатка вынырнула! Озеро поднялось на дыбы, увлекая за собой лодку. Оайве отчаянно вцепилась в румпель. Мир, казалось, взлетал высоко в небо и с оглушительным грохотом обрушивался вниз, и все это захлестывала вода. Казалось, лодка наскочила на стену. Мучительно рванувшись, парус оторвался вовсе, гик, качнувшись, слегка ударив ее по лбу. 	Искры засверкали у нее пред глазами, казалось, они взрывались у нее в голове. Она почувствовала, как качающаяся лодка вышвырнула ее, но в странном оцепенении это не показалось ей столь уж значительным и важным событием. Вода была такой холодной, что Оайве почти сразу потеряла сознание. 	Наполненная приятным теплом, она парила в черной тишине. "Дура! Глупая безрассудная ведьма!- ругался кто-то ей в ухо. - Не смей тонуть, проклятая дрянная девчонка!" 	Она пыталась оттолкнуть этот беспокоящий ее голос. Тишина намного приятней... 	"Дура! Слушай, ты, сумасшедшая! Реликвия. Кость! Я украл ее у тебя. Разве ты хочешь оставить ее у меня? О, конечно, проще утонуть, чем попытаться одолеть меня! Но ты сделаешь это! Кровью и душой в твоем теле заклинаю - ты это сделаешь!" 	Что-то причиняло ей боль. Внезапно Оайве начала сопротивляться, дернула ногами. Голова ее вынырнула на поверхность воды, а руки ухватили воздух, пытаясь удержаться за него. Пальцы наткнулись на что-то твердое, и она обхватила этот предмет руками. Это оказалась сломанная рея ее лодки. Треснувшие доски обшивки и части рангоута расплылись во все стороны и бессмысленно качались на волнах. Ее вдруг затошнило, и из нее вылилась вода, которой она наглоталась. 	Скорчившись, Оайве лежала на рее. Вода снова успокоилась, и жрица видела, как в ней отражаются прояснившееся небо и бледные звезды. Шторм прекратился. Она намеревалась отослать обратно в город взятую без спроса лодку, но теперь это было невозможно - от лодки остались лишь обломки. 	Только сейчас Оайве заметила, что движется по лучу света. Она подняла голову. Вокруг реи был обвязан канат, за который ее тянули. Канат поднимался вверх через фальшборт Красного корабля, где горел фонарь. Двое мужчин извлекли ее из воды, будто рыбу. 	Каюта в центре корабля была темным помещением с низким потолком и без окон. Стены были выкрашены в красный цвет не только внутри, но и снаружи каюты, а пол, на котором она сидела, покрывали мягкие меховые ковры. Даже угли в закрепленных металлических жаровнях рдели багровым светом, словно хотели быть в тон всему остальному. 	В воде Оайве потеряла свою накидку. Кто-то из команды принес ей грубый шерстяной плед, чтобы она могла обсушиться. Никто из мужчин не заговорил с нею и даже не взглянул на нее. 	Сначала она настолько обессилела, что мысли о плене просто не приходили ей в голову, но теперь она пришла в замешательство. Несомненно, Седой намеренно опрокинул ее лодку: Зачем же тогда он ее спас? Может быть, он не хотел отвечать за ее гибель? Он мог убить ее еще в Храме. И не сделал этого. 	Враждебное отношение команды напомнило ей о жителях деревень. И это запутало ее еще больше. Седой был магом, они же видели, что именно он вызвал бурю. Почему они считают опасной ее?! 	Тут Седой вошел в каюту. 	Она думала, что по-прежнему ненавидит его, но почему-то не почувствовала злости, ничего от прежней жажды мщения, а, напротив, необычайное облегчение - его лицо вызывало доверие и не внушало страха. 	- Ну? - сказала она. - Что же дальше? 	- Да, что же дальше? Не пожелаете ли вы уничтожить меня колдовством? Видите, вас не связали. Конечно, ведь вас не удержит ни один канат. 	- Почему они меня боятся? После того, что сделали вы... Он рассмеялся. Его волчьи зубы произвели на нее 	сильное впечатление. 	- Я утверждал, что это сделали ВЫ; вы - искушенная колдунья и вызвали бурю, - объяснил я им. Я же только пытался предотвратить ее своими скромными Силами, но безуспешно. Вы должны были слышать, как они ликовали, посчитав, что вы утонули. Но я распорядился выловить вас. 	Я сказал им, что благодаря купанию, ведьма лишается своих колдовских сил как минимум до следующего полнолуния, и что может произойти несчастье, если они позволят вам утонуть. Ну, как вам моя история? Они бы поверили всему, как бы безумно это ни прозвучало. Но вы и в самом деле потеряли в озере свою волшебную Силу, не так ли? Стоило разразиться шторму, и вы ударились в панику, как гусыня, которую преследует волк. 	- Вы очень метко выбираете слова, - съязвила она. - Седой Волк! 	Оайве ожидала, что это оскорбительное уточнение заставит его взорваться, выплеснет наружу все его зло, но этого не случилось. Лишь его глаза стали вдруг бледными и безжизненными, будто он каждый миг опасался нападения, которое, похоже, было первым подобного рода. 	И тут она вспомнила голос, прозвучавший в ее ушах, когда она чуть не утонула, голос, своей насмешкой возвративший ее к жизни, голос Седого! 	Оайве медленно заговорила, обдумывая каждое слово: 	- Вы могли похитить реликвию, не заходя в Храм, однако явились лично и в своей излюбленной манере объявили мне, что намеревались совершить. Вам было ясно, что я должна буду последовать за вами. Вы возводили препятствия на моем пути, но я преодолела их. Возможно, вы знали, что я с этим справлюсь?.. 	И даже когда я потеряла связь с вами, все же оставалось предчувствие, что я должна была вас найти. Куртка и огородное пугало были указателем. Вы попросту теряли время в городе, хотя могли продолжить путешествие немедленно. Вы наняли корабль, который больше других бросался в глаза и... вызвали шторм, с помощью которого могли бы разделаться со мной. Вместо этого... 	- Вы бы могли укротить бурю!- сказал он с осуждением. Неприятно удивленная, Оайве увидела, как потемнело от гнева его лицо. - Да, вы могли это сделать! Вам дарована Сила, только вам не хватило ума воспользоваться ею! 	- Значит, вы бы хотели, чтобы я одолела вашу Магию? Это было испытание? И вы разочарованы, что я не справилась! Почему? 	Седой пристально смотрел на нее, долго и настойчиво. Оайве могла выдержать взгляд любых глаз. Этому она научилась. Но выдержать взгляд его серых, как сталь, глаз было трудно. Она была не в состоянии прочитать, что жило в них, но они требовали, чтобы это было прочитано и понято. 	- Я не могу вам этого сказать, - ответил Седой после долгой паузы. - Возможно, вы сами разберетесь, в чем суть дела. Это странная игра, которую мы ведем, вы и я. Есть еще и третий игрок, правда, он об этом пока ничего не знает... Оайве нерешительно сказала: - Кажется, вы хотите моей помощи. Другой причины вашего поведения я не могу представить. Но вы же могущественнее меня! 	- Я? - удивился Седой и спросил. - Что есть могущество? 	- Могущество в заклинаниях. 	- Заклинания - это слова, а слова - шум. Заклинание - плавильный горн, в котором руда принимает форму Магии. Но маг - это вещество руды. Я допускаю, что не все жрицы вашего Храма были столь умны, как им полагается. Или они выбирались особым способом, который определял, какая из них будет располагать Силой? Каждый может выучить слова и жесты волшебного искусства, может идеально произносить каждый слог и в совершенстве выводить каждое движение руки, но если в нем нет Магии, он не сумеет ее творить. Иначе этот мир переполнили бы волшебники, или вы так не считаете? 	- Меня обучали... 	- Вы волшебница до мозга костей, и не из-за обучения. Не считайте себя слабее, чем вы есть на самом деле. Я оценил ваши способности. Когда я пришел в Святилище и застал жрицу сидящей за ткацким станком, как домовитая дочь рыбака, я решил, что она не лучше остальных. Но вы вызвали огонь, и это выдало ваш Дар. Тогда я подумал: "Вот колдунья с русалочьими волосами, подобными светлому металлу. Она может выжимать воду из камня и разрушать горы". И моя оценка подтверждалась до бури, Оайве. 	Никогда прежде Седой не называл ее по имени. Он, должно быть, спросил его у рыбаков в деревне. Это создало между ними странную связь, хотя Оайве и не знала, почему. То, что он говорил о ее Магии, испугало и взволновало девушку. Каким-то образом она осознала истину его слов, правда, пока лишь неопределенную, расплывчатую, как неясные образы в тумане. 	- Отдайте мне похищенную кость, реликвию и я обещаю помочь вам. 	- О нет, - возразил Седой. - Вы не поняли. Я должен убегать с костью, а вы должны меня преследовать. Я вынужден делать это. Это та игра, о которой я уже упоминал. 	- Это безумие! 	- Заклятие, которое наложено на меня, совсем другое, не это, - шевельнулись его бескровные губы. 	- Я должна продолжать преследовать вас, словно мы никогда не встречались? 	- Да. 	- Если вы мне ничего не расскажете, я не сумею ничего сделать для вас. 	- Я назову вам свое имя, - пробормотал мужчина. - Да, несмотря на то, что, воспользовавшись им, вы можете причинить мне вред. Многие зовут меня Седым, но лишь немногие знают меня как Сирдина. Я выдаю вам свое имя не без причины. Однажды может понадобиться, чтобы вы назвали меня этим именем. Возможно, вы не сделаете этого. Кто знает? 	- Сирдин, - прошептала Оайве. Зародившееся в ней сочувствие взяло верх над досадой. - Сирдин Седой. 	- Я родился седым, - признался он. - Это посчитали предзнаменованием того, что мне нужно стать великим учеными и магом. Эти волосы отчеканили мою жизнь, сделав ее такой, какова она есть. 	Дверь каюты открыл мужчина, кого называли Псом из-за его длинного носа, похожего на морду легавой собаки. Его приход разрушил связь, установившуюся между ними. Пес поставил около жаровни кружку с куском хлеба и вышел, не взглянув ни на Оайве, ни на Седого. 	- Поешьте и поспите сегодняшнюю ночь здесь, - велел Седой девушке. - Завтра мы продолжим разыгрывать наши роли охотника и дичи. В предрассветных сумерках Курль снимется с якоря. До этого вас уже не должно быть на борту. Я подозреваю, что в Городе На Реке, мы приедем туда утром, команда собирается продать вас как рабыню, пока к вам не вернулась волшебная Сила. 	Вполне может статься, что страх возьмет верх над разумом, и вы, вопреки моему совету, выпрыгните за борт. Но когда вы окажетесь на земле, вам нечего будет бояться. До реки полдня ходу. Потом вы сможете выйти на мой след на горных тропах. 	- Может быть, вы объясните, каким образом я должна попасть на землю? 	Седой улыбнулся. 	- С помощью вашего волшебства, - ответил он. 	Оайве пристально смотрела на него. 	- Я говорю серьезно, - заверил он. - Для Посвященного есть немало возможностей выйти сухим из воды. Вы знаете, как я верю в ваш Дар!.. Или вы хотите отказаться и оставить кость мне? 	- Если бы у меня были эти волшебные Силы, в которые вы пытаетесь меня заставить поверить, я могла бы убить вас тут же и забрать кость обратно, - сказала она с обидой. 	- И все же попытайтесь!- Он усмехнулся и покинул каюту. 	Оайве взяла принесенную матросом кружку и отпила глоток кислого вина. Она чувствовала себя обманутой и почти униженной, потому что перестала ненавидеть Седого. Она не могла больше проклинать его и вести с ним борьбу. Она чувствовала, что он находился в ужасном положении, более скверном, которое она вообще могла вообразить для человека. И он доверил ей свое настоящее имя, хотя колдунье ничего не стоило использовать это против него самого, обратив такую откровенность во зло. То, что он ей рассказал и посоветовал сделать, было лишено смысла. И все же она призналась себе, что готова последовать советам Седого. 	Оайве склонила голову и погрузилась в себя, пытаясь найти хоть какой-нибудь ответ. 	Когда небо возвестило о рассвете, Оайве тенью проскользнула к носу Красного корабля. На корме у штурвала стоял Курль. Озеро походило на жидкое стекло. 	Оайве бросила за борт взятый из каюты ковер и он, развернувшись, поплыл по воде, как кровь. Она не знала подходящего заклинания, поэтому заколдовала ковер своими собственными словами. 	- Неси меня, - пробормотала она. - Неси меня, словно я легкая как перо. 	Курль, услышавший шепот, обернулся, всматриваясь в ту сторону, но не увидел жрицу, потому что она закрыла глаза, став невидимой. 	Крепко зажмурившись, Оайве перелезла через фальшборт корабля и прыгнула на ковер. Подошвы коснулись густой шерсти. Во рту пересохло. Она не позволяла себе думать о том, что делала. Ковер унесет ее. Она легкая, как перышко. 	Ковер не промок, он только слегка покачнулся. Оайве не отпускала поводья своих мыслей. 	- Неси меня к берегу! Быстро, как птица! 	Ковер старательно устремился вперед, унося ее с собою. 	Только теперь девушка открыла глаза. Ее бил озноб от страха, который она не позволяла себе ощущать. Если она начнет сомневаться - она пойдет ко дну. Это было проще простого. 	Ковер двигался с плеском, подобным ударам дождевых струй, разбрасывая вокруг холодные брызги. 	Позади заревел увидевший ее Курль. Но ей нельзя было тратить на него ни времени, ни мыслей. 	Приблизившийся пляж, усыпанный галькой, засверкал под первыми солнечными лучами, отразившимися от влажных камней. Отчаянное желание добраться до берега причиняло боль, как засевший в позвоночнике железный шип. Силой воли Оайве направила ковер к земле. 	И вот он скользнул по гальке. 	Оайве вскрикнула. Силы оставили ее, но она находилась уже на твердой земле. Она справилась с этим, создала волшебство, вызвала Магию без заклинаний, только силой своей воли! Именно так, как говорил Седой. 	Девушка засмеялась. Повернув голову, она увидела Красный Корабль, по палубе которого взволнованно бегала команда. 	Парус повернулся по ветру, и корабль поплыл по озеру, прочь от нее. 	Оайве смеялась, набрав полные пригоршни мелкой гальки.
 	СТРАНА БЕЛЫХ МЕЧЕЙ
 	Водопад с ревом обрушивался в озеро, и ветер уносил его гром с собой. Город На Реке лежал совсем близко, как раз там, где озеро сужалось и начиналась река. Стена, защищая, окружала город, а за городом возвышалась еще одна стена - из невысоких гор, тяжело громоздящихся в небо. Через них пробивала себе путь река. 	Оайве не стала заходить в город. С одного косогора она заметила у пристани судно с багряным парусом. 	Вероятно, Курль и его люди уже насплетничали про нее. Она не осуждала их. То, что она сделала, основательно напугало и ее самое. Оайве двинулась вокруг города по проселочной дороге, которая в конце концов превратилась в скалистую горную тропку. 	На перевале можно было купить лохматых пони, привычных к горным переходам. Седой, по всей видимости, уже приобрел одну из них, чтобы сохранить преимущество во времени. Оайве перестала ломать голову о мотивах его поведения. Новая истина, сформировавшись, отлилась в четкую форму. 	Обстоятельства помешали ей отслужить обычный ритуал вчера и сегодня. Она забыла произнести слова ритуала и вспомнила о нем, когда положенное время давно миновало. Она заверяла Старейшего, что будет всегда и везде помнить о молитве. В этот вечер, когда солнце опускалось за вершины гор, она остановилась и произнесла древние слова с особым старанием. 	В глубине сердца Оайве знала, что новая задача изменила ее. Все, что было связано со Святилищем, постепенно исчезало из ее памяти, словно свет догорающей свечи. 	Ее задачей стал Седой, а реликвия, кость - это был всего лишь символ. Седой был вопросом, на который она должна была найти ответ. Сейчас это стало совершенно ясно. И все же ей было стыдно за невольную измену своей пастве, своим овечкам. 	В сумерках Оайве встретила пастуха с отарой овец. На последнюю монету она купила у него немного хлеба и овечьего молока. Высокий темноволосый мужчина совсем не походил на пастухов в горах Побережья. 	Эту ночь жрица провела на склоне горы, а на следующее утро уже шагала дальше. Она привыкла видеть и делать вещи, которые раньше были ей совершенно чужды. Неведомое стало для нее буднями. 	На второй день тропа внезапно оборвалась у селения, притулившегося, как воронье гнездо, около отвесной стены скал. Казалось, эта скала, последняя в цепи гор, настолько велика, что скрывала от вздора все находившееся с другой стороны. 	На извилистой узкой улице одна женщина тронула Оайве за рукав: 	- Я никогда еще не видела волос такого цвета, как у вас. Вы, должно быть, и есть она. 	- Она? 	- Та, за которой я должна присмотреть, как поручил мне седой мужчина. 	Это было что-то новое. Не смотря на разговор на корабле, Оайве скорее ожидала встретить на своем пути новые преграды и новые испытания. 	- Возможно, что это я и есть. Ну и что же? 	- О, почти ничего. 	Женщина заговорщицки улыбнулась, радуясь поручению, сделавшему ее важным действующим лицом в чужой игре. Она привела Оайве к маленькому покосившемуся дому, дала ей плащ из толстой ткани и узелок с продуктами на дорогу. 	- Он сказал, что вам это понадобится, - объяснила женщина Оайве, удивленно смотревшей на подарки. - Он сказал, что вы должны пройти через Ворота в скале и спуститься по тропе, по которой ходят пони. А потом, сказал он, вы должны угадать дорогу, как вы делали это прежде. 	Женщина подмигнула: 	- Странные указания, скажу я вам! 	- Где эти Ворота в скале? - осведомилась Оайве. 	- Я проведу, если вы предскажете, что написано у меня на руке. 	- Это он сказал, что я это сделаю? 	- Он сказал, что вы - колдунья, - ответила женщина. - Но он, наверное, пошутил. Какая колдунья так изранит себе ноги, если она умеет летать? 	- Да, действительно! Колдунье так не суметь! 	Оайве предсказала женщине судьбу и увидела только хорошее. Обеих это обрадовало. 	Стоял ужасно холодный день, и Оайве очень обрадовалась плащу, купленному или украденному для нее Седым. Женщина проводила ее. Верхняя улица кончалась у скальной стены. Подойдя ближе, Оайве увидела лестницу и у ее подножия прорубленное в скале отверстие туннеля. 	- Это и есть Ворота, - объяснила женщина. - По этой дороге ушел седой мужчина. Немногие выбирают этот путь... 	Оайве, благодаря и прощаясь, положила руку на плечо женщины и ступила в отверстие. Она оказались в темном сыром коридоре, по-видимому, петлявшем внутри горы. Через плечо она оглянулась на женщину, махавшую ей рукой у входа. Предзнаменования были нехорошими: сумрачный туннель и прощальный взмах руки. 	К счастью, проход оказался не слишком длинным. Добравшись до его конца, Оайве с удивлением остановилась. 	Мир изменился. Она стояла на пороге другой страны. 	Скала террасами спускалась вниз, на равнину, синюю как сланец, с далями, полными фиолетовых теней. Далеко на севере блестела извилистая линия реки. Этот новый мир казался пустым до самого горизонта, замкнутого горами, выглядевшими совсем не так, как оставленные позади. Стройные и остроконечные, они стояли в ряд, словно зубы в челюсти земли. Они, должно быть, были необычайно высокими, потому что сверкающий снег укутывал не только их вершины. Оайве рассматривала горы, узнавая их силуэты, словно они были местом ее собственного рождения, а не родиной Седого. 	Нет, они походили не столько на зубы, сколько на белые мечи, с клинками, осветленными белой кровью. Поставленные на эфесы, они указывали в холодное небо... 	Равнина была голой и страшно холодной. Солнце зашло, и горы, окрасившиеся в черный цвет, казалось, несли угрозу, вырисовываясь на багровом небе. 	Пять дней девушка мучилась, бредя по равнине. Погода и скверная дорога затрудняли ее продвижение вперед, и ни разу ее путь не пересек ни человек, ни зверь. Иногда она проходила мимо старых развалин. Тут и там у грязно-серых каналов росли деревья. 	Весной земля, возможно, воспрянет к жизни, но сейчас в это как-то не верилось. Создавалось впечатление, что здесь промчалась эпидемия чумы, положившая предел всему живому. 	В воздухе парили редкие прозрачные снежинки. Ночами Оайве вызывала огонь. Потрескивание и шелест пламени отзывались эхом по всей вымершей местности. Она подумала о словах женщины, что колдунья полетела бы, и спросила себя, может ли она сделать такое. Седой бы это знал! 	К исходу шестого дня Оайве добралась до гор. 	Горы выглядели нереально и мерцали, как декорации из отшлифованного мрамора. Равнина обтекала их. Когда она обнаружила некоторое подобие улицы-аллеи из огромных валунов, посыпался крупный град. 	Лишь после того, когда он утих, она увидела, что аллея из валунов кончается приблизительно через полмили, засыпанная обвалом. Возможно, это случилось тысячу лет назад. Огромные обломки скал в беспорядке бежали один над другим, а самые верхние покрывал снег. В расселинах, как плющ на стенах разрушенных домов, росли деревья. Остальные вершины величественно и равнодушно вздымались рядом. Но, несомненно, однажды придет и их время. 	Деревья звали Оайве, и в их голосах слышался мучительный стон. Охотнее всего она убежала бы отсюда: невыносимое, ужасающее впечатление производило на нее это страдание. 	Но она двинулась дальше, к ближайшим деревьям. 	Оайве казалось, что она птица и летит над обвалившейся вершиной. Гора была громадной, простиравшейся на несколько миль, а между ее ребрами и дальше, много дальше к западу, рос вечнозеленый лес. 	Река с севера поворачивала назад, прокладывая канал к югу сквозь деревья у подножия горы. Русло реки было здесь узким, а на обоих берегах молодые хвойные деревца, разрастаясь, скрывали развалины нескольких деревень. Подобно ветру, Оайве влетала в зияющие окна и снова мчалась дальше. 	На утренней заре своего сна Оайве добралась до каменного дома с башнями, стоящего на возвышенности на восточном берегу реки, там, где река ближе всего подходила к обрушившейся горе. Ветер дул через открытую дверь, наметая еловые шишки и сломанные ветки на пол большого мрачного зала. Очаг был пуст и холоден. 	Широкая лестница вела к верхним покоям. В одном из них нечто, выглядевшее через густую паутину большим животным на четырех лапах, приняло форму резной сосновой кровати. 	Птица-Оайве села на стойку кровати. Луч, похожий на солнечный, осветил комнату, и она увидела маленького мальчика, в возрасте трех лет, который весело прыгал и бегал, играя в придуманную им самим игру. Волосы его мерцали, как бледная сталь. 	И тут она услышала волков. 	Они были повсюду вокруг нее - и они были в доме. 	Их голоса звучали печально и в то же время свирепо. 	Оайве открыла глаза и приподнялась. В темноте она заснула под деревьями, а теперь в небе стояло солнце. Никакой волк больше не пугал ее, и единственным звуком, доносившимся до нее, был шум ветвей. 	Неожиданно из леса вышел старик и направился в ее сторону. Он с трудом нагибался, чтобы поднять сухую ветку и присоединить ее к вязанке хвороста, которую нес на спине. Заметив девушку, он очень испугался, а когда Оайве заговорила с ним, повернулся и, ковыляя, поплелся прочь. 	С этого мгновения у Оайве возникло чувство, что лес наблюдает за ней, что люди, полные болезненной неприязни, не показываясь сами, не спускают с нее глаз. К полудню она выбралась на просеку. 	Там стояли три ухоженные хижины, их двери были заперты и, хотя из труб вился дым, внутри ничего не шевелилось. И все же Оайве почувствовала прислушивающиеся со страхом уши, сдержанное дыхание и прошла мимо... 	Она придерживалась направления к увиденной во сне реке. Она верила, что сон каким-то образом соответствовал действительности и поэтому не удивилась, увидев, когда далеко впереди блеснула вода. 	Солнце садилось, когда Оайве добралась до берега. Все было так, как в виденном ею сне: река здесь была скорее каналом с буйно разросшимися водяными растениями и свисающей с откосов зеленью. И с обеих сторон реки стояли разрушенные дома. Ей захотелось найти каменный дом из своего сна. Идея провести еще одну ночь под открытым небом ей не нравилась. 	Вдруг дом оказался прямо перед ней. Между его башнями всходила луна. Это был родной дом Седого. Здесь, под остроконечной двускатной крышей он родился под мягкие вздохи высоких елей, так же, как она была рождена под нежные вздохи морских волн. 	Дверь косо висела на петлях. Пол был усыпан ветками, как и в ее сне. Все было как во сне: очаг, лестница, тени. 	Оайве вздрогнула. Она не боялась дома, но чувствовала живущее в нем горе. 	Она прикрыла дверь и произнесла слова, которые заперли ее. Затем она вернулась в большой зал и сказала его призракам: 	- Ведите себя тихо! 	Собрав с пола ветки, она положила их в очаг и вызвала из себя огонь. Это удалось ей с трудом, словно ее Магия не хотела помогать ей в таком месте. Наконец искры разлетелись из кончиков ее пальцев, заставив вспыхнуть сухое дерево. 	Пламя ярко осветило комнату, и Оайве увидела мужчину, сидящего по другую сторону очага, там, где до этого тени были гуще всего. 	Ее сердце подпрыгнуло, но она постаралась успокоиться и заставила себя взглянуть на него. Он испугал ее только в первое мгновение. 	Лицо мужчины было длинным и белым, как лицо гор-мечей. Его черты, растянутые и плоские, походили на незаконченную резьбу по дереву. Мужчина кутался в плотный плащ, капюшон которого бросал тень на плоский лоб, но глаза его были ясно видны. 	Невозможно было описать, какими они были, но ими и через них явственно глядело Зло. 	Его рот, узкий, как черта, и почти лишенный губ, произнес: 	- Ты будешь называть меня Нивус. Нужно, чтобы ты знала мое имя. Нам с тобой придется коечто сделать вместе. 	Оайве пристально смотрела в его глаза. Ей пришлось собрать все силы. 	- Вы назвали мне имя, - ответила она, заставив свой голос звучать холодно и спокойно. - Что вы мне еще скажете? 	- Я скажу тебе многое. Ты рассматриваешь меня. Что ты видишь во мне? 	- Большую Силу. - Лгать было глупо. 	- Ты права. Великую Силу. Что еще? 	- Вы хотите, чтобы я что-то отгадала. 	- Морская ведьма права. Острые глаза, острый ум. Мы оба жрецы. Мой храм находится поблизости, на вершине разрушенной горы, под самым небом, Оайве. 	- Я уважаю вашу мудрость, Лорд Священник. Вам известно мое имя и вы знаете, откуда я иду. Вы даже знали, что я войду в этот дом. Примите мое восхищение! 	- Я принимаю его, если оно искренне. Но это знание я получил не с помощью моих Сил, а от моего слуги. Нет, Оайве, я говорю не о Посвященных или злых демонах, как ты, вероятно, подумала. Я узнал все это от мужчины с седыми волосами, который похитил реликвию из твоего Хранилища. Ты должна знать: он добыл и принес ее для меня, Белого Нивуса, священника, своего Повелителя. 	Оцепенев, Оайве вспомнила, как мальчик из рыбацкой деревни рассказывал ей: "... незнакомец засмеялся и сказал, что это его наказание - путешествовать зимой. Так велел ему священник По Ту Сторону Тумана" И она вспомнила, как Седой пробормотал: "... есть третий игрок.." 	- Это удивило тебя? - спросил Нивус. Голос его смеялся, но сам он - нет. И не засмеется никогда. - Да, он слушается моих указаний - в любое время. Я предвидел, что ты последуешь за реликвией, поэтому поручил ему бросить тебе вызов, разбудить твой гнев, возводя у тебя на пути препятствия и вражду. Ты никогда не отправилась бы в путешествие по доброй воле, Оайве. Но ты была горда и рассержена. Ты захотела помериться силами с наглым чужаком, погнаться за ним, выследить и уничтожить. Седой был отличной приманкой и до конца поддерживал в тебе жажду погони. И вот ты смотришь в западню и видишь совсем не того зверя, за которым охотилась. 	- Он отдал вам кость, - сказала Оайве. - Я вам не нужна. 	- Неправильно. Ты - Хранительница Святилища и его реликвий. Поэтому нечто связывает тебя с костью, нечто, чего ты, по-видимому, даже не осознаешь. А я, возможно, смогу установить связь. Однако на это потребуется время, а его и так потеряно слишком много. Тебе даже не известна сущность кости, не так ли? И ты не догадываешься, для чего она мне нужна? 	Оайве вспомнила о том, что ей сказал Седой: Сила волшебника исходит из него самого, а не от ритуала, колдовских средств или колдовских формул. Она спросила себя: знает ли Нивус что-нибудь о их встрече на корабле? Она считала Седого могущественным магом, но ей стало понятно, что волшебство создавал не он, оно было всего лишь даром, который уступил ему на время Нивус, чтобы помочь Седому выполнить свое поручение. 	- Где Седой? - спросила Оайве. 	- Он скоро будет здесь. Смотри! Когда-то это был его дом. Здесь он родился. Этот зал был тогда гораздо уютнее. Ковры покрывали пол и висели на стенах, и дорогие лампы распространяли теплый свет. Мать Седого любила сидеть за большим ткацким станком. Черно-рыжие собаки его отца дремали перед очагом или предостерегающе рычали друг на друга, карауля большие куски мяса в своих мисках. Род Седого властвовал когда-то над всей страной. 	Когда он родился, его ждали сундуки, полные золота и серебра, и многие мили плодородной земли. А на горе в уединении смиренно жил священник. Эта странная история все изменила... 	Вдруг дверь распахнулась, несмотря на чары, которые Оайве наложила на нее. Вошел Седой, плотно закутанный в свой плащ из волчьей шкуры. Его лицо застыло. Не взглянув на Оайве, он шагнул к Нивусу. 	- Вы расскажете мне эту историю, Лорд Священник? - кротко попросила Оайве. 	- Да, может быть. Хотя будет лучше, если это сделает Седой. 	Глаза Седого напряженно и странно настойчиво глядели в пустоту. 	- О чем я должен рассказать ведьме, Повелитель? 	- Историю о маленьком сыне благородного дворянина и бедном священнике с гор. 	Седой равнодушно и размеренно начал рассказывать. 	- Когда у вельможи родился сын с седыми волосами, все посчитали это знаком того, что он обладает магическим даром. Конечно, это скорее было верой жителей деревень вдоль реки на земле, принадлежащей этому вельможе, нежели убеждением самого благородного господина. Однако мать Седого услышала эти разговоры и поверила им, приняв за истину. 	Тогда она уговорила своего супруга отправить мальчика для обучения к отшельнику, уединенно живущему в часовне на горе. Он был благочестивым человеком, этот священник, и сведущ в Магии. Но однажды зимой к нему нагрянула болезнь и в ночь, предначертанную богом, он умер. Однажды утром мальчик, которого я называю Седым, нашел священника окоченевшим и холодным. 	Седой сделал паузу. 	- И тут начинается самая забавная часть истории, не так ли, мой Повелитель? 	Нивус молчал. 	- Седому было тринадцать лет, и он испугался, когда увидел холодное тело священника. Он понял, что учитель мертв, но со свойственной юным горячностью надеялся, что сумеет вернуть его к жизни. Священник, занимавшийся целительством, записал немало магических формул, имеющих отношение к его искусству. Мальчик видел деревянные таблички с написанными на них заклинаниями, но священник строго-настрого запретил ему даже открывать сундук, в котором они хранились. Но, находясь в глубокой печали, Седой не послушался запрета и вынул дощечки из сундука. Скорбь о священнике и страх перед смертью придали ему силы воспользоваться волшебной формулой. Но то, что он заклинал, не было душой священника, улетевшей уже слишком далеко, чтобы вернуться. Вместо этого он вызвал скитальца, одного из тех призрачных духов, связь которых с эти миром слишком велика. Не все, но многие из них несут зло. Тот, которого вызвало заклинание, был стар. Он много скитался и забыл свое прошлое. И все же он использовал шанс вновь обрести плоть и кровь. 	Дух перешел в тело мертвого священника, и вместе с телом ему досталось все знание, а также искусство волшебства, которым владел священник. 	Когда мальчик заметил первые признаки жизни в теле своего старого учителя, он ликовал. Но потом он узнал, какую ужасную ошибку совершил. 	Конец истории прост. Имя духа было Нивус. Этим именем он привязал меня к себе, и произошло это за один удар сердца. 	Священник разбирался в колдовстве намного больше, чем пользовался им, ведь он был добрым, благочестивым человеком. Зато Нивус себя не ограничивал. Шесть лет я служу ему. За это время внешний вид тела моего старого учителя очень изменился. Конечно, вам бросилось в глаза, что он выглядит как нечто незаконченное, лишенное крови. Это следует приписать его злой сути. О, Нивуса не беспокоит, когда я обижаю его. Он допускает, что у меня есть для этого причины. 	Нивус прервал его: 	- Ты еще не рассказал ей о своем отце. 	- Ах да, мой отец! Я должен был знать, что он заставит меня рассказать об этом... Отец поднялся против колдуна, чтобы освободить меня от его власти. Однако борьба была безнадежной. Вскоре отец потерпел поражение. 	- Случилось кое-что еще, - спокойно вставил Нивус. 	- Еще? Ну хорошо. Оайве видела, кем я становлюсь, меняя свой облик. Разумеется, она полагала, что это моя собственная свободная воля... 	Седой в первый и единственный раз мельком взглянул на нее. 	- Шел снег, и Нивус стоял в снегу перед этим домом. Он свистнул, и я должен был прибежать к нему как собака. Мне было шестнадцать. Был праздничный день. В большом зале нашего дома веселились гости, а жители деревень зажгли вдоль реки огни, отражения которых сверкали и качались на волнах. Мой отец вышел к двери и призвал к себе своих людей, и также мужчин из деревень. Он бросил Нивусу вызов и, прежде чем обнажить меч, призвал Всевышнего, прося у него покровительства и защиты. Тут Нивус произнес колдовское заклинание. Можно было увидеть слова, когда он говорил их: они вылетали из его рта и клубились в воздухе, как туман. 	Мой отец упал на колени с пеной у рта. На его руках, на спине выросла шерсть. В зале закричала моя мать, и этот крик вдруг превратился в визг. Охотничьи собаки отца, лежавшие в зале у огня, с воем вырвались из дверей и унеслись прочь. Ни один мужчина и ни одна женщина из моего рода и никто из приближенных моего отца не получил пощады. Нивус превратил нас в волков и мы остаемся волками. Мы - волки. Мы всегда волки. Кроме Седого. Иногда колдун на короткое время возвращает ему человеческий облик. Но когда Седой - волк, то и думает он по-волчьи. 	Седой снова замолчал. 	- Расскажи ей о черном волке!- вновь потребовал Нивус. 	- Да, - тихо начал Седой. - Черная волчья шкура, которую я ношу, потому что этого хочет мой Повелитель... Я убил черного волка не клинком и не стрелой, а вонзив ему клыки в горло. Он был вожаком стаи. Волки дерутся за лидерство. Теперь я - вожак стаи. 	- Скажи, - настаивал Нивус, - кто был черным волком, которого ты убил и чью шкуру ты носишь, потому что так хочу я? 	Лицо Седого напряглось от сдерживаемой ярости и глубокого страдания, но голос по-прежнему звучал холодно и равнодушно: 	- Черным волком был мой отец. Я убил своего отца. 	Оайве перестала дышать. Воздух показался ей отравленным ядом. Она взглянула на Седого, потом на Нивуса. Колдун пробормотал что-то. Слова причиняли боль ее ушам, ее разуму. Она зажмурила глаза, а когда снова открыла их, Седой исчез. 	На границе тени и света, отбрасываемого колеблющимся пламенем очага, она увидела волка, наполовину стоящего, наполовину прогнувшегося. Радужки его глаз были как серебряные штрихи. С низким рычанием в груди он следил за колдуном. 	- Убирайся прочь, волк!- приказал Нивус. - Иди, вой на луну! 	Волк повернулся и выскочил из зала в ночь.
 	ЧЕРНЫЙ ЧЕРТОГ, ЧЕРНАЯ ДОРОГА
 	Оайве сидела в темноте, пытаясь сообразить, что же теперь делать. 	С закрытыми глазами оказалось легко представить, что она снова вернулась в Святилище у моря, и шум деревьев в лесу был плеском морских волн. Лишь на одно короткое мгновение она позволила себе поддаться обману. Разве это поможет? Это для нее не выход. 	Нивус опережал ее на три или четыре часа. Он велел ей прийти к нему утром, в рассветных сумерках, на вершину обрушившейся горы. Там находилось жилище отшельника. И там Нивус исполнит заклятье с костью, а она должна ему в этом помочь. 	Оайве не хотела помогать ему, участвуя в его Черной Магии, но знала, что Нивус может заставить ее. Его Могущество было вездесуще и всепроникающе, как дыхание зимы. Она не могла воспользоваться в его присутствии своими Силами. Она не могла ему сопротивляться. Она вообще не могла ему ничего возразить. 	Она думала о Седом, о Волке. 	Но сейчас о нем она думать не должна. Она должна придумать какой-нибудь план. Оайве пристально вглядывалась в золу очага. 	Ее разбудило солнце, луч которого украдкой пробрался сквозь щель под висящей дверью. Оайве сникла. Она не придумала плана. 	И тут, словно веревка обвилась вокруг ее тела, и кто-то сильно тянул за нее. 	Нивус звал ее. 	Она думала: "Он нуждается во мне, я нужна ему для его колдовства. Я важна для него!" 	Выйдя из дому, перед тем, как лезть в гору, Оайве задержалась, чтобы сказать ритуал. 	От берега реки земля поднималась отвесно вверх крутыми уступами. Вчера ей понадобился почти целый день, чтобы, обогнув подножие горы, достичь реки, однако здесь нашлись старые проходы, давшие ей возможность сократить путь. 	Незадолго перед полуднем лес начал редеть, и Оайве смогла разглядеть сквозь деревья глубокие тени долин и горы. И тут она различила в прозрачном воздухе очертания часовни священника. Приземистая и мрачная, часовня напоминала изготовившегося к прыжку хищника. Приблизившись, девушка различила, какой покосившейся была эта хижина. Часть внешней ограды упала, и дикая растительность вилась через камни. Часовня стояла на голом плоскогорье, и небо было так близко, словно служило ей крышей. 	Оайве прошла через калитку в развалившейся ограде, пересекла двор и приблизилась к дому. Через лишенный двери пролет она видела только темноту. Как в Хранилище. Как бы она хотела действительно оказаться там! 	- Нивус!- крикнула она. - Я здесь! 	Его голос ответил из мрака: 	- Так входи же! 	Оайве подчинилась. 	Внутри было поистине черно, как в бочке со смолой, несмотря на проем двери позади нее. Спустя некоторое время она заметила дальше и впереди дверь, правда, только потому, что контур ее рамы слабо мерцал. 	- Входи!- Голос Нивуса, казавшийся бестелесным, витал в воздухе. 	Помещение по ту сторону двери оказалось намного больше, чем могло вместиться в стенах старой часовни. Высокий потолок открывал взору множество оконных проемов, которых она не видел снаружи. Леденящий и неестественный свет дня проникал сквозь них отдельными холодными лучами, и один луч отличался от другого. Они пересекались, скрещивались друг с другом как серебряные нити, а угрюмая мрачность теней между ними была густой, как шерсть. 	В центре чертога с куполообразным потолком стоял гранитный алтарь. За алтарем в лучах света в кресле с высокой спинкой сидел Нивус. 	- Оайве, - неожиданно приказал он, - вызови огонь на алтаре. 	Она шагнула туда прежде, чем сообразила, что делает, и остановилась. 	- Если я должна помогать в Вашей Магии, расскажите, о чем идет речь, чтобы я могла все сделать правильно. 	Он промолчал и поднял руку с бескровными высохшими пальцами. Мизинец украшало светложелтое кольцо. Реликвию, крошечную тонкую косточку он катал между большим и указательным пальцами. 	- Она здесь!- сказал он. - Она очень могущественна. Почему - я не знаю. Может быть, всего лишь потому, что многие поколения жриц служили и поклонялись ей, создавая таким образом ее Силу. Ты же поклонялась ей, не так ли? 	Оайве подавила крик. Для нее это было больше, чем поклонение. Словно она вновь обрела потерянное дитя или добыла сокровище, укрытое на морском дне. 	С начала моей второй жизни я искал эту кость и ее колдовство, - сказал Нивус. - Я помню жизнь, которую я вел до этого. С плотью я потерял и память. Ну, а с тех пор, как у меня снова есть тело, я все больше и больше забываю свое существование в качестве духа. Однако я с самого начала знал, что найду эту кость и ее колдовскую Силу. Да, я знал это совершенно точно! Особенное соединение страха и страстного желания обладать ею... В общем, мы соединим кость с Магией, потом я должен растереть ее в порошок, а порошок съесть. Сила кости перейдет в мою кровь и станет частью меня. И мне не придется больше ни бояться ее, ни искать. Ее Магия станет моею! 	- Нет!- возразила Оайве. 	Нивус удивленно взглянул на нее 	- Нет? - спросил он. - Нет? 	Она дрожала, не зная, что ответить. Безумием было противоречить ему, и все-таки она это сделала! 	- Нет, я не буду вам помогать! 	- Я заставлю тебя! 	- Не удастся, - возразила она. - Если нужна моя помощь, вы не станете рисковать, причинив мне зло. Если я откажусь, сами вы не сумеете сделать ничего. 	- Я могу наказать тебя, - свирепо напомнил Нивус. - Я могу позаботиться о том, чтобы ты пожалела, что вызвала мой гнев. 	Оайве ощутила на себе его каменное давление. 	- Попробуй! 	Его глаза постоянно менялись, словно в логове позади них извивался червь. Затем он погас, как свеча. 	Исчез и свет в высоких окнах. Стало темно, как в бочке со смолой, и Оайве не могла больше ничего разглядеть. Ощупью она побрела вперед, пока ее рука не коснулась стены. Она пошла вдоль стены, но двери больше не было. 	Нивус удалился, заперев ее в жилище отшельника, если этот странный чертог вообще находился в часовне. 	Темнота, как пальцем, давила на ее веки, пытаясь все глубже и глубже вдавить глаза в череп. 	Почти сразу Оайве потеряла ориентацию: в этой темноте она едва ли отличала верх от низа. Она опустилась на холодный каменный пол и сосредоточилась. Пробормотала зажигающее огонь заклятие, но пламя не вспыхнуло. Конечно, могло оказаться и так, что ее тюрьма - всего лишь обман, иллюзия, видение... 	Она прислонилась к стене и снова попыталась вызвать огонь, чтобы хоть что-нибудь увидеть. И снова неудача. Чары, сотворенные Нивусом, оказались сильнее. Но все же какие-то заклинания у нее остались? 	"Заклинания - это слова. Слова - это шум... Вы волшебница до мозга костей не из-за Вашего обучения. Не считайте себя слабее, чем Вы есть в действительности.." 	"Но, Седой, я не смогла вызвать даже огонь!" 	Отчаяние переполняло Оайве и она заплакала, хотя не проливала слез с тех пор, как была ребенком. 	Человек тяжело шагал сквозь снег. Его ноги и длинный плащ оставляли на мягкой белизне полные синих теней борозды. 	В лесу было совсем тихо. Звуки доносились только с одной стороны, оттуда, куда он шел. 	Выйдя вслед за мужчиной из леса, она увидела веселые огни вдоль речного берега и их зеркальное отражение на воде. Слышалась музыка, звуки флейты, радостные удары барабана, топанье, перезвон колокольчиков. 	На верху косогора стоял дом с двумя башнями. Бесчисленные ноги вытоптали снег вокруг дома до состояния хлебной корки. Факелы ярко горели, освещая двор, а через открытую дверь большого зала падали сияющие блики света. 	Мужчина впереди нее не дошел до ограды двадцати шагов и остановился, свистнув. Она не слышала звука, но знала, что он это сделал. 	Из арки ворот выскочил Седой. Он был молод и очень бледен. Он кивнул человеку на снегу и пошел навстречу. Затем послышались крики, музыка и пляски прекратились. Кто-то шагнул из ворот вслед за Седым. Это был мужчина высокого роста, вдвое старше Седого, с угольно-черными волосами. На его боку висел меч. Он кричал, и люди мчались к нему - из домов, от речного берега, из деревень на реке. Они несли в руках пылающие факелы, кинжалы, палки и камни. 	"Мы достаточно натерпелись от Вас, - сказал отец Седого. - Немедленно оставьте в покое мою семью!" 	Мужчина на снегу не ответил. 	"Отец, - попросил Седой, - это не поможет. Позволь мне уйти с ним!" 	"Замолчи! От тебя и так слишком много неприятностей. Придется мне сейчас исправить это! Бог мне защитник и покровитель!" 	С именем Бога он выхватил меч из ножен. 	Тут заговорил Нивус: 	"Ты воешь, как волк, и свора псов лает позади тебя. Так станьте теми, кем вы кажетесь!" 	Оайве хотела проснуться, хотела отбросить сон, хотела не видеть, что происходило. Но она видела все. Слова, подобно туману, повисшие в воздухе, людей, упавших на колени, и их превращение. Она услышала, как в доме истошно закричали женщины, и их крики перешли в визг. Она увидела охотничьих собак, с выпученными глазами ринувшихся из дома... Потом она проснулась, но это не было обычным пробуждением: ее душа скользнула обратно в тело, словно вернулась из странствования. И она вспомнила о другом сне, в котором она видела тот же дом и Седого - беззаботно игравшего маленького мальчика... 	В непроглядной тьме возникло мерцание. Она вздрогнула и отступила. Вихри светящихся точек, собравшись воедино, образовали Нивуса - или, по крайней мере, его контур - на другом конце черного чертога. 	- Я вернулся, чтобы получить ответ. 	Оайве не знала, как долго она пробыла взаперти. Состояние ее души изменилось. Ее слезы и сны отточили ее разум до степени, ранее неизвестной и недостижимой. 	- Можете получить мой ответ, - сказала она устало. - Я страдала в темноте. Дайте мне свободу, и я покорюсь вашим желаниям. 	- Отлично. 	Нивус крикнул во мрак. Тени сморщились, сложились вместе, как тканные занавесы, и навели окончательный порядок, убравшись сами. 	Наконец Оайве увидела часовню отшельника, какой она была на самом деле. Сумеречный свет падал через поврежденную кровлю на растрескавшиеся стены и доски пола, растекаясь среди сорной травы. 	Нивус встал около алтаря. 	- Подойти!- приказал он. - Вызови огонь, как я тебе велел. 	Медленно, с безвольно опущенными плечами Оайве пошла к алтарю. Она умела вызывать огонь. Ну, а сейчас, когда он разрешил ей воспользоваться Магией, это было проще простого. Она ожидала, что теперь, когда она сделала, что он приказал и больше не нужна ему, он ее вероятно убьет. 	Кость покоилась в его руке. Он протянул реликвию ей навстречу: 	- Возьми и думай о том, что она для тебя значит, тогда между вами установится прочная связь. Потом ты произнесешь слова, которые я тебе подскажу. 	Оайве склонила голову и взяла кость. Но как только ее пальцы сомкнулись вокруг святыни, она с трудом подавила дикую радость и непоколебимую уверенность в себе - еще немного, и она бы выдала себя. 	Ее вид выражал полный разгром и глубочайшее унижение, но в это время ее аура начала складываться, расти и внезапно окутала ее всю с головы до ног. Оайве почувствовала себя легкой и огромной. Она взглянула на Нивуса. 	Его лицо не выражало ничего, да ведь она никогда и не видела его другим. 	- Зачем ты сделала это? - спросил Нивус. Он не доверял ей, однако так же мало он ее боялся. Она просто застигла его врасплох, когда он думал, что она полностью в его власти. 	Накал ауры достиг своей высшей степени. Оайве подняла руку и, преобразовав ауру, метнула молнию. Сияние ауры и Сила покинули Оайве, а отдача, когда аура выпрыгнула из кулака с зажатой там костью, едва не отбросила ее к стене. 	Сверкнула ослепительная молния, и Нивус зашатался. Он не издал ни звука, но Оайве знала, что заряд попал точно в цель, потому что он больше не поднял щит силового барьера. 	У нее оставались минуты или даже секунды, потому что он был ужасающе могуч, чтобы ускользнуть, уйти от преследования, спрятаться. 	Отдача молнии заставила жрицу опомниться. Она пробежала мимо алтаря, через два дверных проема и выскочила наружу, на ледяное горное плато. Она помчалась к ближайшим деревьям. Ветви хлестали ее по лицу, однако они помогали ей удержаться на ногах на крутом скользком склоне. 	Один раз она все же поскользнулась и упала, но не выпустила кость из сжатого кулака. 	Остановившись перевести дыхание, она бросила взгляд назад. Сквозь деревья еще виднелась крыша часовни, безмолвно возвышавшейся на фоне мрачнеющего неба. Ничто не двигалось вокруг. Пока еще нет! 	Когда у нее не осталось сил не то что бежать, но даже брести, Оайве выбрала единственное убежище, которое здесь можно было найти. Она взобралась по стволу на ветку суковатой сосны. Ветви сосны были широки, как балки, и даже еще шире. Она устроилась на одной из них, а разлапистые сосновые ветки с жесткими зелеными иглами защищали ее от случайного взгляда с земли. Здесь было не слишком надежно, но все же безопаснее, чем внизу. 	Лес казался бесконечным. Оайве не смогла найти дорогу отсюда. Иногда она видела блеск реки, но ей не удалось достичь ее. И в этом нельзя было винить ни волнение, ни облачную безлунную ночь. Она опасалась, что здесь, на горе ее задерживает волшебная сеть. И то, что ее, очевидно, не преследовали, беспокоило ее больше, чем обманчивое чувство безопасности, убаюкивающее ее. 	Обессиленная, она прислонила голову к стволу. Оайве не собиралась спать и, не смотря на это, почти тотчас задремала. 	Ее разбудил холод. 	Открыв глаза, Оайве с изумлением увидела, что ее дерево поднимается вверх сквозь вихри белых лент. Немного приглядевшись, она поняла, конечно, что взлетает не сосна, а падает густой непроницаемый снег. 	Она стащила с головы плащ и отряхнулась. Должно быть, снег начался уже давно, потому что ствол и крона сосны были основательно покрыты белым. 	Снег постепенно прекратился. Лес вокруг сосны стал совсем другим. Деревья уподобились угрожающим бесформенным белым животным с косматыми шкурами. Между деревьями сновали тени. Скорее всего, это пронзительно яркая белизна сыграла с ней шутку, обманув ее глаза. Когда же тени сгустились и приблизились, она в это больше не верила. 	Темнеющий поток, приближаясь, дико бурлил среди леса. Он был безмолвен, но у него были глаза. Волки! Они не торопились, однако неуклонно приближались к ней, обтекая деревья. Сколько их было, она не знала, но их было очень много. 	Когда-то все они были людьми, мужчинами и женщинами, но давным-давно позабыли об этом. Теперь они были только волками, волками Нивуса, его рабами и подданными. Колдун послал их за ней в погоню. 	Волчий поток волновался на снегу, разбиваясь о толстый ствол сосны. 	Безмолвно и пристально смотрели они вверх на крону дерева. Каждый раз, когда она бросала взгляд вниз, она видела среди корней их горящие глаза. 	Подействуют ли чары невидимости, если она закроет глаза? Оайве прикрыла веки и не почувствовала в себе Силы. Она устала, была испугана. Значит, Седой был прав. Решающее значение имеет не столько ритуал и его чары, сколько то, что находилось за ним. 	Волки скреблись о подножие ствола, ворча и повизгивая. Чуть поодаль с чудовищной силой взвыла одна из жутких бестий. Этот вой мучительно отозвался в мозгу Оайве, и волосы у нее на голове встали дыбом. Другие волки подхватили вой, и образовался ужасный хор различных тембров. 	Внезапно в центр стаи шагнул высокий человек в длинном плаще с низко надвинутым капюшоном. Нивус! Он шел, раздвигая волков, как колосья хлебной нивы, они расступались перед ним, давая дорогу, и в бессильной злобе с ворчанием бросались на своих сородичей. 	Нивус остановился так, чтобы она могла его видеть. 	- Прежде я собирался оставить тебе жизнь до тех пор, пока ты мне нужна. Ну, а поскольку я не могу тебе больше верить, ты умрешь. Сейчас я позову тебя вниз. Ты не будешь сопротивляться. Ты вернешь мне кость. А потом я оставлю тебя моим слугам здесь, под деревом. 	Оайве спрятала косточку за пояс, когда взбиралась на дерево. Теперь она взяла ее в руку, и пальцы ее судорожно сжались. Страх сильнее, чем когда-либо, овладел ею. 	Сумеет ли она воздвигнуть барьер против злого колдовства заклинаний? 	Она снова сомкнула веки и, прижав кость к лицу, стала думать о Святилище у моря. 	Она слышала слова, которые произносил Нивус и которые должны были заставить ее спуститься вниз. Если она прислушается к ним, ей придется подчиниться. Но она не будет слушать Нивуса, лучше она будет слушать шорох ветвей, которые шумели на ветру, как море. 	Это подействовало. Святилище было обителью, где она росла, где училась. Она ускользнула от Нивуса, погружаясь в себя, возвращаясь к Хранилищу, Дому Кости... 	Да, она поступила умно. 	Она уже не слышала Нивуса. 	Вместо этого она услышала жрицу, читающую ритуал в священных покоях Храма. Поначалу это был один голос, но потом к нему присоединился второй, третий, и скоро они стали бесчисленными. Оайве слышала всех жриц, когда-либо служивших в Храме. Она возвращалась назад, в прошлое Хранилища, к его началу, к реликвиям - источникам святости Храма. 	Кольцо, кристалл и кость... 	Внезапно сосна исчезла. Оайве летела теперь по Черной Дороге, в черном тумане и то, что увлекало ее вперед, было костью. 	Оайве выронила ее, и кость обрела собственную жизнь. Она привела ее к месту, где во мраке невозможно было ничего разглядеть. Молитвы жриц исчезали, становясь частью журчания моря По Ту Сторону Тумана. 	По Ту Сторону Тумана!- с течением времени она поняла смысл этих слов. Так обитатели деревень побережья называли неизвестные дали, откуда иногда появлялись чужестранцы. Как странно, что она сейчас думает об этом! 	Внезапно она утратила ощущение земли под ногами. Она падала. Туман разорвался, и она, покинув ледяную ночь, погрузилась в холодный блеск зимнего утра. 	Оайве знала, где она находилась и как здесь очутилась. Она совершила переход через время и пространство. 	В отчаянии она рискнула дать отпор Нивусу. И Силой отчаяния она перенесена во времени и пространстве, через столетия, к источнику, который она хранила, и в котором могла черпать новые Силы - к месту Святилища. Она находилась в эпоху возникновения или открытия - реликвий. Они были источником ее волшебных Сил. 	Оайве этого не планировала, но инстинкт сам привел ее в этот Молодой Мир, чтобы, разыскав святыни и узнав их историю, она смогла создать оружие против черных чар. 	Конечно, и до этого она уже путешествовала во времени. Ведь это были не сны, когда она видела Седого ребенком или стала свидетелем проклятия Нивуса. Однако теперь она путешествовала не только как дух - вот почему она посчитала эти видения снами!- но и телесно. Она находилась здесь во плоти и крови! 	Оайве разжала кулак. Косточка исчезла. Она так и думала! Это было еще одним подтверждением того, что здесь ей придется обрести реликвию снова. Кость привела ее сюда. Она была силой притяжения. 	Оайве не чувствовала ни страха, ни волнения. Теперь, оказавшись в Прошлом, она не спрашивала себя, сможет ли она вернуться в Настоящее, Она испытывала свою Силу и полностью доверяла ей. Она удивилась сама себе. Седой говорил, что если она сама уверует в это, то сможет делать все, что угодно. 	Оайве осмотрелась вокруг. Море на востоке отзывало свои волны назад - был отлив. Бухта была более мелководной, чем в ее воспоминаниях. Зато вереница горных вершин на западе была выше и круче, чем станет столетия спустя под взаимодействием дождя и солнца. Никакого священного места не было, Храм возвели позднее. Зато она увидела алтарь - необработанный почерневший от жертвенного огня камень, возвышавшийся на мысе. 	На илистом пляже ниже утеса несколько мужчин и женщин искали съедобные дары моря, крабов и раковины, изредка копаясь в тине с ножами из темно-красного металла. 	Солнце медленно поднималось над водой. Оайве повернулась и, подойдя к алтарю, начала произносить слова ритуала. 	Вскоре она заметила людей, поднимавшихся от берега по скалистой тропе. Они остановились, увидев ее, и ни один не раскрыл рта, когда Оайве закончила молитву. 	Она вызвала огонь. Он промчался вниз по руке, и когда рука заполыхала и стали видны ее кости, люди вдруг зашептались. Пламя вспыхнуло на алтаре. 	Оайве оглянулась на людей. 	Их лица были грубы и простоваты, полны почтения и боязни, однако это был не слепой страх, который заставил бы их бежать прочь от нее. 	В виде опыта Оайве улыбнулась им, и люди ответили ее улыбке с глубоким уважением. 	Невысокий человек выступил вперед и заговорил. Его речь была ей понятна, потому что говорил он на знакомом ей языке, только немного необычном и с другими ударениями. Во всяком случае, Оайве поняла, что он - сын Старейшего и просит последовать ее за ними в их селение. Очевидно, они признавали Магию и уважали ее. Он спросил, сумеет ли она исцелить больного ребенка. 	Оайве медленно ответила и посмотрела, понял ли ее этот человек. Она попытается сделать все, что сможет, заверила она его. Мужчина энергично кивнул.
 	ГОЛУБАЯ ПЕЩЕРА
 	Их деревня стояла на месте, где когда-нибудь возникнет деревня рыбаков. Однако она была другой. Так близко от моря почва была болотистой, и все хижины были выстроены на коротких деревянных сваях, чтобы их не заливало во время прилива. Дома были сложены из высушенных глиняных кирпичей с отверстием вместо дымовой трубы. Большого Дома для собраний не было, а хижина Старейшего была ненамного больше остальных. 	Зубы Старейшего почернели за прожитые годы, а душа, казалось, странствовала где-то. Сын постоянно подталкивал его, чтобы пробудить к действительности. 	Прежде всего Оайве доставили в хижину, где лежал больной ребенок. Несколько женщин сидели вокруг и смотрели на нее полными надежды глазами. Оайве попыталась объяснить, какие травы нужны ей для лечения ребенка, но они только глядели на нее, не понимая, что она хочет. Наконец, дав женщинам знак, чтобы они следовали за ней, Оайве повела их на склоны гор. Она не была уверена, что там росло что-нибудь, что она знала и что могло ей понадобиться, но вскоре ей повезло. Они нарвали охапки различных трав и в деревне бросили их в полные воды котлы над дымящимися кострами. 	Язык, на котором говорили местные жители, был языком, на котором была написана Древняя Книга, и Оайве поняла, что никогда не говорила слова ритуала с правильным ударением. Она принялась тщательно изучать его. 	Люди быстро приняли ее в свое общество как целительницу и жрицу. Они привыкли просто обходиться с простыми вещами и не тратили зря мыслей по поводу ее странного появления среди них. Она была полезной и потому желанной. 	Через два дня больной ребенок поправился. Но еще до того, как это случилось, в распоряжении Оайве предоставили отдельную хижину и котел из темно-красного металла, в котором она могла варить свое лечебное питье. Она была теперь их колдуньей. И жители деревни гордились ею. 	Оайве не знала, как долго ей предстоит оставаться среди них, чтобы заслужить доверие местных жителей, прежде чем начинать осторожные расспросы. Ей нужна была их помощь, чтобы найти то, что она искала, но действовать предстояло осмотрительно и не спеша. 	Времени у нее было много - и это было непривычно. Как бы долго она здесь ни находилась, она могла в любой момент вернуться к сосне, в любое мгновение того дня, который она изберет. Конечно, при условии, что она вообще сумеет вернуться. Но она не позволяла себе сомневаться в этом, хотя с каждым днем это удавалось все труднее и труднее. 	Она чувствовала ответственность за жителей деревни точно так же, как несла ответственность за людей моря, когда служила Хранилищу. Поэтому она никогда не отказывала в помощи. 	Целый день вокруг ее хижины происходит оживленное хождение. Женщины учатся у нее, помешивают травяные отвары и весьма старательно наблюдают за всем, что она делает. Предусмотрительная Оайве обучала своему искусству самую смышленую из маленьких девочек, приходивших в ее хижину вместе с матерями. Учить ребенка - самое разумное, знания усваиваются лучше, когда мозг еще не забит слишком многими вещами. 	Оайве все еще старалась делать правильные ударения в словах: люди доверяют тебе больше, если ты говоришь так же, как они. 	На каждой утренней и вечерней заре она поднималась по скалистой толпе к алтарю и произносила слова ритуала. Ей доставляло странное удовольствие говорить из на открытом ветрам мысе, за много лет до того времени, когда они будут сказаны в действительности. Фактически она играла со временем. 	Дни накладывались, натекали друг на друга, как волны на берег. Так миновал месяц. 	Однажды утром она проснулась, и вокруг лежал снег. 	Земля сверкала белизной, а кусочки льда терлись о берег, как зеленые рыбьи чешуйки. 	Вряд ли кто-нибудь выходил из дома в такой день. Жители деревни побеспокоились о зиме, своевременно позаботившись о запасах. Общая неприязнь к суровому времени года заставила их сплотиться. Когда наступал вечер, они протискивались в дом Старейшего, и каким-то образом всем находилось место. Даже собаки жались к дверям и тихонько скулили. И тогда собравшиеся начинали рассказывать истории. 	В конце концов Оайве тоже пошла к хижине Старейшего. Она осторожно перешагнула через собак и вошла. С почтением ей уступили место у огня, где все могли ее видеть. Только Старейший упорно забывал, кто она такая. 	Она надеялась, что, может быть, в рассказах здешних людей она сможет найти намек на реликвию, но этого не получилось. Они рассказывали о жестоком Короле Зимы и Властелине рыб, который время от времени посылал к Побережью своих подданных, чтобы у людей было что поесть, хотя часто забывал сделать это, они рассказывали о буйных Демонах Моря... Истории не отличались от тех, которые жители деревень Святилища будут рассказывать в будущем. 	Некоторое время царило молчание, и в этой тишине кто-то сказал: 	- Пришел злой демон и живет в горе. Он воет, как волк, но волки никогда не приходят в такую стужу. 	Сердце Оайве почти остановилось. 	- Да, - вмешался другой. - В новолуние я видел, как в горе горел огонь. Когда я подошел ближе, это оказался не огонь, а голубой свет в пещере. У входа кто-то сидел. Он взглянул на меня, но не пошевелился. Его лицо было белым, как мел. Это был настоящий Хозяин Смерти - я так думаю. 	Оайве задержала дыхание. 	Нивус последовал за ней! 	Она должна была это предвидеть. А почему, собственно, он должен ждать? Чтобы захватить волшебные Силы, надо всего лишь выследить ее и держать под наблюдением. Только почему он сидел в горе, вместо того, чтобы спуститься сюда? Но, может быть, он еще сделает это, если она не придет сама? Возможно, он накажет этих людей, принявших ее, так же, как расправился с семьей Седого и его людьми. Да, должно быть, так. Нивус устроил так, чтобы его увидели местные жители и чтобы она узнала об этом. Теперь он был одержим жгучим желанием уничтожить ее так же страстно, как жаждал обладать костью. 	Все присутствующие взглянули на нее. Одна из женщин спросила: 	- Это правда? Это настоящий Хозяин Смерти? Кого из нас он хочет забрать? 	"Меня", - горько подумала Оайве, но успокаивающе ответила: 	- Нет, это только Демон Зимы. Он ничего от вас не хочет, но я пойду и проверю это. 	Они обрадованно переговаривались между собой. Кажется, она не могла сделать ничего другого, как спросить напрямик: 	- Чтобы я могла выступить против Демона, мне понадобится ваша помощь. Нет ли у вас какихнибудь священных предметов? 	Они снова заговорили друг с другом, но на этот раз в явном замешательстве. Оайве ожидала самых разных возражений и объяснений, но не такого. Теперь она была разочарована и подавлена. 	Сын Старейшего наморщил лоб. 	- Нет, Леди, ничего такого. 	- Если не здесь, то, может быть, у алтаря? - Ее взгляд блуждал по лицам. - Я должна это узнать. Я ваша жрица. 	- Поверьте нам, Леди. Мы сказали бы, будь у нас хоть что-нибудь, что может оказаться Вам полезным... 	- Кольцо из зеленоватого металла, - перечислила Оайве. - Сверкающий драгоценный кристалл, косточка? 	Глаза, в которых отражался отсвет пламени, были искренни. Они охотно помогли бы ей, будь это в их силах. 	Реликвии только найдутся в веке, в который она попала. Она не совсем правильно переместила себя или, скорее, ее Магия немного не удалась. Теперь придется выступать против Нивуса без помощи святынь. 	"Я сильнее, чем была, - говорила Оайве себе. - Я должна доверять себе, верить в себя!" 	- Я пойду туда завтра! - объявила она. 	На сердце у нее было тяжело. 	В это утро облака медленно плыли по небу, как акулы с разинутыми пастями. Перед хижиной целительницы стояла маленькая девочка с куском хлеба и кувшинчиком пива. 	- Ты вернешься или Демон убьет тебя? - спросило дитя без душевного волнения, хладнокровно, но и без злости. 	- Если он сделает это, я возьму его с собой в Царство Смерти. 	- Хорошо, - девочка довольно кивнула. 	- Если я не вернусь, ты будешь помнить все, чему я тебя учила? 	- Да, я помню - о травах и растениях в воде, о коре, о заклинаниях и обо всем. Я даже знаю, что ты говоришь камню на утесе. Я шепчу это с тобою каждый день. 	- Когда ты подрастешь, то, может быть, станешь жрицей. 	- Может быть, - задумчиво пробормотала девочка. - Тогда мне тоже дадут собственную хижину. 	Не многие вышли помахать вслед Оайве, боясь, что это принесет несчастье. И, кроме того, они чувствовали непонятную вину за то, что не могли дать колдунье те таинственные предметы, о которых она расспрашивала. 	Глубокий по колено снег покрывал ровный и гладкий наст, который проламывался под каждым шагом. Идти было неприятно и тяжело. Оайве думала: "Однажды я уже уходила отсюда по этой тропе или, вернее, я пойду отсюда по этой же тропе в будущем. Странно, сегодня я, возможно, умру, и все же через много столетий, далеко от этого времени я буду жива" Но сейчас не было времени разгадывать загадки. 	Добравшись до подножия гор, она оглянулась через плечо и увидела, что вслед за ней сломя голову бежит маленькая девочка. Оайве остановилась и подождала ее. 	Девочка вскарабкалась к ней и уверенно посмотрела в ее глаза: 	- Ты не вернешься домой. Попрощайся со мной! 	Оайве похолодела и не только от леденящей стужи. 	- Откуда ты это знаешь? 	- Я чувствую это - так, как ты говорила, как будто крошечные ножки бегают под кожей. 	У ребенка явно был Дар, далеко выходящий за пределы того, чему обучала ее Оайве. Жрица сглотнула горький комок в горле и улыбнулась маленькой колдунье. 	- Прощай! А когда вырастешь, оберегай доверившихся тебе. 	- Лучше бы я пошла на Ту Сторону Тумана, как ты, - сказала с тоской девочка. 	Оайве удивленно заморгала. 	- Ты хочешь пойти в глубь страны? 	- Нет. Когда к нам пришла ты, в воздухе появилось темное пятно. Я стояла на утесе и все видела. Это было как открытая дверь в осеннем тумане. Из смешного тумана выпрыгнула ты. Потом дверь закрылась. Да, это было очень смешно! 	Маленькая девочка забавно сморщила нос и хихикнула, и потом повернулась и проехала часть склона, как с ледяной горки. Ее светлые волосы цвета бронзы подпрыгивали за спиной как дымное пламя. 	"Ее волосы совсем как мои", - внезапно подумала Оайве. Она почувствовала гордость и одновременно огорчение. В этот короткий миг она вдруг поняла все, и это поразило ее, как удар грома. 	Солнце уже зашло, и впереди на горе вспыхнул голубой свет. Пещера должна быть там. 	Снег был скован льдом, она больше не проваливалась, поэтому быстрее продвигалась вперед. Вход в пещеру - неровную широкую расселину, из которой на снег падал голубой свет, уже нельзя было не заметить. Она казалась пустой, но когда Оайве подошла ближе к горной стене, она увидела мужчину, сидящего на камне у самого входа. Это был Седой. 	Пещера позади него была освещена призрачным синим светом, словно составленном из светящихся штрихов и точек, сложенных вместе. Голубыми казались волосы Седого, его кожа, белки его глаз и драгоценные камни на плаще из волчьей шкуры. 	- Добро пожаловать, Оайве!- поприветствовал ее Седой. 	- Вы стоите ему большого волшебного труда. Вы доставили ему массу неприятностей. 	- Вы имеете в виду Нивуса? - Но это не было вопросом. 	- Да, Нивуса. И я хочу сказать, что он желает вашей смерти. 	- Я знаю. 	- Вот эта прелестная пещера предназначена для того, чтобы заманить вас. 	- Я это тоже знаю. 	- Почему же тогда вы пришли, Оайве? Почему делаете ему одолжение? 	- Я потеряла кость, - ответила она. - Теперь и он, и я должны искать ее, не так ли? Возможно, мы будем искать ее вмести, а когда найдем, поборемся за нее. 	- Он выиграет сражение. 	Седой презрительно взглянул на нее. 	- Вы всего-навсего жалкая колдунья! Я ожидал от вас большего! Я думал, вы сможете справиться с волшебником. Но вы лишь глупая маленькая колдунья с Побережья, с горсточкой трюков, которые могут произвести впечатление, самое большее, на деревенских простаков! 	Его слова причиняли боль, как удары плети по лицу. Она вздрогнула от их обжигающей силы. С мучительной яростью отчаяния Оайве воскликнула: 	- А вы? Кто вы? Его раб, полуживотное, лишенное разума... Вы ходите как человек и носите на боку меч воина, но еще не отважились ни на один геройский удар и не сделали ничего, чем могли бы гордиться! И, несмотря на все ваше бессилие, у вас хватает наглости и нахальства оскорблять меня! И со всей своей неописуемой глупостью вы осмеливаетесь обзывать глупой меня! 	Седой издал лающий смех и спрыгнул с камня. Он подошел прямо к ней. Она думала, что он ударит ее, и ее руки были готовы дать сдачи. Вместо этого он схватил ее за плечи. 	- Оайве, - прошептал он. - Отлично, Оайве!- Выражение его лица изменилось. Со страстью в голосе он прошептал: - Одолей его! 	- Не пытайтесь еще раз устраивать мне испытание!- предупредила она. - Вы не имеете на это права! 	- Я смиренно прошу прощения, Леди. - Он явно был в высшей степени доволен ею. 	- Где Нивус? 	- Здесь. Вы так страстно желаете умереть? 	- Где он? 	- В пещере. Я должен привести вас к нему. Что вы будете делать, Оайве, когда он поднимет руку, чтобы убить? 	- Возможно, всего лишь умру, а вы до конца жизни останетесь его рабом. 	Оайве шагнула в пещеру, потолок которой поднимался вверх огромным сводом. 	- Я привел ее, Повелитель!- крикнул Седой. 	- Да, - ответил голос изнутри. - Я слышал вас. Каждое опасное слово. 	В дальнем конце пещеры вспыхнул огонь - шипящее темно-синее пламя. Рядом с ним на каменном карнизе сидел Нивус. 	Оайве ненавидела его бескровное лицо, его высохшие руки, она ненавидела кольцо, которое он носил, она ненавидела в нем все. У нее подкашивались ноги, когда она встала напротив него перед огнем. 	- Значит, ты потеряла кость у людей Медного века? - язвительно сказал он. - Мастерски сделано, Оайве! 	- Послушайте!- сказала она. - Я уже прошла сквозь время и могу сделать это снова. Долго вы собираетесь меня преследовать? 	- До скончания веков, если понадобится. 	- Тогда, конечно, мне лучше показать вам, где найти кость. 	- Покажи мне это! 	- Она - только одна из трех реликвий, - спокойно сказала она. 	- Ну? Я жду! 	- Седой, - позвала Оайве. - Обнажи меч! 	После минутного молчания Седой вскользь заметил: 	- Зачем мне меч, если я нахожусь под защитой моего доброго Повелителя? 	- Седой, - приказала она. Дар в ней сейчас был могуществен, как никогда, а голова была ясной и легкой. - Сделай это! 	Он положил руку на эфес. С легким скрежетом клинок скользнул из ножен. 	- Ведьма, - предупредил Нивус, - подумай о моих Силах и остерегись! 	- Нивус, - возразила она. - Я покажу, как вы можете найти кость. Если вы слишком глупы, чтобы понять это, значит, вы также слишком глупы, чтобы принимать всерьез наши глупые угрозы. 	Наводящие ужас глаза колдуна, как глаза ящерицы, обратились на клинок Седого. Оайве подошла к Нивусу. "Огонь не обжигает!" Без колебаний она шагнула сквозь пламя, протянула руку и ловким движением сдернула кольцо с пальца волшебника. 	- Кольцо, драгоценный камень, кость!- воскликнула Оайве. - Вот это кольцо! Его найдут в Голубой пещере - может быть, завтра, может быть, через год. Металл покроется паутиной и со временем станет зеленоватым. Ваше кольцо останется здесь, потому что вы здесь умрете. 	Она указала на черную волчью шкуру на плечах Седого и на глаза из драгоценных камней на голове волка. 	- Один из этих самоцветов, не знаю, который, станет второй святыней - драгоценным камнем. Люди Медного века найдут здесь и его. Правда, он потеряет свою белизну, но не утратит своего блеска. Он будет выбит из глазницы в последней схватке, когда Седой убьет вас своим мечом, Нивус. 	Оайве снова услышала шипение огня. Пламя колыхалось, пылая вокруг ее ног и ее юбки, но даже не согревало ее. 	- Ловкое сплетение лжи, ведьма, - сказал Нивус. - Но ты не испугала меня. 	- Я рада, - ответила она. - Мне бы не хотелось пугать. Я просто хочу вашей смерти. 	Она в упор взглянула на Седого: 	- Вы считаете меня волшебницей. Делайте, что я скажу, а там посмотрим. 	Лицо Седого было хмурым и смущенным, но он кивнул. Она чувствовала, что его сердце билось также сильно, как и ее. 	- Седой!- приказал Нивус. - Слушайся меня! 	Внезапно Оайве положила руки на лоб колдуна и крепко прижала пальцы к его вискам. 	- Седой!- крикнула она. - Покончи с этим! 	Однако Нивус уже изогнулся и забился как в припадке. Он скорчился, и мир перед ним скорчился тоже. Пещера охнула, с потолка и стен посыпались обломки скал. 	Нивус выкрикнул слово, которое изменило образ и форму. 	Седой бросился к нему, и тогда Сила слова схватила его. Его швырнуло в сторону и он вскрикнул. 	В круге света взметнулся волк, и его тень плясала за ним на стене пещеры. Радужные оболочки глаз стали бледными безжизненными штрихами. 	Когда Седой - волк, то он и думает по-волчьи. 	Волк крался вокруг огня, вдоль границы света и тьмы, его тень следовала за ним и выдавала то, что он собирался сделать. Он пригнулся. Его кожа скользнула по ребрам, как будто он глубоко затаил дыхание. И вот уже готов к огромному прыжку через пламя, чтобы разорвать ей горло. 	Казалось, Оайве задерживает мгновения между пальцами. Она видела, как волк повис в воздухе, бросившись на нее. Она остановила его и так же отчаянно она закляла Нивуса, плоть которого стала подобной замерзшему звуку и все равно что мертвой. Когда - бесконечное время назад - колдун дал на время Седому свою Магию, - Седой превратился в зверя, но поступал, как человек, как мужчина, а не как волк. И на корабле он сказал: "Я назову вам свое имя... Однажды мне может понадобиться, чтобы вы назвали меня этим именем.." 	Оайве постаралась внутренне освободиться. Боль была ужасной, как при смерти или при рождении. И тогда Магия наполнила ее до краев. Нивус стал маленьким. У него больше не было Силы. Она могла без труда победить его. Дар, вспыхнув, разгорался в ней. 	- Сирдин!- позвала она. - Сирдин, ты - человек! Верь моим словам! 	Волк рухнул. Его лапы рассыпали снопы голубых искр. Он прерывисто дышал. 	- Сирдин, люди не могут превратиться в настоящих волков! 	Волк встряхнулся, напрягся, сделал усилие, чтобы встать на задние лапы. Низкий стон вырвался из его груди. 	- Ты - человек, а не зверь, Сирдин! 	Сила стала такой огромной, что у Оайве появилось чувство, что она полностью поглощена ею. Нивус бормотал заклинания, но они отскакивали от Силы и гасли. 	- Сирдин. Человек! Не волк! 	Тут Оайве поняла, что свершила это. Сила струилась из нее, вмещая в себя все. 	Нивус бился в ее объятиях и жадно хватал ртом воздух, будто его душили. 	Седой поднялся над огнем. Он был человеком! Подняв руку, он прыгнул вперед. Меч сверкнул, как тысячи пойманных звездочек. Когда в тело Нивуса вонзился клинок, Оайве отняла руки. 	Оайве закричала и упала навзничь. Неописуемая боль охватила ее бок, начавшись от основания пальцев. 	Когда меч убивал Нивуса, он отрубил верхнюю часть ее правого указательного пальца - как она и предвидела! Она снова обрела кость! Позднее люди Медного века найдут ее в пещере вместе с остальными реликвиями. Косточка принадлежала ей, она всегда принадлежала ей! 	Тело Нивуса рассыпалось в прах, став кучкой серой муки. Искрошились даже его кости. Не осталось даже запаха. Разумеется, ведь тело, в которое перешел Нивус, было мертво уже шесть лет. Прах его теперь не отличался от пыли, покрывавшей пол пещеры. 	Оайве сидела, прислонившись к стене, и смотрела на все большими глазами, а Седой в это время останавливал кровь и перевязывал ей руку. 	Седой опустил голову. Лицо его горело от стыда. Закончив с ее рукой, он опустился рядом с Оайве в круге голубого света. Волчья голова на его плаще, казалось, подмигивала. Ее левый глаз из драгоценного кристалла выпал. 	- Я никогда не думал, что это может быть так легко, - признался он. - Я всегда был уверен, что его может забрать только сама преисподня. Пока он сидел у меня на шее, я думал, что никогда не избавлюсь от него. И вдруг это оказалось так просто. Сейчас у меня такое чувство, что я должен был догадаться об этом и убить его давным-давно, без вашей помощи. Тогда бы с вами не случилось этого... 	- Вы слишком сильно зависели от него, чтобы справиться с этим в одиночку, - успокоила Оайве. - Я тоже едва не попала в его сети. Вы были правы: я должна верить в себя, но и вы должны поверить в себя. Вы научили меня тому, что было нужно, а я - вас. 	- Ваша рука... 	- Моя рука заживет. 	- Я не сомневаюсь. Но что же дальше? 	- Я обдумываю... - пробормотала Оайве. Она была спокойна и грустна. Я размышляю об этом уже давно. Когда мы уйдем, в пещеру придут люди Медного века, наверное, когда стает снег. Они будут почитать их и поклоняться им, и особенно, пожалуй, потому, что я рассказала им об этом прежде, чем покинула деревню. 	Люди будут рассказывать, что я победила злого Демона. Но они так мало знают меня, а еще меньше Демона, и не смогут связать события в правдоподобную легенду. Поэтому историю реликвий забудут. Воздвигнут Храм, жрицей которого станет маленькая девочка, которую я научила врачеванию. Вокруг Святилища возникнут обычаи и нравы, Вера и Магия, и семена Дарования. Наконец, в далеком будущем появлюсь на свет я и стану Посвященной Ордена, не зная, что дала ему начало. 	- Значит игра, которой мы должны были следовать, была вовсе не игрой Нивуса, - сказал Сирдин. - Вы думаете, это Бог играет с нами? Какое-нибудь божество? 	- Может быть, - проговорила она. - А может быть, и нет. 	- Но сейчас это закончилось? 	- Нет, - ответила она. 	- Этого я и боялся. 	- Будущее остается, - объяснила она. - Несмотря на то, что Нивус умер в прошлом, он еще должен появиться в будущем. Блуждающий дух перейдет в тело мертвого священника, подчинит вас своей воле и проклянет ваш род. Вы убьете своего отца, а по ночам будете выть со стаей. Потом Нивус пошлет вас похитить кость. Благодаря приобретенным волшебным Силам он чувствовал, что кость погубит его, и, как ни пытался он избежать этого, так случилось. 	Подумайте, мы втроем дали реликвии здешним людям. Все произойдет снова. В будущем вы снова похитите кость, а я буду преследовать вас, Нивус выследит меня и я снова отправлюсь в путешествие по времени. Потом мы снова будем бороться с волшебником в этой пещере - и опять кольцо, камень и кость останутся здесь в пыли, чтобы люди Медного века могли найти их и поклоняться им. 	Этому никогда не будет конца, Седой! Мы попали в колесо времени и будем вращаться вместе с ним до конца веков! 	Она протянула перевязанную руку. 	- Возможно, однажды мы уже были здесь и делали то, что сделали сегодня, а потом сидели рядом и разговаривали об этом. Однако сегодня я вижу способ прервать дорогу злого Демона. Или раньше я уже пыталась сделать это и безуспешно? Или я совсем не отважилась на попытку? Может быть, один из нас или мы оба слишком боялись так сильно измениться. Ведь для того, чтобы разорвать круг, наша жизнь должна стать другой. 	Сирдин взглянул на нее. 	- Будет лучше, если вы расскажете мне все. 	- Я сделаю это. Итак, слушайте первую возможность. Люди Прежнего Мира добры и простодушны Мы можем остаться здесь. 	Он завладел ее руками. 	- Друг с другом, - сказал он. 	- Да. Друг с другом. Ты и я. - Они недолго пользовались официальным "Вы". - Так и будет. 	- Так представлялось это и мне, - обрадованно сказал он. 	Они долго смотрели друг на друга, пока Оайве не смогла больше молчать. 	- Я догадываюсь, что однажды мы уже сделали это. Возможно, мы ушли через горы в глубь страны - и я не думаю, что мы когда-либо еще увидели Святилище. Но я не помню, чтобы мы были счастливы. Мы оба так далеки от своего народа. Вина и память проникли между нами, и боязнь того, что со следующим поворотом колеса все случится снова... 	А теперь я скажу о второй возможности. Я умею перемещаться во времени. Я могу отправиться к обрушившейся горе в ту ночь, когда умер там живший уединенно священник. Там я могу подождать мальчика, который станет Седым. Я могу помешать тебе сказать заклинание и вызвать призрак Нивуса. Ты был тогда очень юным, я утешу тебя и позабочусь о том, чтобы ты меня послушался. 	- Тогда не произойдет ничего из случавшегося до сих пор, из того, что должно произойти? 	- Ничего такого. Ты выйдешь из дьявольского круга. 	- Я вырасту сыном вельможи с толикой волшебных знаний. Будет приятная жизнь в доме, охраняемом башнями, над селениями на реке. Мой отец будет охотиться и он будет весел, моя мать будет плести дивные покрывала на своем ткацком станке. В лесу не будет волков, не будет убийств, не будет черной как смоль шкуры... 	С лица Сирдина исчезли все тени, и его глаза засветились. Но внезапно они вновь потускнели, и новые тени печали легли на его лицо. 	- И я не украду для Нивуса кость, не приду к Святилищу у моря... Мы никогда не встретимся, Оайве... 	- Даже больше, - прошептала она едва слышно. - Мы не оставим в этой пещере ни кольца, ни драгоценного камня, ни кости, потому что мы никогда не придем сюда. Реликвий не будет! А меня никогда не будет у народа Медного века и я не научу их врачевать и молиться. Не будет ни Святилища, ни ритуала, ни жриц. Кем стану я в том будущем? 	- Оайве, - сказал он. - Это слишком! Все для меня и ничего для тебя. Мы останемся там, где мы есть, - во время этого оборота Колеса и во время всех последующих. 	Она улыбнулась. 	- Я смотрю на твое лицо. Я вижу сияние твоих глаз. Возможно, в прошлый раз я не обращала внимания на твое счастье, однако сегодня я это сделаю. 	Она высвободила руки из его ладоней. Ее пальцы царапнули по пыли и сжались в кулак. Сила вздымалась и росла в ней, как волна. 	- Будь счастлив, Седой! Прощай! 	На этот раз все произошло быстро. Клубящийся черный туман подхватил ее и унес с собой. Издалека она услышала его тихий голос, звавший ее по имени, звучащему как шум моря... 	Найти предначертанную ночь оказалось нетрудно. 	Оайве подошла к жилищу отшельника на обрушившейся горе, и ели на ее склонах вздыхали под ветром. Она сидела около мертвого священника до тех пор, пока не взошло солнце и в дверях не появился мальчик. Его волосы были седыми. Он остановился как вкопанный и пристально уставился на нее. 	- Не бойся, - сказала она. - Твой учитель умер, но я помогу тебе. Я обещаю это.
 	СИНЕЕ МОРЕ
 	Солнечное летнее море было бескрайним и синим, как и огромное великолепное зеркало над ним, а на утесе над бухтой на древнем алтаре лежали цветочные гирлянды. 	На скале сидели три девочки. Они весело смеялись и раскладывали сушиться на солнце целебные растения. Подол одной из них был полон раковин. Ее волосы были цвета бронзы. Она отводила их от лица рукой, рассматривая раковины и складывая их в корзинку. Ее звали Оайве, имя, звучащее как шум морской волны. Ей исполнилось семнадцать, она, как и обе ее подруги, была волшебницей. 	Никто не знал, как много было рождено людей, обладающих этим естественным даром. Волшебные Силы даровались как правило двум или трем в каждом поколении. Они обычно доживали до преклонных лет. Учительнице Оайве уже было больше девяноста, но она еще полна Сил. Обычно старшие Посвященные обучали молодых, но бывало и наоборот, когда юная колдунья вдруг обнаруживала кости матери, потому что обычаи не определяли, должна ли волшебница жить одна или может выходить замуж. 	Хотя мать Оайве и не была колдуньей, однако была весьма близка к волшебному искусству. Она гордилась, что ее ребенок станет целительницей и волшебницей "людей моря", а также пастухов и охотников гор. После смерти матери Оайве долго тосковала о ней, однако с приходом лета снова научилась быть веселой. 	Самая старшая из троих неожиданно вскочила и указала на скалистую тропинку. 	- Кто-то поднимается из деревни. Чужой! 	- О, ты всегда фантазируешь! Это, наверное, всего лишь бродячая собака! 	- Нет, это какой-то пожилой человек! 	Оайве и другая девочка тоже встали, чтобы посмотреть. 	- Это не старый мужчина, а молодой. 	- Он, должно быть, пришел Из-За Гор, - стала рассуждать старшая. "Из-За Гор"- означало неизвестную землю в глубине страны, куда еще никто из окрестных деревень не отваживался путешествовать. 	Три юные колдуньи стояли и ожидали чужеземца. Он шагал прямо к ним. 	Колдуньям он понравился. Хотя его блестящие волосы были седыми, сам он был молод и к тому же хорошо одет. Голубой плащ заставлял его серые глаза казаться более синими. Он улыбался, и его белые зубы блестели, как барашки пены на верхушках морских волн. 	- Добрый день, - поклонился он. - Не будете ли вы столь любезны подсказать, где я могу найти вашу волшебницу? 	- Она здесь, - сказала старшая девочка. 	- И здесь!- воскликнула вторая маленькая колдунья. 	- И здесь тоже, - присоединилась Оайве. - Как видите, у нас здесь нет недостатка в волшебниках. 	Мужчина повернулся так, чтобы солнце больше не ослепляло его глаза. Выражение его лица изменилось. Он пристально посмотрел на Оайве. 	- Да, - сказал он. - Ею были вы. 	Оайве ответила на его взгляд. Странно. Казалось, она знала мужчину, а он - ее, хотя до этого времени они никогда еще не встречались. 	- Я? Что я сделала? 	- Нет, - пробормотал он, слегка смущаясь. - Точнее говоря, не вы. Для этого вы слишком юны. Может быть, ваша мать обладала волшебным Даром? 	- Нет, - ответила Оайве. - Я первая в нашем роду. 	- Ее мать была целительницей, - затрещала, вмешавшись, младшая. - И моя мать, и... 	Старшая схватила ее за руку. 	- Мне кажется, нам с тобой нужно сходить в другое место, - сказала она. Кивнув Оайве, она потащила младшую за собой к тропинке на скале. 	Седоволосый усмехнулся: 	- Я прошел долгий путь, чтобы найти Леди, похожую на вас и точно с такими же волосами. 	- Почему? 	- Потому что она такая, как вы, вошла в мою жизнь, когда я был еще ребенком. Она уберегла меня от страшного зла, такого, что и сегодня кровь во мне останавливается, даже когда я просто думаю об этом. 	- Чем было то, от чего она вас уберегла? - спросила Оайве. Странно, но в ней жило чувство, что история эта ей известна, хотя она определенно не могла знать ее. 	- Это было связано с заклятием Смерти, с вызыванием духов. Женщина остановила меня прежде, чем я попытался открыть эту мрачную опасную дверь. Или, все же, той, удержавшей меня от безумия, были вы? 	Оайве рассмеялась. Он ей понравился. 	- Это была не я. 	- Ну хорошо. Оставим это. Я тоже обладаю волшебными Силами, правда, совсем незначительными, но благодаря им я нашел вас! 	- Этого я не понимаю. Я тоже умею находить вещи и людей, однако для этого нужно что-нибудь, что поможет их почувствовать, по крайней мере, волос или лоскуток одежды. 	- А! У меня кое-что есть. Кое-что, что дали мне вы, или, скорее, та женщина, кем бы она ни была. Это привело меня к вам. Как вы можете мне объяснить это? 	- Покажите мне, - попросила Оайве. 	Он разжал кулак. На его ладони лежала косточка. 	- Это не мое, - заверила его удивленная Оайве. - Это фаланга пальца и похожа... - Она показала ему свои руки. Обе они были невредимы. 	Он сказал: 	- Вы - или она - оставили ее в часовне отшельника на алтаре. Она была хорошо завернута в ткань. Кроме этого, волшебница сказала над ней несколько слов. Я думаю, для того, чтобы наложить на нее чары, потому что она опасалась, что кость может исчезнуть из времени и пространства. 	Потом волшебница сказала мне: "Сейчас ты на нее не смотри. Но через шесть лет ты можешь развернуть и проверить, что там внутри. С помощью этой реликвии ты найдешь меня, если сумеешь". И как я рад, что сумел сделать это! 	- Я тоже рада, - призналась Оайве. 	- Как вас теперь зовут? - спросил он ее. 	- Оайве. А как называют вас? Седым? 	- Многие называли меня Седым, и все же мое имя - Сирдин. Как долго я должен ждать, прежде чем смогу попросить вашей руки? 	- Не долго, - ответила она счастливо. - Совсем недолго.
 Танит Ли Мяу
 	В прошлом году я был молод. Тогда мне было двадцать шесть, и я повстречал Кэти. Еще я в том году дописал роман. Вы его вряд ли читали. Ну, а еще я пять или шесть раз в неделю, в полночь и четыре утра, показывал фокусы в "Короле Кубков". Это приносило кое-какие деньжата, и.., ну, вы понимаете. Приятно, когда на тебя из зала смотрит малютка с кудрями, как белое вино, и гибкой фигуркой балерины. И ловит каждый твой вздох. 	Позже, примерно в четыре тридцать, когда мы с Кэти сидели рядышком в углу, я увидел в ямке на ее горле кулон - золотого котенка. А еще позже, когда мы шагали по шепчущему морозному предрассветному городу и под ногами шуршали, хрустели обертки от сластей, я отодвинул котенка в сторону, чтобы поцеловать ее в шею. Тогда я еще не понимал, что с этого у меня начинаются проблемы с кошками.
 	Помнится, мне казалось, что у нас только с деньгами могут быть проблемы. Ну, вы меня понимаете - состоятельная девушка встречает паразита мужского пола и все такое. Но мы с этим справлялись. Когда набирали дистанцию, когда сближались. По обстоятельствам. Оба искали точки соприкосновения. Она была довольно застенчива, поэтому мне не следовало перегибать палку. 	Она жила в собственном каменном доме, родители поехали кутить на шикарном лимузине и по дороге угробились. Я почему-то здорово злился на ее предков. И чего бы им не отправиться на тот свет пораньше? Ей тогда было шестнадцать, но они все-таки успели поделиться с нею своей придурью. А когда родичи дали дуба, у нее на чердаке от переживаний поселились новые тараканы. Дом так и остался родительским гнездышком, он просто ломился от ультрамодных безделиц и шмоток, от революционной мебели, для нормальных людей совершенно не предназначенной. А еще от кошек. 	Их набрала Кэти после смерти родителей. Целых пять штук. По одной. А может, кошки сами ее облюбовали и пришли. И когда их скопилось достаточно, они тоже стали хозяевами в доме. Старательно ободрали мебель, наделали дырок в занавесках. Досталось и всему остальному, до чего им удалось добраться. В том числе и мне. Вы правы, у меня небольшая фобия. Но согласитесь, клыкастая кошачья голова похожа на змеиную, если прижать уши. Кэти мне без устали твердила, какие распрекрасные у нее питомцы, а я всегда старался уйти от этой темы. И от кошек. Они, конечно, чуяли мою неприязнь. Бьюсь об заклад, сразу почуяли. И отплатили той же монетой. Не упускали случая прыгнуть на меня и вонзить когти. Скакнет такая бестия на кушетку, а оттуда - тебе на плечо, и зубами в шею! Прежде чем заняться с Кэти любовью, я выгонял кошек из спальни и запирал дверь. Они злобно мяукали и терзали ковер. Ни разу не рискнул поразвлечься с подружкой в их присутствии. 	Всякий раз, когда я провожал ее до дома, нас встречал в предутренней тьме десяток светящихся глаз - точно развешенные там и сям фонарики. Наверное, вот так же являются людям черти. Видели когда-нибудь кошку с мышью или птицей в зубах? У меня был ручной голубь Берни, олух, каких поискать. Помогал мне показывать фокусы. Однажды Берни затеял прогуляться по тротуару. Наивная пичуга верила, что все кругом - ее друзья, даже кошки. То-то, небось, удивилась, когда ей вонзили зубы в спину. Нет, все-таки не зря я недолюбливаю породу кошачьих.
 	Праздновали мы как-то раз Кэтин день рождения и засиделись допоздна. Насчет дней рождения у нее тоже был бзик. Она верила, что в этот праздник к ней ночью являются мамочка с папочкой. Как знать, может, это правда. Я ее пытался вытащить из дому, но она заупрямилась, и вот мы сидим в гостиной под абстракционистской люстрой, похожей на три тающие земляничины. Едим тунца и вино попиваем. Я как раз при деньжатах был, купил ей яшмовый браслет. Он перед тем пять недель пролежал на витрине магазина, так и просился ей на запястье. Когда я его вручил, Кэти от восторга аж взвизгнула. Вообще-то, с ней в такие минуты труднее ладить, в смысле, когда у нее сильные чувства. Но ведь надо время от времени идти на жертвы, верно? 	И вот браслетик стал теплым, как ее мягкая кожа, а вино ненамного холоднее. Вокруг нас колечком сидели кошки, и только когда Кэти уходила на кухню, они с противным мяуканьем тащились следом. Чем бы она на кухне ни занималась, хоть бы тарелку мыла, они обязательно возбуждались. Сдается мне, всякий раз, когда она уходила из дома, все блюда и кастрюли затаивали дыхание, боясь привлечь кошек. 	Наконец Кэти устала возиться с тунцом и отдала его зверям. 	- Ой, Стал, глянь-ка! - И любуется ими, как мадонна своим младенцем. - Только глянь. 	- Я и гляжу. 	- Нет, ты не глядишь, а злобно таращишься. Я взял с кушетки гитару и забренчал что-то легонькое - споем, что ли? А кошки еще громче зачавкали и захрустели - показывали, как они ко мне относятся. Мы с Кэти спели "С днем рождения" на мотив старых "Стоунов", потом еще кое-что, наконец отправились в спальню и заперлись. Потом она плакала, но держалась за меня, будто боялась, что ее унесет в открытое море. Ведь с тех пор, как предки завернули ласты, и до меня у нее никого не было, ни одного человеческого существа. Между прочим, она в "Короля" тогда пришла провести эксперимент. Убедиться, что на общение с людьми не способна, и больше никогда не пробовать. Она об этом не говорила, но я догадался. А в "Короле" ей чем-то я приглянулся. От меня, похоже, почти ничего не зависело. Больно уж легко все вышло. Как во сне. 	За дверью кошки шумно расправлялись с тунцом на ковре с рисунком Пикассо. 	- И что б тебе не продать этот дом? - сказал я. - Сняли бы квартирку. 	- У тебя же есть квартира. 	- Это не квартира, это берлога. Я имею в виду нормальную. 	- Тебе не по карману. 	- Ну, почему же? 	- Я знаю, ты за мой счет хочешь жить. 	Ничего себе заявочки! Раньше я от нее такого не слышал. 	- Интересно, с чего ты взяла? 	- Прости, случайно вырвалось. 	- Черта с два - случайно. Больше так не говори. Бабки будут. В следующем году "Эм-Гэ-Эм" кино по моей книжке снимет. 	- Ее же еще не издали. 	- Издадут, не беспокойся. 	- Пойду-ка я лучше за кошками приберу. 	- А не лучше ли их натаскать, чтобы сами за собой прибирали? 	Мы повалялись, воображая, как кошки управляются с ведром, шваброй и антисептиком. И тогда я к ним мысленно обратился: "Если и водятся тут паразиты, то я их всех по кличкам знаю. Ничего, сволочи, ваши дни сочтены".
 	Я, между прочим, настроен был серьезно. Думал, Кэти продаст дом, а я - книгу. Снимем квартиру и заживем, как люди. Без кошек. Нечего им делать на десятом этаже. Тем более целой стае. Конечно, я знал, Кэти не оставит их без крова, и уже начал осваивать профессию торговца домашними животными. Но вскоре выяснил, что почти у всех моих приятелей по одной, а то и по две кошки. Только у Женевьевы - одинокая псина, страдающая ксенофобией. Все, даже Женевьева, твердили, чтобы я не валял дурака, кошки незаменимы в хозяйстве. И я уж подумывал, не сходить ли к врачу, может, котобоязнь нынче лечат? 	Потом кое-кто заинтересовался моей книгой. Дело вроде стронулось с мертвой точки, я даже несколько раз просиживал с пяти утра до одиннадцати вечера, добивал осточертевшую повесть смачными ударами клавиш пишущей машинки. Я снова был готов подкатиться к Кэти на предмет переселения. Строил безумные планы. Например, можно пустить жильцов, предложить скидку за надзор за кошками, а мы раза два в недельку будем их навещать. Или купить для Кэтиных любимцев ранчо в Техасе. Или посолить цианидом кошачье печенье. 	Все это были пустые фантазии, я ведь понимал, что Кэти ни за что не согласится. Она и не согласилась. 	- Нет, Стал, не могу. Не могу и не хочу. Тебе не разлучить меня с кисками. 	- Или они, или я, - заявил я, приняв позу Эррола Флинна. И не очень-то кривил душой. Сказал и задумался: а оно мне надо? В первый раз, между прочим, задумался. А она возьми да заяви: 	- Тебе нужны только мои деньги. Вот так. Грубо и цинично. 	- О Господи! 	- Ты решил меня использовать. 	- Ага. Ага. Оно, конечно... 	Стою и гадаю, а чего это я, собственно, так упорно добиваюсь, чтобы мы жили вместе? Зачем настаиваю, чтобы она выбрала между мною и зоопарком? Неужто и правда хочу связать судьбу с бледнолицей маньячкой с зелеными электрическими глазами? 	- Ублюдок, - шепчет она. - Альфонс. Папочка предупреждал, что мне непременно встретится кто-нибудь вроде тебя. 	И с этими словами стаскивает браслет и бросает мне в физиономию. Точь-в-точь как девчонки во второсортных фильмах швыряются обручальными кольцами. Я ловко поймал и стою дурак дураком, будто в трансе. А она поворачивается и убегает. 	Я поторчал на тротуаре, поглядел ей вслед. Это был настоящий ступор. А потом я пошел в клуб и исполнил свой номер. 	Да как исполнил! Не приведи Господи еще раз это пережить.
 	Через две недели "Картэйдж-Пресс" приобрел мой роман и заказал еще два. Дела вроде пошли на лад. В "Короле" меня награждали овациями и поили, и одна девчонка - не помню имени, хоть убейте, - согласилась со мною переспать. 	Еще через три недели ко мне подошла Женевьева - в "Короле" она гадала по картам таро. Подошла и глядит, как я кормлю белого, точно зубная паста, кролика. Я его только что приобрел - какой же факир без кролика, верно? 	- Стил, - говорит Женевьева, глядя на меня красивыми и умными глазами, - тебе уготовано местечко в аду. 	- Значит, о будущем можно не беспокоиться, - отвечаю этим пяти футам одному дюйму женских чар. 	- Нет, Стил, я серьезно, - говорит Женевьева, помогая набивать кролика салатом. - Номер твой - просто дерьмо. 	- Ну, спасибо, Женевьева. Уж ты похвалишь так похвалишь. 	- Нет, в техническом смысле - полный ажур, и с каждым разом все лучше. И все равно, смердит, как от трупа Юлия Цезаря. 	- Господи? Да неужто он преставился? Как это случилось? Автокатастрофа? 	- Я ведь не шучу, - повторяет Женевьева. - Я хочу спросить, что у тебя с той блондинкой. Она помолчала, но ответа не дождалась. 	- Давай напрямик. Я беспокоюсь. Она была на грани, а ты ее оттащил. А теперь бросил. Не боишься, что у нее крыша съедет? Стил, ты ведь раньше не был бесчувственным чурбаном. 	- Я, конечно, мог бы ответить, что это не твое дело, но воздержусь. Не бери в голову, дорогая. Нам с нею нечего сказать друг другу, только и всего. 	- Вот-вот. Потому-то и провонял твой номер. И новая повесть будет полным дерьмом. 	- Ей-богу, Женевьева, я не знаю, захочу ли когда-нибудь увидеть Кэти... 	- Зато я знаю. - Женевьева улыбнулась, лихо перетасовала карты и безошибочно достала из колоды "любовников". - Ты вот что сделай, - говорит. - Постучись к ней и посмотри, что будет, когда откроет. 	Я вышел. В квартале от клуба позвонил из таксофона. Только когда полез в карман за монеткой, заметил в пятерне лист салата. 	Я не ждал ответа - разве что кошка зашипит в трубку. Но услышал голос Кэти. 	- Привет, - говорю. 	Слышу глубокий вдох, а затем она отвечает: 	- Рада, что ты позвонил. Прости, я тогда глупость сморозила. Конечно, понимаю, это ничего не меняет, но все-таки прости. 	- Это все меняет. 	- Спасибо, что браслет прислал. Я его буду носить. 	- А у меня "Картэйдж" книжку купил. 	- Я рада. Между прочим, ты мне не читал ничего своего. Обязательно куплю. 	- Через двадцать минут буду у тебя. 	- Нет... 	- Да. Напудри кошек.
 	В четверть пятого я был у ее дома. На газонах блистал первый снег. "Женевьева, - думал я, нажимая на звонок, - как ты сказала, так и делаю. Поглядим, что из этого вылупится". 	Очень все это было странно. Очень. Я смотрел на Кэти и не узнавал. Только сейчас я понял, какая она красавица. Потому что с первого дня нашего знакомства она ухитрялась выглядеть очень привычной. А сейчас передо мной стояла совершенно другая женщина, блестящая, как новенькая игрушка, и я, любуясь ее загадочным лицом, гадал, - вечно я гадаю - хватит ли у меня смелости сорвать целлофан. 	- У тебя в волосах снег, - тихо, зачарованно говорит она. 	И тут до меня доходит: она ведь тоже увидела во мне что-то новое, совершенно незнакомое. 	- Ты уверен, что хочешь войти? 	- Еще бы. Черт, у меня зуб на зуб... 	- Стал, если войдешь, - говорит она, - не заставляй меня делать то, чего я не хочу. Пожалуйста. 	- Не буду, - обещаю я. - Честное бойскаутское. 	И она меня торжественно впустила. Мы прошли в гостиную. Из камина, больше похожего на космический корабль, готовый пробить потолок и улететь на Венеру, изливалось густо-красное сияние, окутывало кошек, мех казался кровавым. 	- Здрасте, киски. 	Не пора ли, думаю, капитулировать? Ведь можно жить с этими созданиями, можно даже их полюбить. А что, вдруг получится? 	Я медленно опустился, протянул руку... Ай, зараза! До крови. Ничего. Натяну вам на лапы бархатные чулочки, покрою ковры толстым полиэтиленом, буду постоянно носить пистолет. Кошачий век короче человеческого. Если только эти твари не найдут способ со мной разделаться... 	Мы посидели всемером у камина. Мы с Кэти пили китайский чай, кошки лакали сливки из пяти блюдец. На деревянной облицовке камина появились новые царапины - таких глубоких я еще не видал. Должно быть, Кэти уходила из дому и пропустила одну из десяти дневных кормежек, и любимицы сорвали злость на печке. Я тайком лизнул кровоточащую ранку. 	- Женевьева говорит, на первом этаже есть симпатичная квартира. А при доме - дворик с сиренью. Деревьев там уйма, царапать не перецарапать... 	- Ты все-таки хочешь, чтобы я продала дом, - удивилась Кэти. - Мои родители были бы против. 	- Зачем продавать? Можно сдавать. 	Она глядела на огонь, а тот окрашивал ее точеный профиль и роскошные локоны в цвет крови. 	- Я думала, больше никогда тебя не увижу. 	- Ага, я же человек-невидимка. Не волнуйся, я принял противоядие. 	- Казалось, я вернулась в те годы, когда мы еще не были знакомы. Я всегда была одинока. Только кошки... Думала, так и надо. 	Я положил ладонь на ее руку. Она была холодной, жесткой, с обломанными ногтями. Кошки замерли над пустыми блюдцами, вытаращились на нас. Глаза - точно пуговицы из бесцветного стекла. 	- Я себе сказала, что мне никто не нужен. 	У меня есть кошки. А без людей прекрасно обойдусь. 	Она высвободила руку и встала. 	- Я не уйду из этого дома. 	- Вот и хорошо. Успокойся. Сядь. 	- Я на минутку, - сказала она. - Надо их покормить. 	- Конечно. Сливки - это был аперитив. А что на первое? Лососина? Икра? 	Она уставилась на меня, глаза - точь-в-точь как у кошек. Круто повернулась и ушла в комнату. Кошки припустили за ней. В этот раз они не верещали, но мне чудилось, будто в желудках громко плещутся сливки. 	Я посидел в одиночестве, полюбовался ракетой, огромными новыми царапинами на облицовочных панелях. Подумал, что следы когтей находятся слишком высоко. Прыгали, что ли? Или на голову друг дружке становились? 	Время шло, и никто не возвращался. Ни кошки, ни Кэти. 	Чай совсем остыл, я слышал, как по окнам постукивает снег. В доме стояла мертвая тишина, словно я остался в нем один как перст. В конце концов я встал и тихо, как по музею, пошел. 	Всюду было темно, и в коридоре, и в столовой, и даже в кухне. И ни звука. Наконец я услышал хруст и чавканье. В потемках насыщались кошки. Я уже тысячи раз это слышал, но сейчас хруст и чавканье приобрели совершенно уникальную окраску. Это был шум джунглей. И посреди джунглей стоял я. На затылке зашевелились волосы. 	Бью по выключателю и вижу... 	На полу рядком - пять кошек. И Кэти. 	Кошки, подавшись вперед, увлеченно жрали. Кэти лежала на животе, вжимая подошвы в холодильник, опираясь на локти, приподняв голову. Волосы свисали, и я не видел, как она лакает сливки. При включенном свете это продолжалось секунду-две, я успел убедиться, что мне не мерещится. Потом она выгнула шею, как змея, облизнулась и уставилась на меня стеклянными пуговицами глаз. 	Я пятился до середины коридора, затем повернулся, точно зомби, и побрел в гостиную. 	Там все было по-прежнему. Новые глубокие борозды не исчезли. 	Я обливался холодным потом, как будто только что вышел из клетки льва. Запоздало подумал: должно быть, это просто шутка, розыгрыш. Но если бы Кэти бросилась на меня с кухонным ножом, я бы струхнул гораздо меньше. 	Что делать? Выскочить из дома и - наутек? Чтобы больше никогда не возвращаться? Она к этому готова. Или остаться, разговорить, вникнуть, зачем ей эти глупые игры и что от меня требуется, чтобы она не сходила с катушек? Пока я раздумывал, она вернулась в гостиную. Посмотрела на меня и сказала: 	- Прости, это не предназначалось для твоих глаз. 	- Да? А мне почему-то кажется, что я должен был увидеть. Что ты хотела этим доказать? 	- Ничего. Я живу, как мне нравится. И царапать дерево люблю. Видишь? - Она указала на камин. - У тебя испуганное лицо. 	- Наверное, потому, что я испуган. Она скользнула ко мне и обвила руками. 	- Меня боишься? 	- Боюсь - не то слово. 	Она целовала меня в подбородок, и при каждом поцелуе я чувствовал прикосновение зубов. Могу вообразить, как бы она себя вела, если бы в этот момент мы занялись любовью. Но мне этого почему-то не хотелось. Хотелось сделать ей ручкой и дать деру. Но почему-то забота о человеке входит в привычку, а с привычками, как всем известно, бороться нелегко. Вот представьте: вы входите в дом и видите хорошенькую девицу с пузырьком таблеток в одной лапке и бритвенным лезвием в другой. И что сделаете? Попросите извинения, выйдете и затворите дверь? 	Вдобавок я почувствовал, что Кэти дрожит. Я-то думал, в этом доме только меня трясет. 	- Надевай пальто и обувайся, - говорю. 	- Но ведь идет снег. 	- Вечно эти отговорки... Одевайся. Через десять минут мы вышли на улицу. Холодный серебристый воздух, казалось, насквозь продул мне голову. И я вдруг спросил себя: интересно, куда это я ее веду? Но Кэти помалкивала и шагала рядом, как хорошая и послушная девочка, которой невдомек, что это задумал добрый дяденька. Мы прокатились в метро, поднялись и двинули ко мне на Мэйсон, 23. Я туда никого не водил без крайней необходимости, даже кролика не приносил. И сам старался ночевать в "Короле Кубков", а дома появлялся изредка, только чтоб отоспаться, отлупить пишущую машинку и подумать о своем житье-бытье. 	Вот и моя халупа. До квартиры только два лестничных марша или несколько судорожных рывков лифта. Комнаты в отраженных снегом лучах холодны и неуютны, куда ни глянь, старые газеты, журналы и пыль. Но это мой мир, и Кэти мне здесь была не нужна. Но все-таки я ее привел. Зачем? Может, некая частица подсознания решила, что эта нора сделана из моей собственной эктоплазмы и ей удастся то, что не под силу никаким уговорам? 	Мы вошли, и Кэти в страхе огляделась. По пути мы не перемолвились ни словом. 	- Удобства - как в номере люкс, - говорю. - Правда, почти ничего не работает. 	Кэти подошла к окну, постояла. На ее плечах таяли снежинки. Она посмотрела во двор, на мусорные баки, на глазурованные снегом битые бутылки. Когда повернулась, у нее сияли глаза, бежали слезы. Она подскочила ко мне и прижалась. Я понимал, что значат эти объятия. Понимал, что могу ее вернуть, если захочу. Казалось, в комнате только ее волосы сохранили цвет. И они светились. 	- Прости, - шепнула она. - Прости, прости. На меня навалилась усталость, все казалось маленько абсурдным. Я гладил Кэти по голове и знал, что утром позвоню Женевьеве и спрошу, как, черт возьми, быть дальше.
 	Утром, около семи, я сполз с кровати, что-то напялил на себя и, не будя Кэти, ушел. Как обычно, таксофон в нашей парадной не дышал, и я потащился к кабине на углу. Снег лежал тонким ковром, влажно похрустывал. Небо, как в разгаре лета, окрашивалось в синь. Иными словами, утро выдалось оптимистичное, щедро сулящее непонятно что. Я сразу дозвонился до Женевьевы - непонятно, когда она успевала дрыхнуть. Обо всем рассказал. И чувствовал себя при этом круглым болваном. 	- Малыш, да ты молодчина! - сказала Женевьева. И предложила: 	- Волоки ее ко мне завтракать. А что? Может, пес ее на дерево загонит. 	- Ага. Думаешь, я ширнулся и все это себе вообразил. 	- Нет, не думаю. 	- Сейчас скажешь: все чепуха, надо было посмеяться и забыть. 	- Не скажу. Это не чепуха. 	- Да? 	- Да. Слушай, мне кажется, у тебя от всего этого мозги тоже набекрень. Не знаю, ребятки, чем я могу вам помочь.., но знаю парня, который может. 	Это точно. Женевьева знает чертову уйму парней, способных помочь кому угодно и чем угодно. Они вас устроят певцом в оперу, выяснят, кем вы были шестьсот лет назад в средневековой Европе или найдут полицейского, который примет близко к сердцу рассказ о негодяе, умыкнувшем пломбы из ваших зубов. 	- Он психиатр? 	- Что-то вроде. Потерпи, сам увидишь. 	- Женевьева, тут надо полегоньку. Очень осторожно, понимаешь? 	- Так и будет. Жду вас к восьми. Все-таки полезно перекладывать заботу на чужие плечи. Мне вот сразу полегчало. Я затопал по снежку назад, узнавая, точно мальчишка, по пути следы: человеческие, птичьи, собачьи. Я знал, на Женевьеву можно положиться. В наших краях это лучшая палочка-выручалочка. Надо будет решить на досуге, за каким хреном я во все это лезу. Но не сейчас. Не то настроение. 	Я поднялся на второй этаж, вошел в квартиру и не обнаружил Кэти. Ни на постели, ни в ванной, ни даже в чулане. Едва не ошалел от страха и злости и тут вижу на подоконнике ее сумочку. Окно - нараспашку, а за ним, на ступеньках пожарной лестницы, снег с аккуратными черными отметинами от подошв. 	Я перелез на лестницу и увидел внизу, во дворе, Кэти. Она стояла ко мне спиной. Признаться, я обрадовался. 	Я оперся на перила и закричал: 	- Кэти! Мы идем к Женевьеве завтракать. Она повернулась ко мне, увидела, но не узнала. Совершенно не узнала. И тут я обмер. В зубах она держала окровавленного, трепещущего, еле живого голубя. 	С предложением позавтракать я опоздал.
 	Танит Ли
 Одержимый Шон 	Tanith Lee. Shon the Taken (1979)
 	Библиотека Старого Чародея - http://www.oldmaglib.com/

	Глава 1 	КАБАН
 	С опушки еловой рощи открывалась большая часть долины. 	В очень ясное утро, как говорили, можно было увидеть даже Мертвый Угол. 	Хотя вряд ли. 	Чаще всего, как и сегодня, горизонт был окутан мягкой красноватой дымкой, а лес казался далекой темной туманностью. Окружающая местность опускалась в долину широкими зелеными террасами. Над рощей возвышалась скала. Это был пик горной цепи, плотно окружающей долину, с юга и запада на севере она переходила в невысокие горы. Еще никто не перебирался через скалы. 	Лес скрывал восточную часть долины, и за лесом лежала земля, выжженная, подобно пустыне. В этом направлении тоже никто не ходил. Так как река текла через лес с юга на север, и на ее восточном берегу... 	Не стоило предаваться раздумьям о том, как было бы хорошо на том берегу реки, в ту сторону смотрели также редко. 	Днем вообще никто не думал о племени Ворона. 	Небо было светлое и голубое. Трава на террасах нежно зеленела, а листва деревьев казалась темно-зеленой. Повсюду виднелись протоптанные овцами тропы, видно было и колышущееся стадо овец - как текущее вниз облако. Между прямыми черными стволами елей Рощи струился дым костра; так же прямо поднимались дымки над хижинами. 	Стояла отличная погода для охоты, как в общем-то и должно было быть. Поскольку сегодня был день кабаньей охоты. Охоты Трома - короля Еловой Рощи. Кабан считался принадлежащим Трому, если его убивали в лесу западнее реки. 	Шон, сын Наула, стоял на краю террасы спиной к роще. Рядом замерла его изящная дикая собака, прислонившись в ожидании к длинным ногам Шона. Его волосы и шерсть собаки были почти одинакового цвета - цвета дубовой коры. Глаза Шона отливали холодной синевой, иногда они мерцали, подобно драгоценным камням, хотя он не часто смотрел на мир, широко раскрыв их. 	- Привет, Шон! - крикнул кто-то, и собака навострила уши. - Ты уже мечтаешь о кабане? 	Шон обернулся. 	- Или ты мечтаешь только о себе? 	По траве к Шону шел Лорт, такой же загорелый и темноволосый, но глаза у него были другие. 	- Я мечтал о таком месте, где меня не могли бы найти ворчуны. 	- Неужели? 	С криками они кинулись друг на друга и кубарем покатились в траву. Собака - она понимала, что они дурачатся, - прыгала вокруг, усердно лая. Через некоторое время юноши отпустили друг друга так же внезапно, как и сцепились. 	- Теперь мне придется идти на охоту со сломанным ребром, - сказал Лорт. 	- С чего ты взял, что пойдешь на охоту? - возразил Шон. 	- А тебя кто там ждет? 	- Ну, конечно, не кабан. 	- Это же замечательно, что дикие звери боятся Шона. 	- Еще лучше, что они совершенно не боятся Лорта. 	Глухой, гудящий звук наполнил воздух. Его издавала полая глыба, оставшаяся от ледника, под ударами каменного молота, глыба находилась в середине деревни, это был сигнал сбора. Юноши вскочили на ноги и пошли между елями назад, а собака прыгала вокруг них. 	Шон и Лорт были ровесниками, им обоим шло семнадцатое лето. Лорт был чуть-чуть повыше. Оба были обуты в мокасины, одеты в одинаковые кожаные штаны и мокасины и в тонкие шерстяные безрукавки, которые обычно носили мужчины в долине. Женщины украшали их различными узорами, рубашка Шона была выкрашена с помощью ягод шелковицы и сока грецкого ореха в бледно-лиловый и ярко-янтарный цвета, рубашка Лорта - в различные оттенки желтого с помощью дикого шафрана. За кожаные пояса были заткнуты ножи из коричневого металла, их носили только воины короля. С тех пор, как Шон и Лорт стали воинами короля, времена года сменились шесть раз, однако друзьями они были гораздо дольше. Свою дружбу они пронесли через непрерывный поток колких шуток и бравады, что впрочем было обычным делом. 	- Я все вспоминаю последнюю охоту, последним летом, - сказал Лорт, когда они шагали к каменному барабану, по дороге между хижинами. - Вспоминаю, что я слышал, как Шон умолял кабана остаться в своей шкуре и не обижать его. 	- Интересно, как ты мог это слышать, - ответил Шон слащавым голосом, - если ты так далеко оттуда умчался. 	Королевские воины спешно собирались возле каменного барабана. Женщины приносили печеный хлеб, мясо дичи, фрукты и пиво, сваренное из трав. Перед охотой всегда был грандиозный завтрак. Сам Тром восседал на скале. Он был молодой король, здоровый и сильный, склонный к насмешкам. Его старший сын стоял рядом с ним, бедный Бэл был лишь двенадцати лет от роду и слишком молод, чтобы идти на кабанью охоту. 	Правдивый Кай сидел на небольшом бочонке возле Трома. Отполированные и нанизанные на шейную цепочку кабаньи зубы свидетельствовали о многих успешных охотах. Хотя Кай был отцом Лорта, он не пошел к нему. Кай был предсказателем, волшебником Еловой Рощи - посредником между людьми и богами долины, - и Лорт лишь вежливо кивнул, как было положено, и подошел к пище вместе с Шоном, Наулом и старшим братом Шона - Джофом. 	Джофу было девятнадцать, но выглядел он примерно также, как Наул: приземистый и с удивительно густой темной бородой. Он ухаживал за дочерью Трома Иррой, и потому он хотел сегодня особенно блеснуть, чтобы произвести впечатление на Трома - Ирра уже была покорена. Шон не оченьто походил на отца и брата, да и на свою мать Ати тоже. Джоф и Шон держались друг с другом подчеркнуто нейтрально: верный знак глубокой взаимности. Тут подошла Ати; ее золотисто-рыжые волосы были закреплены на голове заколкой из коричневого металла, отдаленно напоминавшей птичью голову. Она несла плетеную корзину, наполненную мелкими абрикосами, которые росли над хижиной Наула. Их было столько, что хватило и Лорту. Мать Лорта умерла десять зим назад. И для Ати, которая из двух своих сыновей Шона любила больше, Лорт, как друг Шона, был на втором месте. 	- Ты не заслужил такую мать, - сказал Лорт. 	- Точно, - ответил Шон. 	Ати хихикнула как девочка, которую они оба обожали. Джоф и Наул обсуждали прошлогоднюю охоту и совершенно не замечали при этом Шона, Лорта и Ати, только машинально запихивали себе в рот абрикосы. И подчеркнуто - чтобы ввести в заблуждение Трома - они игнорировали Ирру, одетую в свежевыкрашенное шерстяное платье, застегивавшееся на плече брошью из белого металла. 	Металл - коричневый, белый и желтый появлялся в Роще путем меновой торговли. Овцы Трома давали шерсть, кожу и мясо, все это обменивалось на иглы, ножи, броши, кольца и наконечники для копий из Пещерного Города, находящегося в дне пути на северо-восток, и на глиняную посуду и шлифованные камни из Джетбрюке, до которого было полдня пути - он располагался к югу у притока реки. Два лета назад Шон побывал в Джетбрюке, а в Пещерном Городе ни разу не был. Вообще мужчины Еловой Рощи вели торговлю с жителями Города в общем лагере, который находился на полпути между деревнями, так как находясь на востоке, Пещерный Город располагался на востоке слишком близко к гиблой стороне леса. И всегда, что ухо надо было держать востро. Как раз в прошлую весну в Пещерном Городе был один случай. 	Шон как раз об этом подумал, увидев заколку в волосах матери. Была одна заколка для волос из красного металла в форме листа, появившаяся из Пещерного Города. Шон однажды отшлифовал для себя хороший обоюдоострый нож из кремня, однако, когда увидел заколку, решил выменять ее у Трома для Ати за свой нож. Некоторые мужчины из Еловой Рощи оставались в общем лагере на день дольше, вернувшись, они принесли весть, что за ночь один мальчик из Пещерного Города стал одержимым. Его поймали и хотели убить в тот же вечер; однако и сами торговцы из Пещерного Города внушали подозрение. Чего доброго, одержимый мальчик прикасался к какой-либо вещи или даже помогал при ее изготовлении, поэтому товар был закопан в месте под скалой, и Кай-вещун провел там ночь, выполняя ритуал оберега. Когда предметы на утро снова выкопали, заколка-лист исчезла. 	Шон вздрогнул, когда Джоф снисходительно хлопнул его по плечу. 	- Привет, брат мой, - произнес Джоф, дожевывая абрикос, - на пару слов! 	Они отошли немного в сторону под ели. Неподалеку громко булькал ручей и раздавалось дребезжание горшка, который был полон. 	- Насчет кабана, - сказал Джоф. - Я сам хочу его убить и вручить Трому щетину и копыта. Если их будет больше, я хочу убить обоих. Из-за Ирры, ты знаешь. Остальные будут держаться в стороне и пропустят меня. Я дал им подарки. Как насчет тебя и Лорта? 	- Мне не нужен подарок, брат, - тихо сказал Шон. 	- Подарок? Я лишь хочу, чтобы ты стоял в стороне, если я его убью. Ты же мой брат, Лорт - твой друг. Мне незачем дарить подарки двум мальчикам. 	- Значит, незачем? 	- Незачем. Ну, ты сделаешь то, о чем я прошу? 	- Ты мог бы заплатить выкуп за Ирру. Наверняка тебе не нужен еще и кабан. 	- Я хотел бы сэкономить на выкупе, - сказал Джоф. Он заговорчески ухмыльнулся. 	- Лорту и мне по семнадцать, - сказал Шон, - и мы еще не были первыми копьями на охоте. В это лето мы должны ими стать. За Лорта говорить никак не могу. 	- Ты не хочешь этого делать? - обиженно спросил Джоф. 	- Извини! - холодно сказал Шон, повернулся и пошел назад к Лорту. 	- Ну и что случилось? - спросил Лорт. - Ревность твоего брата? 	- Он хочет взять кабана себе, - ответил Шон, глядя на свою собаку. Ати отошла к хижине Наула. Наул сидел рядом с Тромом и Каем и беседовал с ними о кабаньей сети, сплетенной из шерсти и стеблей растений, и об отесанных деревянных кольях. - Он сказал, что задарил остальных, чтобы они оставались в стороне, все же у него ничего не получится, он слишком экономит свое добро. В последнее лето мы были едва ли не первыми копьями. Он боится, что я опережу его в глазах Трома. 	- Ну и ладно, отдай ты ему этого кабана! - сказал Лорт. 	Шон холодно глянул, и так же холодно произнес: 	- Нет. 	- Да почему? 	- Ему нужна Ирра только потому, что она королевская дочь. Кроме того в этом году мы будем первыми в цепи. Это традиция. Если я останусь в стороне, я окажусь трусом. 	Глаза Лорта широко распахнулись. 	- Покажешься? 	Шон ухмыльнулся и лед исчез из его голубых глаз. Как следует размахнувшись он дал Лорту легкого тумака. Ати стояла с пустой корзиной в дверях хижины Наула и смеялась над ними обоими. 	Часом позже они спускались с террас по тропе, минуя пастбища, где паслись кремовые овцы. Поджарые охотничьи собаки, следовавшие за мужчинами по пятам, презрительно поводили носом и даже не смотрели на покорных овец. Далее тянулись наспех огороженные поля Рощи. Несколько женщин пололи грядки и сеяли озимые. Еще ниже росли дикие плодовые деревья, между ними стояли хижины, в которых всю осень жили сборщики фруктов. Примерно в миле оттуда террасы достигали дна долины, тянувшейся на восток к лесу. 	Они шли еще час до опушки леса. 	Между тем стало уже жарко. Люди Трома, которые несли свои копья, повесив за спину, сделали на опушке привал, чтобы влить в себя теплое травяное пиво из кожаных овечьих бурдюков. Сам Тром, окруженный своими старшими воинами, смеялся и пил вместе со всеми. Тром не убивал кабанов. Король представлял такую возможность молодым мужчинам своей деревни. Однако он замечал, кто был быстрым и ловким, а кто медлил. Конечно, он предполагал, что в этом году кабана первым настигнет Джоф. Хотя зверь принадлежал Трому, тот, кто его убивал получал копыта и щетину и мог подарить его кому угодно. 	Вскоре они уже шагали в глухой тени деревьев. 	Каждый раз, оказываясь тут, они открывали лес с его таинственными шорохами как бы заново. Кай произнес защитное заклинание, поскольку западный лес был не вполне безопасен, и хотя мужчины имели большой опыт охоты, они всегда шли очень осторожно. Вот уже 60-е лето, как ни один король не заходил западнее кромки деревьев. Тогда часто видели Крея, по крайней мере об этом рассказывалось в старых историях. В те времена было десять деревьев на плоскогорье севернее притока, и каждый год, как говорили, несколько мужчин и женщин становились одержимыми. В конце концов остались только Джетбрюк, Пещерный Город и Еловая Роща. В Джетбрюке уже 80 лет никто не становился одержимым, а в Еловой роще напасть не появлялась уже 50 лет. Лишь Пещерный Город оставался под властью несчастья... 	Шон поймал себя на том, что думает об этих вещах в то время, как они продирались через переплетенные папоротники и подлесок. На мгновение он покрылся "гусиной кожей". Что с ним случилось? Мысли пришли тогда, когда он смотрел с опушки на восход солнца. Крей и его проклятье. Лорт нарушил эти мысли. Однако потом, во время завтрака, возле Барабанной скалы, когда он вспоминал о листе-заколке и об одержимом мальчике... Теперь в лесу, который скрывал его в тени, эти смутные фантазии ожили в его сознании вновь. 	Да, лес всегда оказывал на него такое влияние. Начиная с тринадцатого лета, когда он впервые пошел на кабанью охоту. И не волнение вызвало это чувство. Во время облавной охоты на поросшей высокой травой пустоши он не испытывал ничего подобного. 	А сейчас он был взбешен, что ухудшало дело. Честно говоря, он проснулся уже взбешенным. Он с самого утра как-то предчувствовал, что скажет ему Джоф. 	Три собаки Джофа, а также по паре Наула и Стека использовались для выслеживания. Они проворно рыскали в папоротниках, с азартом, но без суеты. 	Лорт был справа с сыновьями Стека. Джоф находился слева вместе с большинством мужчин, которые следовали за Наулом, Тромом и собаками. Шон приостановился, так как хотел занять позицию в середине, откуда он мог бы сделать внезапный рывок вперед, и Лорт уступил ему место. 	Вскоре собаки начали рычать. В нескольких шагах на сырой земле стали заметны следы. Следы вели в просвет между дубами с молодыми елями. Там были густые заросли, задерживавшие зеленый солнечный свет. Однако ободранная кора на деревьях напоминала о монстре, который устроил здесь себе логово. 	Шон отвлекся от своих мыслей. Мышцы его напряглись, когда он осознал, что должно сейчас произойти и что ему предстояло сделать. Он никогда не боялся, а если бы и боялся, то никогда не назвал бы свое чувство страхом и, конечно же, никогда ни от чего не убегал. Ни один воин деревни не мог себе этого позволить, нельзя было показать страх или хотя бы втайне поддаться ему. 	Наул и Стек сдерживали ищеек, да и все, кто взял с собой собак, крепко держал их за ошейники. Это было трудно, потому что собаки рвались с поводков, гавкали и рычали, обезумев от запаха кабана. Джоф и двое других мужчин натягивали сеть, сплетенную из стеблей растений и шерсти, просвете чащи и привязывали ее к кольям, оставляя при этом достаточно места, чтобы пропустить собак. 	Джоф глянул через плечо. Он заметил Лорта справа рядом с сыновьями Стека. Остальные молодые мужчины встали слева от сети. Джоф уставился на Шона. 	Шон подождал немного. Затем он улыбнулся и направился в сторону группы, где стоял Лорт, где была и его собака. Джоф ухмыльнулся. Он кивнул Шону, одобрительный возглас прорвался сквозь его бороду. 	По обе стороны сети теперь стояло шесть или семь мужчин, а остальные, с копьями наготове, рассыпались между деревьями; Тром в позе наблюдателя стоял рядом с ними. Обычно кабана останавливали, прежде чем он заходил так далеко. Мгновение все было тихо, лишь лаяли собаки. 	Спустили собак. 	Они стрелой метнулись в чащу. Гавканье превратилось в непрерывный грозный лай, сквозь который слышался треск сучьев и выдираемого с корнем кустарника. 	Вдруг чаща будто бы взорвалась. Из центра ее выломился кабан, собаки отлетали от него как сломанные балки рушащейся хижины. Он был очень большой и молодой, черный, как ночь. Он ломился прямо в сеть, которая выдержала три его удара, однако недолго. Затем колья были вырваны из земли или сломаны. Джоф прыгнул вперед, чтобы выйти навстречу кабану, однако тот зашел слева. Шон еще был на пятачке справа, куда он, казалось, отступил. Он ожидал, что кабан сломает колья: следы и экскременты указывали на величину зверя. Конечно, и другие тоже этого ожидали, но никто не хотел быть первым. 	Когда запутавшийся в сети кабан рванулся, Шон прыгнул вперед. 	Зверь поднял рыло, маленькие глазки горели жаждой крови. Не останавливаясь, он бросился на Шона. Это был так хорошо знакомый миг, длившийся, казалось, вечно, - миг равновесия между загнутыми кверху бивнями чудовища и копьем человека. Затем копье погрузилось, и начался страшный танец с пронзенным кабаном. 	Кабан бросался в разные стороны и пытался ослабить хватку Шона. И каждый такой бросок почти достигал цели. Казалось, будто поймали материализовавшуюся молнию или смерч. Шон был слишком легок, чтобы удержать то, что он пронзил, и знал это. Он надеялся, что Лорт поможет ему, однако, казалось, тот вовсе не хотел этого делать. Вдруг справа к нему с криком прыгнул Лорт. Второе копье вонзилось так точно, будто было время рассчитать его движение: прямо в складку кожи над сердцем. 	Кабан, чувствуя, что умирает, в последней яростной конвульсии встал на дыбы и рухнул в траву. 	Лорт и Шон выдернули свое оружие из угольно-черной безжизненной туши. У Шона древко копья расщепилось, когда он его вынул. Еще один миг, и оно бы сломалось, и разъяренный кабан мог бы с ним сделать то же, что он сделал с деревьями, вверх корнями лежащими вокруг. Но все это длилось недолго и внезапный вихрь стих так быстро, что никто не смог вмешаться. 	В том числе и Джоф. 	С раскрасневшим лицом, раздосадованный и ошеломленный тем, что его опередили, он уставился на собственного брата. У него-то был необходимый вес, чтобы одному удержать и убить кабана. Но, очевидно, недоставало быстроты и сообразительности, чтобы сделать это. 	Улыбаясь, подошел Тром. Он играючи потрепал по затылку Шона и Лорта. 	- Так это и есть Шон, которому нужна моя дочь? - спросил Тром громко, показывая каждому, что он заметил разочарование Джофа и не придал этому никакого значения. 	- Нет, король, - ответил Шон, - мне нужно лишь мое право. 	Джоф что-то прорычал. 	- Тихо, - рявкнул Тром. Он не только не придал значения разочарованию Джофа, казалось, он даже был обрадован этим. - Один брат был достаточно проворен, а другой нет. Это все, что тут можно сказать. Шон пошутил с тобой, Джоф, сын Наула. 	Сам Наул стоял на коленях в папоротнике и осматривал одну из собак, которую оцарапал бивень кабана. Он даже не повернулся. 	Джоф опустил голову. Остальные мужчины подошли к мертвому кабану, чтобы его разделать. 	Четверо совсем молодых парней лет четырнадцати-пятнадцати тащили куски мяса к опушке леса. Здесь они сушили мясо на солнце. Они делали это, недовольно ворча, раздосадованные тем, что охота продолжается без них. В действительности оснований для ворчания не было. Воины короля Еловой рощи не загнали в тот день больше ни одного кабана. Пять часов рыскали они по лесу, на севере и на юге до самого Холодного Ручья. Еще треть западного леса лежала между ними и Опасной Рекой, однако такое далекое путешествие на восток, до ручья, было достаточно большим риском. 	Дважды собаки брали след, но каждый раз теряли его снова в зарослях папоротника и корней. Однажды они нашли вторую лежку, однако следы были старые: кабан покинул ее или умер. 	Золотисто-зеленое сияние окрасило кроны деревьев. Полуденные тени исчезали, как дым. Люди Трома бросили охоту и двинулись на запад. 	Радужное настроение утра улетучилось. После первой охотничьей удачи счастье покинуло их. Наул был раздражен - охотничья собака, которую поранил кабан, хромала и, скорее всего, будет уже непригодна. 	Джоф, который с оскорбленным видом плелся рядом с Наулом, тащил сеть, разорванную кабаном. Он ворчал про себя, что Шон ответит за все, что случилось. 	Что касается Шона, то его охватило страшное уныние. Победив, он стал терзаться сомнениями, не поступил ли он все-таки неправильно с Джофом. Лорт молчал, чувствуя настроение Шона, а его рыжая собака подавленно поджала хвост. 	День потерял свой блеск, подобно потемневшему лесу. 	Вдруг Джоф раздраженно огрызнулся на Наула и исчез один между деревьями. Проходя мимо Шона, он что-то нечленораздельно прорычал. 	- Если бы взгляды могли убивать... - заметил Лорт дружелюбно. 	- Куда это он? - спросил Шон, ни к кому не обращаясь. 	Лорт развеселился. 	- Кто знает? Порыв души, я бы сказал, ты так не считаешь? 	Они шли вместе с другими дальше, однако у Шона начала зудеть шея в ожидании треска и топота тяжелых ног преследующего его старшего брата. Но ничто не нарушало тишину в узкой заросшей лощине, кроме их собственных шагов. 	Деревья теперь стояли немного гуще, и тонкие закатные лучи света едва проникали сюда. Еще полмили, и они должны были достичь временного охотничьего лагеря, который разбили мальчики. Там бы они сидели и смотрели, как солнце медленно склоняется к скале высоко над долиной, допивали пиво и ели маленькие куски наскоро пожаренного кабана, чтобы отведать добычу. На дне долины еще два или три часа должно было быть светло, а выше - еще дольше. Более чем достаточно, чтобы добраться домой. 	Вдруг Наул остановился и посмотрел назад на дорогу, которую они уже прошли, потом взглянул на Шона, раздраженно наморщив лоб. 	- Где Джоф, мальчик? 	Шон остановился и Лорт тоже. Остальные продолжали свой путь. 	- Не знаю, - сказал Шон. 	- Боги сегодня отвернулись от меня, - пробормотал Наул. - Сыновья, которые ненавидят друг друга, собака с раной на ноге... Ты не видел, как прошел Джоф, мальчик? Его уже давно не видно. 	- Да, отец. 	- Это твой брат, - сказал Наул многозначительно. Если у Ати был любимый сын, то и у Наула тоже. 	- Я должен пойти искать его, отец? 	- Я пойду с тобой, - сказал Лорт. 	- Нет. 	Лорт усмехнулся. Он держал собаку Шона, понуро вилявшую хвостом. 	- Одному тебе будет страшно, - сказал Лорт, но Шон не ответил - разъяренный взгляд Наула, как и взгляд Джофа, жег его огнем. Даже если ты ушел на запад - лес есть лес. А Джоф, оглушенный собственной яростью, мог быть неосторожным... 	- Я найду его отец, - сказал Шон, - и заключу с ним мир. 	- Сомневаюсь я, - буркнул себе под нос Наул. - Хочешь быть первым копьем, не так ли, ты, заносчивый цыпленок, и разрушаешь счастье Джофа. Иди! И не возвращайся без брата. 	Шон отвернулся. Глазам его было больно, и жгло одно место под ребрами, как будто у него болело сердце. Он слышал, как Наул, Лорт и собака поспешили на запад, в то время как он пошел в противоположную сторону. 	Почти сразу, как только охотники исчезли из виду, он нашел Джофа. Это не было случайностью, так как Джоф, притаившись за широким замшелым стволом дуба, явно ждал его. 	- Я говорил об этом с Наулом, - сразу сказал Джоф и медленно вышел на дорогу. - Ты подвел меня с кабаном. Ты виноват. 	- Что? - спросил Шон. Он дрожал, но не от того, что нервничал - его обуревали противоречивые чувства. 	- Только это, - сказал Джоф. 	Затем он, наконец, стремительно бросился на него, а Шон застыл на месте, охваченный непонятным смятением, которое хотел бы, но не мог подавить. Он попытался уклониться от огромного кулака, в котором сконцентрировалась сила всего массивного тела Джофа. Однако ему показалось, что он почувствовал удар раньше, чем кулак достиг его. 	Шон слышал, как он издал беспомощный хрюкающий звук, голова наполнилась болью и мир исчез.

	Глава 2 	ПЛЕМЯ КРЕЯ
 	Когда мир снова пришел в порядок, он был уже несколько другим, чем в его воспоминаниях. Земля с папоротниками и корнями повисла в пространстве, а сам он лежал на воздухе, вернее, на чем-то твердом в воздухе и листья шелестели вокруг него. 	Затем он догадался, что, наверное, лежит на суку в шести метрах над землей. Его лицо обращено к земле, а крона дерева шевелится над ним. Перед глазами у него плавали голубые пятна, он чувствовал себя разбитым и ощущал во рту металлический вкус крови. Голова тупо гудела. Однако постепенно он разобрался что к чему: Джоф ударил его, он потерял сознание, оттащил подальше в лес и повесил повыше на сук. Кроме того, Джоф завернул его в порванную сеть, которую он нес, и ею привязал к суку. Затем забрал копье и нож Шона и был таков. 	Естественно, Джоф будет лгать. Хотя, конечно, часть правды он расскажет: что он поколотил своего брата и что тот, теперь дуется между деревьями и стыдится идти за королевскими воинами. 	Сначала Тром будет смеяться и язвить. Лорт скажет, что должен пойти к Шону в лес, а Тром будет его отговаривать, насмехаясь. 	Джоф заявит, что Шон вблизи опушки и вне опасности. Без сомнения он скроет, что Шон привязан к дереву и у него нет ножа, чтобы освободиться. 	Шон страдал не столько от того, что находится в висячем положении, сколько от побоев. Стало смеркаться. Скала загораживала дорогу солнечному свету, он уже не проникал на дно долины, хотя наверху было еще светло. Мужчины будут карабкаться вслед за солнечным светом и ловить его. Они хотят уйти от темноты, которая сперва накроет лес... 	Шон начал дергать стяжки сети, которые были слабые и должны были порваться. Вскоре ему стало дурно. Он лежал на суку и пыхтел, пока дурнота постепенно не прошла. Когда он почувствовал себя лучше, он снова принялся рвать и теребить. Через некоторое время он услышал, как с сухим звуком одна из жил порвалась, и вскоре почувствовал ослабление оков, которые опутывали его. Он подумал, что теперь все будет гораздо проще, однако легче нисколько не стало. Наконец он оставил свои усилия, чтобы успокоиться, и заметил, что лес теперь стал еще темнее. Это была удивительная красно-коричнево-зеленая темнота. 	Намеревался ли Джоф держать его здесь всю ночь? Наверняка он хотел этого. 	В сказаниях это была ночь, когда видели Крея. Крей - это смерть, а племя Крея - это дети смерти. Они выходили из трясины Крея, места обитания смерти на восточной стороне реки. Они скакали по лесу на зверях, которые бежали на четырех ногах, как обычные дикие звери, но их ноги были из белого металла. Их головы были длинными, как головы змей и покрыты бахромой из волос. Хвосты их вихрем болтались от бешеной скачки. 	Забудь это! И забудь Джофа! Лучше думай о сети, которая после нескольких усилий порвется и отпустит тебя. 	Конечно, это были только легенды о Крее, который являлся в лесу. 	Нет, это не просто легенды. Ведь были одержимые - те, кого коснулась смерть, те, кто стал одержимым злыми духами, кто ночными ветрами переносился в трясину Крея и отталкивал души живых... 	Что на самом деле случилось с тем одержимым мальчиком в лагере между Пещерным Городом и Еловой Рощей? Что рассказывали мужчины? Мальчик два дня провел в лесу, чтобы нарубить дров и вернулся поздно после захода солнца и очень тихо. Вещун Пещерного Города расспросил его, однако мальчик показался ему нормальным. Затем ночью, в торговом лагере, он начал кричать о вещах, которые считались магическими, и говорить о которых было запрещено, а затем попытался скрыться страшным и необычным способом. Они его поймали и убили, так как это был их долг. 	Казалось, земля выгнулась большой аркой и качалась перед глазами Шона. Он снова почувствовал себя жалким и лежал без движения, чтобы дурнота прошла. Однако она не проходила, ему казалось, что он погружается в яму собственного желудка. 	Когда он снова очнулся и открыл глаза, лес был погружен в густые, как слизистые, сумерки, солнечный свет погас и темнота стояла на пороге. 	Птицы, которые целый день пели на деревьях, молчали. Молчание было пронизано тенями. Шон почувствовал, что готов поддаться панике, и разозлил себя. Он кричал во все горло, качался и катался по суку туда и сюда и не раз пробовал упираться в дерево. И вдруг сеть порвалась, он освободился и полетел... 	На полдороге к земле сеть, в которую он еще частично был завернут, зацепилась за нижний сук. Это спасло Шона, и он не сломал себе ни ногу, ни шею. Судорожно дергаясь и извергая проклятия, он высвободился из обрывков сети и пролетел последние два метра до земли. Он покатился по папоротнику, встал и встряхнулся, как собака. 	Люди Трома уже наверное были дома, и Ати плакала. Наул скажет, что завтра пойдет искать своего младшего дурного сына. Они все будут нервничать и молча размышлять об опасностях леса. Конечно, будет нервничать и Джоф. Шон догадывался, что Джоф не обдумал последствия своей мести. Если с Шоном действительно что-то случится, то, конечно, будет виноват Джоф. А если Шон придет в деревню и позабавит всех рассказом о поступке Джофа, тот будет беситься. Он был слишком глуп, чтобы совершить обдуманные действия. 	Шон язвительно улыбнулся сам себе в темноте - лес был теперь совсем темным, - когда он представил себе поражение Джофа. 	Однако вскоре улыбка исчезла. 	Шон понял, что в темноте ему придется трудно без огня и без его собаки, и он не сможет найти край леса. 	В любом направлении лес казался одинаково густым. Солнце просто исчезло, или по крайней мере так казалось Шону, когда он трепыхался в сети. Запахи леса, которые могли бы ему что-то подсказать, стали другими после захода солнца. Все теперь пахло одинаково, как глубокая река, и запах не исчезал, там, где лес был светлее, как это бывало днем. Ну, и где же запад? 	И где восток? 	Шон придумал для себя план. Как многие из племени Хижин, он мог примерно различать полные часы и их половины (хотя днем ориентироваться помогал ход солнца). Тем не менее он решил идти в ту часть леса, где солнце, по его мнению, задержалось дольше всего. Если он не достигнет поляны за время, которое он определит в полчаса, он повернется и побежит час в другом направлении. 	Он не достиг просвета в деревьях за выбранное время, повернулся и пошел назад по своим следам - однако почти наугад, так как звездный свет едва сочился сквозь густые кроны деревьев. Часто он оказывался почти в полной черноте, ударялся о стволы деревьев и пробирался вперед наощупь, как слепой. Иногда вверху появлялся просвет в листве и становилось чуть светлее, но этого было недостаточно. Восходившая луна могла бы указать на восток, но луны не было. 	Шон был сбит с толку. Что за местность, сколько времени? 	Наконец, он убедился, что два или три часа ходит кругами. 	Темнота и телесная усталость одолели его. Когда он выбрался из особенно густых, опутанных тенями зарослей, он заметил между деревьями лунный свет. Небо здесь было свободным, и свет мерцал на водной поверхности. 	Какое-то мгновение Шон не мог поверить, что во время своих кружных блужданий забрел на восток к Холодному ручью. 	Однако он пришел к нему не с запада, а с севера... По меньшей мере, думал он с мрачноватым удовольствием, теперь он может сказать, какую дорогу он должен выбрать. Запад находился там... 	Он почувствовал жажду. Но из Холодного ручья пить было опасно. 	Он выглядел холодным, холодным как лед и казался теперь светлее, когда он подошел ближе. Или яркость увеличилась? 	Блеск в ручье усилился. Маленький бутон света медленно поднимался кверху, чтобы расцвести на поверхности воды. 	Очарованный и испуганный, Шон стоял и смотрел. 	Издавая мелодичный плюхающий звук, подобно прыгающей лягушке, на воде танцевала звезда. Нечто похожее на звезду. Оно так выглядело, круглое, гладкое и светящееся, цвета белого металла. 	Шон уставился на нее, а звезда легко ударилась о поверхность ручья и стала рассыпать нежный шепот. Пока он вдруг не превратился в громкий, звонкий, почти человеческий крик: 	- Здесь у воды! Он здесь! Он здесь! 	И созвучно этому крику раздался жуткий барабанный бой, словно из-под земли. 	Хотя Шон был ошеломлен, он осознал, что это предвещало, и вихрем бросился назад между деревьев. 	Бежать было трудно. И бесполезно. Он споткнулся и упал. Снова поднялся на ноги, побежал, споткнулся, упал. 	Он заметался, прямо как затравленная дичь или кабан, когда он в чаще спасает свою жизнь. Шон тоже боролся за свою жизнь. Он знал это. Казалось, его сердце спотыкается, как и он, и вываливается из груди. Он едва слышал шум, причиной которого был он сам или таинственный, страшный барабанный бой в земле, похожий на его сердцебиение, с каждой секундой становившийся все громче. 	Им овладел страх. Он недолго скрывал его. Именно благодаря страху он обрел способность бешенно продираться все дальше, несмотря на препятствия, падения, боль и черноту. 	Но все-таки он не мог скрыться, так же, как дичь или кабан. 	Они схватят его. 	Кто? 	Не думай об этом! 	Но он мог догадаться. 	В конце концов путь ему преградил овраг, и он на бегу угодил в него, как в западню. Пыхтя, и барахтаясь, цепляясь за корни растений, он попытался преодолеть западный склон; сердце его бешенно колотилось, и в паузах он слышал, что барабанный бой перерос в чудовищный грохот. Прежде чем (c)я выбрался наверх, грохот разбушевался вокруг него, захлестнув его волной.
 	Были так же и огни. 	Вокруг пенился и ревел шум, и огни стекали и разрывались. Все кружилось, и ночь гудела. 	Огненный зной искрился теперь всеми красками, густо плясали тени, и можно было различить отдельные звуки, какие издают фыркающие звери, тут и там в овраг Шона сползали то камень, то груда земли. 	- Ты думаешь, он жив? - спросил кто-то высоко вверху. 	- Конечно. Он шевелится, пробует спрятаться. Пробует, чтобы не видеть нас. Жалкая тварь, хочет стать кротом и зарыться. 	Это был уже второй голос. Затем третий: 	- Посмотри сюда, крот! Ты находишься в обществе. Посмотри сюда и окажи Детям Смерти свое почтение. 	Раздался смех, наверное, пяти глоток. Настоящий хохот Детей Смерти: жесткий, язвительный и буйный. 	Шон вдыхал сырой запах земли. Вещун молился за деревню. У Шона не было молитвы, которую он мог бы предложить богам в обмен на свою жизнь. Через некоторое время, дрожа и смирившись со своей судьбой он посмотрел вверх. 	Он все понял. Легенды были бестелесными, так как никто из тех, кто видел Крея не оставался в живых. Хоть он и понял все, Шон еще не был побежден. Но сердце его было вялым, и он долго не мог услышать, как оно бьется. 	Он не знал, сколько их было, он хоть и видел их, но он не мог сосчитать. Они скакали на зверях, упоминавшихся в легендах. Однако были еще животные, о которых не рассказывали легенды, - черные и блестящие. Волосы на их головах и шеях, а так же хвосты струились, как шелк, блестя и звеня. Уздечка была из металла, и поводья с бахромой тянулись от морд в руки тех, кто на них сидел. 	Мертвые, народ Крея. 	Наверное, они, да и сам Крей, получили это имя и из-за накидок. Вороньи крылья, покрытые черными или белыми, как у альбиноса перьями, которые отливали зеленым, темно-малиновым или ядовито-голубым. Из под накидок топорщились белые руки, усеянные искрящимися камнями и поверх этого головы, полностью обросшие волосами, обесцвеченными, блеклыми или же мрачными красночерным" или кислотно-зелеными, цвета чешуи ящерицы или лавандово-белыми, как цветы. У них совершенно не было лиц. Там, где собственно должны были быть лица, зияла ночь, и иногда там, как на воде, блестели лучи и краски. В волосах они несли цветы, расцветающие ночью. Он мог ощущать их горько-сладкий аромат. Над их головами парил огонь, который все это освещал. Ледяной или багровый огонь в форме шара, как звезда, которая выпрыгнула из Холодного ручья. 	- Крот несчастен, - сказал один из них. 	- Бедный крот! 	Огненная петля просвистела в воздухе. Она опустилась сверху на Шона и легла ему на грудь и руки. Блестящая веревка, которая, как ни странно, казалась настоящей, начала поднимать его вверх. Они вытаскивали его из ямы. 	Шон уже не пытался ни помогать им, ни оказывать сопротивление. Было слишком поздно. Он перестал дрожать - не имело смысла дрожать. 	Они вытащили его. Он ждал на склоне и рассматривал их. У них были туманные фигуры, неясные очертания... 	Сильные тонкие руки взяли его за плечи. Они все смеялись над новеньким, охотно принимали его, так как могли сделать ему больно. Один стоял перед ним и протягивал ему золотой кубок. В кубке был напиток. Шон мог его попробовать, так как он слегка касался его губ. 	- Пей! - сказало Водяное лицо. 	Шон выпил. Вкус был мягкий и приятный. Он тоже засмеялся без причины. 	- Этот какой-то другой, - сказал кто-то. 	Темно-красные кудри казались шелковыми. Накидки из перьев были сняты. Тонкий палец коснулся его кожи. Любопытный. Этот был немного ниже его. Хотя, впрочем, у мертвых много форм и масок. 	- Взять бы его с собой, - сказал красно-черноволосый кротко. 	- А что на это скажет Крей? 	Они закричали и завизжали от веселья. Они были сумасшедшие. 	Их голоса, шедшие из воды, которая образовывала их лица, звучали совершенно необычно. И все же красно-волосый говорил при этом голосом девочки. 	Он не должен был пить их напиток. 	Но что теперь? Он был уже обречен. 	- Мне жаль его, - сказал красно-волосый. 	- Он скоро будет мертвым, - пробормотал кто-то нежно. 	- Мы можем привязать его между лошадьми и заняться спортом... - еще один. 	- Нет, - сказал красно-волосый. Она (да, она должна быть девочкой, мертвой девочкой) взяла лицо Шона обеими руками. - Не ходи домой! - прошептала она. - Мы нечестивые, но я все же могу тебя предупредить. Ты знаешь, что твои люди лишь убьют тебя? 	Цветы в ее волосах были карликовыми нарциссами, величиной с желудь. 	- У тебя голубые глаза, - сказала она. Ее голос зазвучал печально. 	Затем она отпустила его. 	Где-то в лесу ухнула сова. Шон стоял на коленях. Огненная веревка растаяла; всадники садились на своих зверей и удалялись, и лошади били копытами о землю. 	- Какое направление? - крикнул один из мертвых. 	- Там просвет между деревьями! - крикнул другой. - Это направление. 	А потом... 	А потом Шон осознал, что накидки из перьев были вовсе не накидки, а крылья лошадей, сложенные сзади, чтобы укутать всадника. И крылья били, хлопали, как гигантские вееры. Воздух был полон хлопаньем крыльев и ветром, пахнувшим цветами и пламенем. Они взлетали один за другим к просвету в кроне деревьев, пролетали насквозь и исчезали. 	Шон опустился на склон. Он заплакал. Не от страха или облегчения, изумления или разочарования. Он не мог бы сказать, почему. В любом случае не было никого, кто бы спросил его об этом.

	Глава 3 	ВОЗВРАЩЕНИЯ ШОНА ДОМОЙ
 	- Не ходи домой, - сказала мертвая девочка. Но ему некуда было больше пойти. Опасность приблизилась и снова стала весомой. Хотя это уже не играло никакой роли. Он должен поспать на склоне под деревьями. 	Незадолго перед восходом солнца он проснулся. Он вернулся немного назад по своим следам (он недалеко ушел во время бегства) к Холодному ручью. Так как это было уже все равно, он напился оттуда. У воды был необычный вкус после звезд. 	В предрассветной мгле он быстро побежал через лес к дому. 	Он был в смятении и не думал: я должен сделать это и то-то. Или: что я должен сделать? Он просто инстинктивно двигался к Еловой Роще. Однако, когда он вышел из-за деревьев на открытое пространство долины и увидел террасы, поднимающиеся в утреннее небо крутыми солнечными ступенями, он заколебался. 	Его коснулась смерть. 	Но ведь это было как будто мечтой. Могло быть мечтой - и ничем иным? 	И вдруг страх, который до сих пор владел им, даже во сне, спал с него как пелена. Почему бы и не мечта? И снова в мире было солнце и он был жив. 	Совершенно ясно, что он не стал одержимым. По меньшей мере он знал бы, если бы им стал. Он все еще был Шоном, сыном Наула. И он хотел свести счеты со своим братом. 	С чувством облегчения он поднимался ухабистой тропинкой вверх по поросшей травой террасе, видя примерно в миле перед собой дикие плодовые деревья, походившие на высокий сине-голубой дым. 	Возникло слабое предчувствие. Тень на его настроении, но она была слишком легкой, чтобы из-за этого тревожиться.
 	Он прошел последнюю тропинку, перед ним лежала деревня. В первое мгновение что-то показалось необычным. В деревне что-то было не так. Она выглядела... ветхой... неприветливой... чужой. Шон поморгал, прогоняя обман зрения. Всю дорогу вверх по террасам ему чудилось, что не хватает какой-то детали и здесь. Поля были покинуты, и вверху на пастбищах не паслась ни одна овца. При свете утра прошло уже больше трех часов, и обычно в это время люди из деревни заполняли террасы, жизнь била ключом. Женщины шли к журчавшему между елями ручью с кувшинами и бельем, или возвращались обратно. Или готовили пищу на общем костре или в собственных костровых ямах перед хижинами. Или чесали шерсть, или пряли, или смешивали травяные краски, чтобы окрасить шерсть. Дети носились вокруг с собаками. Мужчины выделывали овечьи шкуры или мастерили копья и ножи, а калеки сидели у стен и играли разукрашенными камушками в кости. 	Но сегодня нет. Сегодня никого не было. Было так тихо, что можно было услышать шум ручья, доносившийся с нижней террасы, или несчастную овцу, закрытую в своей изгороди. Была видна пара дымков, но общее кострище выглядело серым и холодным. 	Шон остановился. Теперь он понял, почему замерла жизнь в деревне и никого не было, почему никто не вышел его поприветствовать. К горлу подступил комок. Он различил еще один звук - сдавленное женское рыдание. 	Шон нахмурил лоб. - Я разъярен и ничего не боюсь. Он трижды свистнул тихо, но пронзительно - так он звал свою собаку. Сразу же послышался неистовый лай. Он доносился изнутри хижины, из-за стены над которой висели желтые абрикосы. Вход в хижину был закрыт меховой занавеской, как и входы других хижин. 	Шон ждал, что собака выбежит к нему, пока он подойдет; но кто-то удерживал ее. Затем шкура отлетела, и собака вырвалась наружу. Шон засмеялся от удовольствия, когда ярко-рыжая собака устремилась к нему. Он протянул руки, чтобы обнять жилистое тело, одетое в шелковистый мех, и уже встал потверже, чтобы принять на себя весь вес зверя. Но внезапно собака упала на землю. Вытянувшись на траве, она смотрела на Шона. Она оскалилась и зарычала, тогда как он в недоумении смотрел на нее. 	Шон почувствовал, как это было в лесу, что сердце его остановилось. Он видел, как шерсть на загривке собаки встала дыбом. Она снова зарычала. Глаза ее выражали укор и кровожадность. 	- Что случилось? - все еще в недоумении спросил он собаку. Сон оставил на нем запах, который она учуяла? Во сне они касались его. Дети Смерти. - Хорошенький прием, - сказал он собаке и пошел к ней. Собака выгнулась, и глаза ее засверкали. Она оскалила зубы. Она была готова вцепиться ему в горло. 	Шон решил больше не пытаться приблизиться к ней. Потерянно стоял он в траве, между ним и деревней лежала собака. Наконец, он заметил, как на дверях задвигались занавески. Когда он поднял глаза, все были здесь. Они уставились на него так же, как собака. Ни одно лицо больше не казалось знакомым. Даже лицо Стека. Даже лица Наула и Джофа. Они были не такими как в воспоминаниях Шона, поскольку он вспоминал о них с симпатией, как о родных. Ати не пришла. Но Лорт был здесь, он стоял примерно в десяти метрах от Шона, один. Лорт не мог поднять глаза на Шона. Никто из этих людей больше не был реальным. 	Тром медленно шествовал по дороге от королевского дома. Кай шел с ним, но немного отстав. 	Тром остановился возле барабанного камня. Он расправил плечи и прокричал Шону: 	- Где ты был? 	Это был риторический вопрос. Бессмысленный вопрос. Они знали, где он был. 	- В лесу, - Шон снова взглянул на Джофа. Шон ждал, что в нем закипит ярость, - это бы ему помогло. Но Джоф выглядел не как Джоф. Мужчина с бородой, еще один чужак. 	- Джоф, - сказал Шон, бесцветным голосом - он был не в силах придать ему какое-нибудь выражение, - привязал меня кабаньей сетью к дереву. Когда я освободился, стало темно. Я заблудился. Я спал в лесу. 	Джоф не отпирался и не возмущался. Тром снова крикнул: 	- Посмотрите на собаку! Она вам все расскажет, не так ли? 	Люди Деревни Хижин не ответили словами. Но их общее телодвижение показалось Шону угрожающим. 	- В лесу ничего не произошло, - сказал Шон. - Я спал, вот и вся история. 	Уголком глаза Шон видел, как Лорт ковыряется маленькой палочкой в пепле костра. Он больше не слышал плача Ати. Может быть, у нее высохли слезы. Нельзя вечно оплакивать мертвого сына. 	Тром жевал свою бороду, формулируя новые предложения, которые он хотел прокричать. Но тут подошел Кай, сказал что-то, и Тром кивнул. Кай так же уставился на Шона. 	- Ты утверждаешь, что ничего не произошло. Однако я должен тебя испытать. Это наша традиция, - Кай говорил с ним, как с чужим, не знающим жителей деревни и их обычаев. Конечно, так оно и было. Они казались Шону чужими, потому что воспринимали Шона как чужого. Как отверженного. 	Шон ухмыльнулся. Это был единственный вызов, который он мог бросить. Впрочем, все было бессмысленно. 	- Я готов. 	- Тогда пошли! 	Кай повернулся на каблуках и шейные цепочки с кабаньими зубами звякнули. Кай поднимался вверх к елям, за деревню, туда, где тек ручей. Кто-то схватил рычащую собаку Шона за ошейник и оттащил в сторону. Шон больше никого не замечал и пошел за Каем. 	По тропинке между хижинами они пошли вдвоем, Кай впереди, Шон в нескольких шагах позади. Когда они вступили в еловую рощу Шон услышал крадущиеся шаги остальных, они осторожно шли за ними. Старые воины, молодые, сын Стека, Лорт. Позади, как и полагается, женщины. 	Он был одним из них, теперь он стал врагом, которого боялись. И должны были убить. 	- Нет! - громко сказал Шон самому себе. 	- Молчи! - ответил Кай, даже не глядя через плечо. 	Они достигли ручья и перешли его по торчащим выступающим из воды камням. Ручей был стремительный и кипел, как горшок на огне. Дальше к северу он разбивался о скалу и падал в долину: белое облако из воды. На восточной стороне ручья была широкая площадка, над которой возвышалась гранитная скала, юго-западный склон долины. 	Эта густо поросшая травой площадка была местом прорицаний. Она обладала свойством давать силу, благодаря текущей воде, свободному небу и растущим в форме круга деревьям. Здесь волшебник совершал ритуалы, от которых зависела безопасность и благополучие деревни, отсюда он регулярно наблюдал за звездами и делал выводы из их движения. И сюда же он приносил опасные предметы, чтобы испытать их и либо очистить, либо уничтожить. 	Из травы поднималась скалистая глыба примерно до высоты рослого мужчины. Наверху она была плоской, как платформа, и достаточно велика, чтоб на ней могли сидеть двое или трое. С одной стороны были высечены грубые, замшелые ступени. Кай взобрался на скалу и уселся на широкий бочонок, который ему уже кто-то подставил. Он кивнул Шону, и Шон тоже взобрался наверх. 	- Садись! - сказал Кай. Шон уселся напротив вещуна. Между тем лужайка внизу наполнялась людьми. Шон устремил взгляд в пространство, окаймленное елями, - поверх головы Кая. Впрочем, может быть Шон хотел встретить случайный взгляд друга или матери чужака... 	- Это хорошо, - сказал Кай и его голос прогремел в тишине. - Хорошо, что ты добровольно подвергаешься испытанию, Шон, сын Наула. А скажи-ка, что это? 	Кай протянул руку - на его ладони лежал шарик из металла. 	- Это? - спросил Шон. - Просто шарик. 	- А из чего сделан шарик? 	У него закружилась голова. Он не мог вспомнить названия. Несколько секунд он боролся с собой, затем сказал: 	- Красный металл. 	Слабый вздох вырвался из толпы. 	Значило ли это, что название было правильным? 	Холодное лицо Кая ничего не говорило. Он показал другой шарик. 	- А этот? 	- Коричневый металл, - сказал Шон. 	- А этот? 	- Белый, - сказал Шон, - белый металл. 	Что-то запнулось в его голове. 	Серебро. 	Кай, который смотрел на него внимательно, как ищейка, казалось, слышал неслышимое. 	- Что? 	- Белый металл, - сказал Шон. 	Серебро, слышался голос предмета в его голове. Серебро, затасканная бронза, красная медь. Дураки, пела вещь. 	- Я... - говорить Шон. 	- Что же? - нежно спросил Кай. 	- Ничего. 	- Хорошо, тогда давай дальше. Расскажи мне еще раз о твоем пребывании в лесу. 	- Была ночь, - сказал Шон, - и я перепутал дорогу. Я пошел к Холодному Ручью... - нет, он нарочно не будет об этом упоминать. Шон встретил безжалостный взгляд Кая и отвел глаза. - Джоф накрепко привязал меня к дереву. Я спал. Утром я вернулся сюда. 	Кай наклонился вперед. Он вдруг повел себя, как отступник. 	- В лесу можно увидеть странных тварей. Не кабана, не дичь, не куропаток, не собак, не людей. А это что? 	Шон отшатнулся назад. В протянутой руке лежал наконечник копья. 	Бронза. 	- Коричневый металл. 	- Твари, которые бегают на четырех ногах, а ноги у них, как звезды. Что это? 	Серебро. 	- Белый металл... 	- И у их всадников есть другой металл, желтый металл... 	Золото. Золотой кубок. Пей, но не ходи домой. 	Шон закрыл глаза и увидел летящих зверей. 	- Это главное испытание, - сказал Кай Шону. - Вещун из пещерного города слишком поздно применил его, и мальчик свободно ушел, воспользовавшись его ошибками. 	Шон вдруг понял, что Кай при этом испытывает высокомерное священное удовольствие. Кай уничтожит всякого, кто станет одержимым. Это был его долг и он наслаждался им. 	- Вещун из Пещерного Города был дурак, - сказал Кай. 	- Ты сам дурак, - сказал Шон. 	Это случилось быстро и совершенно непреднамеренно. Шон не предусмотрел этого. Он испугался, но лишь на мгновение. 	- Что ты сказал? - спросил Кай. 	- Дурак! - ответил Шон коротко. Он стремительно вскочил на ноги. В конце концов, все они ему теперь безразличны, эти жалкие невежественные жители деревни, которые теперь хватали ртами воздух и улепетывали от скалы. 	- Может быть, - сказал Кай. - С кем ты разговаривал в лесу? 	- Это были всадники на лошадях, и лошади были подкованы не звездами, дурень, а серебром. 	Кай вскочил. Он сам возвышался несокрушимой скалой, подавляя силой и авторитетом. Шон смотрел на него с презрением. 	- Хватит! - крикнул Кай. 	- Ну уж, нет. Ты хотел, чтобы я говорил. Теперь я хочу говорить. Эти жалкие шарики. Ваши идиотские суеверия! Что для вас дорого в этой ужасной жизни? Вы так боитесь смерти, что даже не смеете взглянуть на запад, из вашего страха вы могли бы построить крепость. Страх перед лесом. Страх перед всем. Вещам, которых вы не понимаете, вы даете неверные имена. 	- Хватит! - заорал Кай. 	- Ты меня не заставишь молчать, старик! Иди позови своего жалкого короля, чтобы он это сделал. Король! - Охваченный презрением Шон едва выговаривал слова. - Король нескольких разрушенных и грязных дровяных хижин. Король навозной кучи. 	Шон смеялся. Это был смех, которому он научился в лесу. 	Из травы под скалой раздались визг и рев. Как высока была скала! Выше, чем он думал. 	Шон понял, что его ноги больше не стоят на скале. Вместо этого они находятся в воздухе - ни на чем. Он стоял в воздухе примерно в трех метрах над землей. 	На какое-то мгновение он опьянел от радости. Однако это быстро кончилось, ликование сменилось ужасом. Закричав от ужаса, Шон упал. Небо и деревья перевернулись, его соплеменники надвинулись на него, давя друг друга. Он ударился о землю и остался лежать. У него перехватило дыхание и пропало всякое желание бороться. И пока он так лежал, мужчины подкрались к нему и забросали его веревками и охотничьими сетями, сплетенными из стеблей растений. Они закручивали его до тех пор, пока он не оказался опутанным, как насекомое в паутине. 	Шон не выдержал испытания. Он продемонстрировал свою отверженность, свою болезнь. 	Он был одержимый. 	Его связали. Так и должно было кончиться. 	Было специальное место прямо в скале. В камень были вделаны кольца из коричневого металла, через которые протягивали веревки. Уже 50 сезонов кольца не использовались. Это было более 20 лет назад... 	Однако годы ничего не значили для Шона. Жители деревни исчисляли бег времени не так. 	Собственно, кольца были из бронзы. Так назывался коричневый металл. Шон продолжал биться в своих путах. Это было так же бессмысленно, как спрашивать себя: "Что произошло?" Он был одержим. Он должен был умереть. Так предписывала традиция. 	Его должны были забить камнями - такая ему была уготовлена смерть - ведь когда его душа покидала тело, она становилась злым духом, который заколдовал ее. Если кто-нибудь касался одержимого, то злой дух мог овладеть и им. Но когда его побивали камнями, это было безопасно, так как совершалось с расстояния. Тем не менее каждый, кто принимал в этом участие, сперва очищался вещуном, купался в определенных травах и одевал различного рода амулеты. Выбранные камни мыли и разрисовывали символами. При этом было еще одно обязательное правило: одержимых должны были убивать ночью. Темное может оставаться верным лишь темноте. По слухам, отверженные, убитые при дневном свете, позднее снова появлялись и бродили. Это могло быть лишь легендой, однако тот, кто мудр, не навлечет на себя опасность. 	Тот, кто мудр. Тот, кто мудр, не сидит по ночам в лесу в ловушке. 	Он не чувствовал в себе никаких существенных изменений. Но все-таки он изменился. Он стоял в воздухе... 	День почти кончился. Он казался длинным, и в то же время непостижимым образом слишком коротким. Никто не принес Шону еды или воды. Да и почему кто-то должен тратить на него еду и воду? Никто не приходил к нему. Да и почему с ним кто-то должен был прощаться? 	Небо над ним стало красным и большие тени задвигались от куста к кусту, от дерева к дереву, к деревне. Ручей стал уже цвета темного пива. Пели птицы. Шон не был уверен, боится ли он смерти, или просто боится. 	Примерно через час Кай должен был привести на склон выбранных мужчин. Шон увидел бы их, идущих по двое или трое под елями через ручей. Камни они будут держать в руках. И вскоре после этого эти камни раскрошат его ребра, его ноги, его голову. 	Вдруг ему показалось, что время сделало скачок вперед. Впрочем, так происходило весь день. Хотя небо еще было совсем светлым, от края рощи к нему двигались фигуры. Шон оцепенел. Он начал икать. Он попытался думать о своей жизни, о тех семнадцати годах, которые он прожил. У него должно было быть хоть что-то, что он мог унести с собой. 	Однако это был не Кай и мужчины с камнями. Когда они пересекли ручей, он увидел, что их всего лишь двое и что одна из них - женщина. Это были Ати, его мать, и Лорт. 	Ступив на траву, оба как будто бы заколебались; им показалось, что лучше идти по голому склону. Однако, подойдя немного ближе к скале, они снова засомневались, прошли еще пару шагов. Остановились. Они подошли достаточно близко, чтобы их хорошо было видно, но нельзя было коснуться. Сердце Шона забилось, когда он узнал их; теперь же оно ушло в пятки. Сумасшедший, он надеялся. На что? Что они освободят его? Как бы они смогли? Нет. Это лишь потому, что в конце концов еще никто не пришел попрощаться с ним. 	Они оба были бледными, и глаза Ати были полны слез. Рядом с Шоном она не плакала, и он был благодарен ей за это; однако он не мог вымолвить ни слова. Ати тоже молчала. Она только смотрела на него. Не взглядом чужака, как остальные, но все же как будто искала в нем что-то, что погубило его жизнь. Впрочем, это ей удалось так же мало, как и самому Шону. Лорт, как и прежде, не хотел взглянуть на Шона, однако он произнес голосом, полным отчаяния. 	- Мне жаль... Жаль... 	Затем Лорт повернулся и помчался к ручью. Добежав до туда, он, очевидно, вспомнил об Ати и резко остановился, взмахнув, как безумный, руками в воздухе, чтобы не потерять равновесие. 	В этом странном положении он оставался, пока ждал Ати. 	Ати не заставила себя долго ждать. Она стояла и смотрела на Шона до тех пор, пока могла это вынести. Потом пошла за Лортом. Отвернувшись, она прижала руки к лицу и сдерживала слезы, пересекая поросшую травой поляну и ручей. Лорт помог ей перейти его по камням. Когда они вошли в Еловую Рощу, она опустила руки. Лорт обнял ее, и они исчезли. 	Шон весь день оставался один, однако в ту секунду на него вдруг нашло новое, ужасное одиночество, как будто налетел сильный ветер. Оно скрючило его, сдавило и ослепило. Ему казалось, что это никогда не кончится, но, наконец, прошло. 	Когда он снова увидел ели, где исчезли Лорт и Ати, там кто-то показался. 	Шон вытаращил глаза от удивления, он надеялся, что это Лорт, что он вернулся, но это был не он. Человек был слишком приземистым, слишком большим и приближался большими прыжками. 	Вскоре последние закатные лучи упали на бородатое лицо Джофа. 	- Вот пришел один из тех, кто меня убьет, кто первый бросит в меня камень, - с горечью подумал Шон. 	Однако руки Джофа были пусты. 	Он прыгнул в траву и побежал, он не сомневался, как Лорт и Ати. И не останавливался. Он налетел на Шона, почти ударился о него. Шон, вертикально висевший на скале, заметил, что Джоф принес бронзовый нож, и этим ножом стал резать веревки, которыми Шон был привязан к кольцам. Все это время Джоф яростно ругался и дергал, и толкал Шона свободной рукой. Наконец, сеть отделилась от стены, и Шон упал в объятия Джофа. Продолжая ругаться, Джоф прижал Шона к себе. Это было объятие, достойное медведя. 	- Моя вина, - бормотал медведь. - Во всем я виноват. Брат мой, я никогда не думал... Однако ты меня не слушай! Беги! Беги на север! Там, где начинаются холмы, они, может быть, не найдут тебя. 	Ошеломленный Шон проговорил, запинаясь: 	- Что с тобой? Они догадаются, что это ты сделал... 	- Не думай об этом! - заорал Джоф Шону в ухо, массируя при этом его колени. 	- Но я же одержимый - ты слышал, видел... 	- Ты мой брат. 	- Ты это не обдумал, Джоф. Ты никогда ничего не обдумывал, и когда к дереву меня привязывал... 	- Я никогда этого не забуду, брат мой. Поэтому я здесь. 	Джоф отпустил его, подтолкнув вперед. Спасая его, Джоф не позаботился о том, что он мог бы принести Шону еды. Впрочем, долина была плодородной. И ручей тек на протяжении двух миль на север. 	- Иди, брат мой! - напирал Джоф, сжимая и разжимая кулаки. - Беги! 	Шон, ослабевший и смущенный, весь дрожа, резко повернулся и послушно пошел, потому что у него не было другого выбора. 	Он бежал довольно быстро, иногда спотыкаясь, и холодный вечерний воздух наполнял его легкие, а земля под ним уходила назад. 	Он скользил между елями мимо скалы и притаившейся под деревьями деревни. Однако вскоре отвесная скала осталась позади и он оказался на плоскогорье. Ели уступили место высокой, до колен траве. 	Слева, прежде чем он успел о нем подумать, зашумел невысокий водопад. Ему пришлось немного спуститься, чтобы напиться из ручья, который здесь делал изгиб, его дорога прерывалась и вновь продолжалась ниже водопада. 	Напившись, Шон вброд перешел ручей и побежал дальше в наступающих вечерних сумерках.

	Глава 4 	ТОПОР ДИРНА
 	Они хотели убить его ночью, но не стали бы его ночью преследовать. Люди из деревень оставались вблизи своих домов во время темноты. И не было луны, которая помогла бы им в поисках, повела преследователей. Шон знал это. Сам он не боялся темноты, больше не боялся. Ночь означала для него свободу, а не смерть. Что было удивительно, так как смерть отметила его ночью в лесу. 	Может быть, так и проявлялась одержимость. Стоило ему лишь вспомнить о случившимся на скале, чтобы покрыться потом и задрожать. Однако, пока он бежал, у него не было времени для воспоминаний. 	Кроме того, вся его прошлая жизнь была отсечена одним единственным днем. Все ушло. 	Он бежал на северо-запад по степи. Когда он больше не мог бежать, он свалился в папоротники и заснул. Потом проснулся и подумал о Джофе, но прежде чем им 	овладело какое-либо чувство, он снова вскочил на ноги и побежал дальше. 	Это было легко - бежать и ни о чем не думать. Казалось, звезды бежали вместе с ним, а все остальное - склоны, трава, деревья, рощи, скалы - как будто уносилось в противоположном направлении. 	Начало светать. Солнце взобралось на небо и осветило окружающий пейзаж. В темноте Шон отмахал около десяти миль. Примерно в восьми милях возвышались массивные горы, они были продолжением гранитной скалы, пики которой терялись в тумане на севере и на востоке. Сам утес остался далеко, растаяв в серо-голубом свечении уходящей ночи. Холмы были ближе. Там, где они сливались с горами и отвесной скалой, были пещеры, утесы, потухшие вулканы. И, может быть, там открывался проход в неизвестный мир? 	Это было то, что он искал, на что мог направить свою надежду. Цель. 	Шон поднялся на пригорок и увидел у своих ног лощину с заводью, напоминавший жемчужину. На терновнике росли ягоды. Шон напился, поел ягод. Он все думал о том, как люди Еловой Рощи обошлись с Джофом. 	Ему надо было изо всех сил бежать к холмам, чтобы избавиться от этих мыслей, но он слишком для этого устал. Неподалеку из чащи на пригорке выскочили три рыжеватые косули и помчались вниз по колышащейся волнами траве. На холмах трава была ниже, и белая скала просвечивала сквозь нее. Летние цветы пестрели среди камней и жесткой травы. Было жарко и цветы источали теплый аромат. 	Не было никаких признаков погони. Перейдя вброд ручей, он, видимо, запутал собак. 	А в степи и на холмах было бесконечное разнообразие запахов растений и зверей. Шон мог прибывать здесь в безопасности, наверное, неограниченное время. 	Если бы был проход между скалами... 	В полдень он остановился, чтобы прийти в себя, в широкой нише скалы, которая закрывала его с востока и юга. Здесь над цветами гудели пчелы. 	Это было не так уж трудно - не замечать легкую тень боли, которая лежала на нем. Он не обращал внимания ни на страх, ни на боль. Он их чувствовал, когда они касались его. Это было почти телесное чувство, легкое давление на позвоночник, жжение под лопатками и кожи головы. 	Затем он задумался, и чувство исчезло. Пришло страшное ощущение, что его неотступно преследует судьба. Он не мог ее избежать, она его не минует. Потому что он шел по дороге, которая вела к одному единственному месту. 	Затем он заснул, и ему приснилось, что по небу летит на вороне девочка без лица и неуместными маленькими нарциссами в темно-красных волосах. Ворон противно каркал, вся его голова казалась двумя половинками клюва. Девочка смеялась. 	Она смеялась потому, что Лорт и Ати внизу на земле тоже смеялись, забивая камнями Джофа вместе с остальными. 	Шон проснулся, рыдая. В лесу он тоже плакал. Он ненавидел себя, потому что плачут только маленькие дети или женщины, но не мужчины. Как только смог, он поднялся и побежал дальше, пытаясь скрыться от самого себя. 	После обеда он преодолел большое расстояние между холмов. Он достиг местности, где они почти полностью рассыпались на отдельные глыбы, похожи на стопки тарелок на кухонной полке. В поисках пещеры он карабкался по камням. Скальные пещеры и кратеры иногда вели в глубь горы очень далеко. Однако просветов в скале не было видно. Что касалось подъема на скалу, то это было невозможно. Начиная с некоторой высоты, она была очень гладкой, без единой трещины или выступа, которые могли бы служить опорой для ноги. 	В одной из пещер по камням струилась вода. Там росли грибы, а у входа стояла дикая груша, вся в зеленых плодах. 	Шон оценил пещеру и решил, что едва ли она станет его домом, однако временное пристанище он здесь найдет. Это был хороший наблюдательный пункт, и достаточно безопасный. Он мог обозревать окрестности далеко на юг, восток и север. Если бы кто-нибудь пришел, он был бы готов. Он не думал о том, каким образом он бы приготовился. Не думал и о том, как именно устроится здесь, пещера будет его временным пристанищем. 	Грубая жесткая трава пучками росла между камней. Шон натаскал много охапок этой травы в пещеру. Когда он заснул, ему снился не такой кошмарный сон, как сегодня. Это был сон о мясе, которое, истекая соком, жарится на огне. И когда Шон открыл глаза, запах не исчез. 	Он услышал голоса и увидел красные отблески, мелькающие на низком потолке пещеры. 	Снаружи было почти темно, тепло и тихо. На востоке показался серп молодой луны, повсюду уже мерцали звезды. Шон намеревался встать ночью и отправиться на охоту. Ниже, на склонах, паслись зайцы. У него, правда, не было ни ножа, ни копья, но вокруг в изобилии валялись камни. Отрезанный от выхода, он, конечно, не мог пойти на охоту. Сквозь ветви груши он смотрел на огонь, который был разведен неподалеку между двумя обломками скалы. 	Трое мужчин сидели возле огня и ждали, когда приготовится мясо. Шон уловил еще один запах и в страхе догадался, что у края костра лежали зеленые груши именно с этого дерева. Значит, кто-то поднимался сюда, к выходу пещеры и срывал их с дерева, стараясь не мешать Шону, либо не заметив его. 	Определенно это не были мужчины Еловой Рощи. Но, конечно, сейчас он был ближе к Пещерному Городу, чем к деревне Трома. Жители города тоже охотились в степи и на холмах. Но необычно было то, что охотники остались на ночь вне дома; очевидно, след завел их так далеко, что они не смогли вернуться до заката. Конечно же, они поймали свою дичь. 	Шон притаился у входа из пещеры, глаза его наполнились слезами, рот - слюной, а в желудке заурчало. 	Он начал уговаривать себя, что это лишь трое жителей Города, которые, наверное в темноте стали намного боязливее - их тихие голоса не долетали до него. Разве не мог он их поразить, промчаться между ними, вырвать кусок мяса? 	Но потом в голову ему пришла другая идея. Люди из Еловой Рощи и Пещерного Города примерно дважды в году приходили в общий лагерь для торговли. Мужчины из деревень редко встречались друг с другом. Так что те трое внизу не могли знать, что Шон стал отверженным, годным лишь на то, чтобы его убить. Разве не мог он хотя бы ночью быть невиновным? 	Шон почувствовал вдруг воодушевление, уверенность в своих силах. Даже с оттенком зазнайства. Он сможет их перехитрить. Запросто. Он не сопротивлялся этому чувству, так быстро захватившему его, оно было слишком желанным. 	Он вышел из пещеры, легко спрыгнул вниз с обломка скалы и приземлился примерно в двух метрах от костра. Трое мужчин смотрели на него; они явно не были ни испуганы, ни враждебны. 	Это были такие же юноши, как и он. Их свежезаточенные копья лежали рядом. Разделанная дичь медленно жарилась на самодельном вертеле из веток, который вращал один из мужчин. В свете огня его волосы, волнистые, как овечье руно, отливали золотом. 	- Ну, - мягко сказал этот житель Города, - у нас гость! 	Когда он поднял голову, то Шону показалось выражение его лица знакомо. 	- Я наблюдаю за вами уже некоторое время, - сказал Шон. 	- Не очень долго, - возразил другой. - По меньшей мере не более получаса, так как когда Хоук поднимался наверх, чтобы нарвать груш, ты еще храпел. 	Шон промолчал. 	- Без сомнения, было не гостеприимно не позвать тебя к нашему ужину, - сказал мужчина с золотыми волосами. - Но мы решили, что ты спустишься вниз, когда тебя разбудит жаркое. 	- Его волосы топорщатся как у собаки, - сказал человек, которого назвали Хоуком. - Еще минута, и он бросится на тебя, Дирн. 	- О, нет! Мясо пригорит. 	Шон пропустил намек мимо ушей - он удивленно озирался. 	- А где же ваши собаки? - спросил он. 	Двое других мужчин не ответили, а золотоволосый Дирн просил, снова поворачивая вертел: 	- А где твоя? 	Шон пожал плечами. Приходилось быстро импровизировать, и это было трудно. Он самоуверенно ответил: 	- Два дня назад мою собаку убил кабан. 	- Это объясняет, почему ты один, но не объясняет, почему ты здесь. 	- Вас трое и у вас есть ужин. В обмен на ужин я вам объясню. 	- Пожалуйста. 	- Я договорился встретиться здесь с девочкой. Ее отец не должен об этом знать. Но она слишком боится, чтобы отважиться на это. 	- Это была бы девочка из Еловой Рощи. А ты откуда? 	- Джетбрюк, - импульсивно ответил Шон, исчерпав свою способность лгать до конца. - Я пошел, чтобы приобрести собаку, но у них нет никаких. Мои люди ждут меня назад лишь через два дня. 	- Как замечательно. 	- Может быть. Я рассказал вам лишь правду. 	- Правду? 	Мужчина, которого называли Хоуком, потрогал мясо и сказал, облизывая обожженный палец: 	- Готово. 	- Садись, - дружески сказал Дирн Шону. 	Шон сел. Ему в голову пришло новое объяснение, почему эти трое мужчин были здесь. Они могли быть ворами или задирами, которых выгнали из Пещерного Города и которые теперь должны были заботиться о себе сами. Однако они не походили ни на тех, ни на других. Особенно Дирн. Дирн протянул Шону ветку с нанизанным мясом и Шон забыл обо всем остальном. 	Когда он немного утолил голод и снова осмотрелся, все благосклонно кивали ему. Второй мужчина, которого Дирн называл Немом, предложил ему еще порцию. 	- Осторожно! - сказал Дирн. - Он не ел день или два. Его стошнит, если он не остановится. Это было бы расточительством! 	Шон бросил хрящ в огонь. Он выдержал долгий пристальный взгляд Дирна. 	- Не суди желудок другого по своему собственному! 	Дирн рассмеялся, а Нем протянул ему мясо, а затем горячую кислую грушу. 	Общая трапеза сделала их друзьями. Они познакомились и, казалось, сошлись характерами. Нем и Хоук были нейтральны и готовы поверить всему. Дирн, о котором никак этого нельзя было сказать, явно лицемерил, но Шон чувствовал к нему симпатию так же, как ему нравились огонь, еда и новое общество. 	Цвет пламени с приходом ночи стал ярче. Юноши оперлись на локти и вновь и вновь подбрасывали сучья в рубиново-красный костер. Нем и Хоук рассказывает об охоте на дичь. Они старательно не говорили ни о чем, кроме охоты, чтобы Шон ничего не узнал. Дирн, который бывал разговорчив, когда хотел, лишь наблюдал за ними. Наконец охотничий разговор иссяк, и Дирн сказал, пристально глядя в огонь: 	- Я думаю, Шон должен послушать историю о топоре. Может быть, она выдумана. 	- Может быть, - сказал Хоук. - Но ведь и мы не верим истории Шона, не так ли? 	Шон слишком разомлел, чтобы протестовать, и ничего не возразил. Он был заносчив, но в разумных пределах, стараясь следить за собой; однако не всегда получалось. Он знал, кто он, и не чувствовал, что изменился. Дирн разглядывал его, испытывая, и Шон, улыбаясь, позволял ему это делать. 	- Поулыбайся-ка! - сказал Дирн. - Посмотрим, как ты будешь улыбаться, послушав историю. 	- Я все-таки должен ее послушать? 	- Почему бы и нет? - спросил Дирн. - Я думаю... - он остановился, -... что вы, наверное, слышали в Джетбрюке новость... о мальчике из Пещерного Города... который весной стал одержимым. 	- Да, мы слышали об этом. 	- Он пошел в лес, чтобы нарубить дров. Топор сломался, так как был сделан кое-как. Мальчик сам его сделал, поэтому ему некого было винить. Мальчик не от большого ума попробовал починить топор. Это длилось слишком долго. Наступила ночь. Случается, что ночью в лесу ты не можешь найти дорогу. И в конце концов, пока он там блуждал, мальчик встретил Крея и его свиту. Когда наступил день, мальчик уговорил себя, что он видел дурной сон, и пошел домой. Вещун тоже был глуп. Мальчика испытали, и он выдержал экзамен. Однако позже, в торговом лагере, среди мужчин из Пещерного Города и Еловой Рощи, мальчик ощутил вдруг презрение ко всем, кто там находился. Он говорил и делал то, что было запрещено. Он выпускал на волю кроликов, пойманных для жаркого. Он летал, поднимаясь сам собою над землей. Он вообразил себе, что он мог бы летать, как лошади в лесу. Я упомянул о лошадях? Впрочем, все равно он ушел не далеко. Жители Пещерного Города поймали его, притащили в надежное место и забили камнями. Это традиционная смерть для одержимых. Может быть, ты знаешь это? 	Шону потребовались все его силы, чтобы не задрожать. 	- Теперь-то он мертв? 	- Не совсем. Произошло нечто необычное. Один из камней, которыми в него бросали, сломал кость левой ноги мальчика. От боли он упал в обморок. Голова его тоже была в крови, и его посчитали мертвым. Не счастье ли? Дальше еще лучше. Чтобы похоронить его, были выбраны его братья. Они добывали металл в горах и, узнав, что их младшего брата забили камнями, пришли в ярость. 	Когда они обнаружили, что он жив, они отнесли его к высоким холмам и выходили его, и он выжил. И все это из-за сломанного топора. Что ты на это скажешь? 	- Я скажу, что не верю. 	- О, и это говоришь ты, Шон? Я упомянул, что топор был из бронзы? 	Шон закашлялся и долго не мог остановиться. 	- Ну вот, - сказал Дирн. - Его все-таки вырвало. 	- Ты... ты не мальчик... - сдавленно сказал Шон. 	- Сейчас нет, это верно. Но я был им в то время. Семнадцатилетним, как и ты. Это ведь мальчик. Но если ты поцеловал смерть в губы, и тебе раздробили ногу, и твои два брата спасли тебя - этого вполне достаточно, чтобы стать мужчиной. 	- Все так, как он сказал, - добавил Хоук. 	- Мы живем на северо-запад отсюда, - сказал Нем. - Где скалы достаточно круты для собак. Днем мы чаще всего прячемся. Однако иногда мы выходим на верх, чтобы охотиться. В любом случае мы очень устаем. Соплеменникам мы не мстим. Может быть, они думают, что мы ушли в лес к Крею, или прямо в трясину. 	- Они думают так, как им удобнее, - сказал Дирн. - Ты можешь быть уверен, что они не похвастаются никому из деревенских, что одержимый Дирн еще жив. 	- Ты не мог провести здесь весь месяц, - сказал Шон. 	- Почему не мог? Ты же собирался здесь жить, не так ли? 	Шон промолчал, а Нем сказал: 	- Никто, кроме отверженных, не может находиться в холмах в темноте. 	Шон заскрипел зубами и сказал: 	- Но вы-то, Нем и Хоук, вы-то не одержимые, а находитесь здесь. 	- Да нет, мы одержимые, - тихо сказал Хоук. - Это заразно. Почему же тогда одержимых убивают? 	Шон колебался. Он посмотрел на Дирна и сказал резко: 	- Но что это означает?.. Способность... подниматься над землей, чужие слова, имена... 	- Я не знаю, - сказал Дирн. - Это волшебство приходит и уходит. Ты не можешь его контролировать, не так ли? Кажется, оно нас контролирует. Однако я не хотел бы из-за этого умереть. И ты тоже, Хоук, - сказал он, - помоги мне, пожалуйста! 	Хоук вскочил, нагнулся и протянул руку. Дирн, который сидя казался так же силен, как и красив, встав, стал пародией на самого себя. Левая нога срослась криво. Качающейся походкой калеки он двигался по покатым камням. При ходьбе он насвистывал, чтобы помочь себе. 	Насвистывал он и когда возвращался. Его светлая голова на фоне звездного неба походила на огарок свечи. Он плюхнулся в траву рядом с Шоном. 	- Все из-за проклятого топора! - сказал Дирн. Однако глаза его блестели от безудержного смеха, которому его научил лес. 	Полузамерзший и полусогретый, полунесчастный и полууспокоенный, - таким заснул Шон в эту ночь между своими новыми спутниками.

	Глава 5 	ДОМ ДИРНА
 	Iона разбудил сильный толчок в плечо. Увидев, что он проснулся, Хоук отошел. 	- Время исчезать, Шон! 	Небо над ними было уже скорее голубое, чем черное, звезды потеряли свой блеск и растаяли. Час перед рассветом. 	Они по очереди напились воды из кожаного бурдюка. Нем и Хоук уже уложили жареное мясо. Дирн стоял прямо, опираясь на копье. Когда они целеустремленно взбирались по скалам вверх, Дирн останавливался на каждом шагу. Каждый шаг, должно быть, причинял ему боль, однако он к этому уже привык и не думал об этом. Его лицо дернулось лишь раз или два, когда покалеченная нога соскальзывала с камня или попадала в углубление. Из-за этого они шли медленно. Цель их находилась в двух милях отсюда, и они потратили на дорогу час. 	Восток посветлел, а затем стал шафранно-желтым. Дирн казался совсем золотым, как небо, - покалеченный золотой бог. До сих пор Шон мало думал о богах. Боги долины не имели обличья. Но теперь, как и другим вещам, он придавал богам, в своих мыслях, какие-то формы. 	Плоская стена скалы распалась на отдельные горы. Между каменными глыбами виднелись упрямые деревья. Они карабкались по сланцевым и гранитным уступам - кипарисы, сосны и кривые лиственницы. В тени с серебристым журчанием бил ключ. В одной из скал, прикрытый ветками, загороженный обломками, был вход в пещеру. 	- Пожалуйста, входи в наш скромный дом! - сказал Дирн с язвительным поклоном-жестом, который был незнаком людям из деревень. 	Это была огромная и удивительно сухая пещера, так что казалось, деревья добывают влагу из камней. В задней части пещеры, примерно в 20 метрах от входа, находился самый настоящий камин. За ним было прорублено еще одно отверстие - явно это было сделано инструментами из Пещерного Города. Это был очаг, совсем не похожий на печи в хижинах. Дым вытягивался через камин и тепло излучало все каменное сооружение. 	- Не увидит ли кто дым? - пробурчал Шон. 	- Летом мы зажигаем огонь только ночью, - сказал Нем. - Зимой дым скрывает туман. Да и кому быть снаружи, чтобы заметить его? 	У входа висел занавес из шкур, и рядом наготове были камни, чтобы придавливать его в ветреную погоду. В стенах, как и возле очага, были вырублены ниши. В них лежали куски жира с фитилями из кишок, а рядом с ними кресала, чтобы высекать искры. Постели представляли собой усовершенствованный вариант постели Шона: уложенная слоями трава, предварительно высушенная на солнце, как сено. В одной из расщелин находились копья, длинный нож, коса, мотыга и сильно потрепанный топор. Для защиты от сырости все было завернуто в пропитанные жиром кожи. 	- Несмотря на теперешний комфорт, - сказал Дирн, - зима в этих скалах будет суровой. Поэтому у меня есть другой план. 	- План сумасшедшего, - прервал его Нем. 	- Ну, мы все тут сумасшедшие. Сумасшедшие главным образом от скуки, мы здесь заперты, как ежики в зимней спячке. 	- Что за план? - спросил Шон. 	Дирн уселся и осторожно вытянул кривую ногу. 	- Пересечь лес, перейти реку и пойти по той стороне долины на юго-восток. 	- Страна жажды, - сказал Шон. Это было имя, слышанное им в деревне. - Пустыня. 	- Кто знает? Кто там побывал за последние сто лет? Никто не переходил через реку. Но в концето концов дикий страх перед лесом у нас прошел. Все, что мы бы ему сказали: "Привет и до свидания". И пошли бы дальше. 	До сих пор они сидели, как придется, но теперь все склонились к Дирну, как к огню или лампе. 	- Разве смерть так мало значит? - спросил Шон. - Разве встреча с Ним и его племенем не имеет значения? 	- Обычно это означает смерть, но мы-то живем. 	- Но мы ведь отмечены смертью. 	- Может быть. 	Хоук закашлялся. Нем занялся тем, что стал полировать краешком рубашки свой нож. Это была шерстяная рубашка, как и все рубашки, которые выменивали у Еловой Рощи, - из шерсти овец, принадлежащих Трому. 	- До сих пор я не встречал других одержимых, - сказал Дирн. - Мои братья заразились моей одержимостью, или, по крайней мере, утверждают это. Но, что касается меня и тебя, Шон; сама смерть отметила нас. И теперь я вижу, что у тебя голубые глаза. Это интересно. В Пещерном Городе есть поговорка: лес зовет голубые глаза. Шон, если ты признаешься, что сказал Крей тебе, я расскажу тебе, что он сказал мне. 	Шон раздумывал. Конечно, они должны бы обменяться историями, чтобы проанализировать то, что с ними случилось в лесу. Сначала он убедил себя, что это был кошмарный сон. Затем, когда он прилагал все усилия, чтобы выжить, он мало вспоминал об этом. Однако если что-нибудь из того, что произошло, имело смысл, он должен был это вспомнить. Обсуждение воспоминаний с Дирном, могло послужить этому. 	- Ну, хорошо! 	Шон рассказывал сдавленным тихим голосом. Почти обо всем: о кабаньей охоте, ревности Джофа, о том, как тот привязал его к дереву. Потом ночь, звезда, поднявшаяся из Холодного Ручья, всадники с развевающимися волосами, золотой кубок, цветы, большие крылья лошадей. Все это было так чуждо, что когда он об этом рассказывал, казалось, что все это произошло с другим. Однако он не рассказал конец истории: об Ати, Лорте и Джофе. Этого бы он никогда не смог рассказать, слишком опустошенным было его сердце. К этому он еще не был готов. Крей и волшебство были попроще. Затем он рассказал про экзамен Кая и про то, как висел в воздухе, будто на веревках. 	Он заметил, что Нем и Хоук нервно заерзали, а Дирн стал совершенно неподвижным. Таким неподвижным, что когда он шевельнулся, боль в ноге пронзила его, и он грубо выругался, а затем ухмыльнулся, чтобы показать, что ничего не произошло. 	- Хм, - сказал Дирн, - мне нравится момент про девочку. Тебе повезло. Безлицая, но красивая, хорошо сказано. Дочь Крея? Я сам, однако, встречал только стариков. Пожалуй, их было около десяти, но я не мог бы поклясться в этом. В центре старец с... птичьей головой. Черные перья, клюв, как кинжал, глаза, как капли забродившего вина. Но у него был человеческий голос... Хоук, Нем! Пойдите и наполните пару бурдюков водой! 	Пораженные и потому послушные, оба брата выскользнули наружу обрадованно и без возражений. 	- Они никогда к этому не привыкнут, - сказал Дирн, когда они вышли. - Я им обязан жизнью, и они живут со мной без единого худого слова. Но они боятся. Не их маленького брата, в этом я могу поклясться, а приключений маленького брата. Рассказать конец? 	- Расскажи! - попросил Шон. 	- Крей сказал, обращаясь прямо ко мне: "За моим взглядом последует твоя смерть" При этом вокруг головы Крея сияли звездообразные шары пламени, голубые, зеленые и белые. Он явился как сон, и я до сих пор считал, что так оно и было. Никто не предлагал мне питья... и не предупреждал. Я не был так поощрен, как Шон из Еловой Рощи. Но Крей, старая смерть, подскакал ко мне и ударил меня рукой по щеке. Это было, как удар ледяной снежинки: колющий, холодный и бестелесный. 	"У тебя никогда не будет расти борода, мой прекрасный мальчик", - сказал он. Однако он оказался неправ. - Дирн легко провел рукой по золотой бахроме на подбородке. Но взгляд его был пуст. - Это все. Они исчезли, а я пошел домой. Конец ты знаешь. И все-таки... 	- Все-таки? 	- Такое впечатление, как будто Крей наградил нас своей властью, правда? Но мы не можем приручить эту власть. И он этого тоже не хочет. Он хотел моей смерти. Ему нравилось это. Смеялся в кулачок. А еще... 	- Что еще? 	- Эти новые названия. Когда ты их узнал, ты понял, что многие исконные названия в деревне нелепы. 	- Какие, к примеру? 	- Король! 	Шон уставился на стену пещеры, как будто слово было написано на ней. 	- Да, - сказал он, подумав, - ведь король - это правитель стран и... городов. Но не... 	- Не навозной кучи хижин. 	- Да, и все остальное тоже, - сказал Шон. - И во всем этом нет никакой логики. 	- Верно. Зачем бы я, к примеру, стал хромать в такую даль, если бы мог носиться по воздуху? Однако я не могу применить волшебство полета. Это удалось лишь один раз, когда меня захлестнуло презрение, а людям открылась моя одержимость, и они попытались меня убить. 	- Дирн! - закричал Хоук от входа в пещеру. - Иди сюда и посмотри! 	Дирн оперся на руку Шона и встал. Они пошли к выходу. Хоук стоял с двумя бурдюками воды и смотрел наружу. Нем, согнувшись, бежал с двумя другими бурдюками среди темных кипарисов. 	По ту сторону склона за скалами находились холмы. Какое-то неясное движение появлялось на их гребнях и вновь пропадало в низинах. Примерно в милях трех от них. 	- Они движутся с юго-запада, - сказал Дирн, - от Еловой Рощи. 	Шон холодно ответил: 	- Я никогда не подумал бы, что они станут так далеко преследовать меня. 	- О, для этого они взяли твою собственную собаку. Она сможет найти тебя там где не смогут найти другие собаки. Однако, ты был вместе с нами. Это должно было стереть след. 	- Мне жаль, - сказал Шон. - Это я привел их сюда. 	- Еще не совсем. Эту пещеру трудно найти, если не знаешь. 	Нем прыгнул внутрь и уронил бурдюки с водой. 	- Что, кого они ищут? - спросил он. 	- Давай, я выйду один, - сказал Шон. - Они будут этим довольны. Они не заметят, что я был с кем-то. 	- Собаки здесь плохо ориентируются, и деревья нас скрывают. Нечто похожее было весной и с нами, и мы им не достались. 	Вскоре они услышали лай собак сквозь бормотание воды и шуршание листьев. 	- Я пойду, - сказал Шон, - чтобы отвлечь их. 	- Подожди! 	Они ждали. 	Звуки становились громче, потом снова тише, наконец, опять громче. Затем они услышали и крики. За много лет кроны лиственниц сильно разрослись и загородили вход, прикрывая их. Заслоняли его и валявшиеся повсюду обломки скал, и стволы деревьев. Кроме того, были другие пещеры, которые отвлекали внимание. Было множество запахов, покрывавших запах человека. Однако у них было предчувствие, у этих четверых в доме Дирна. Они чувствовали, что это день расплаты, что так предопределено богами или смертью. Они забились еще глубже в тень по обе стороны входа в пещеру. Хоук, опустившись на одно колено, глянул на завернутые копья. Дирн сказал: 	- Вскарабкаться нелегко. И у нас преимущество. Очевидно, мы сможем отбиться. 	На гребне показалась толпа мужчин, они уже были примерно в четверти мили внизу. Голоса сливались друг с другом, ударяясь о камни, порождали эхо. Все это сопровождалось воем собак. 	Шон сделал шаг к выходу из пещеры. С неожиданной быстротой Дирн схватил его и втащил обратно. 	- Нет, ты не пойдешь. Неужели ты хочешь сделать им подарок? 	- Это я виноват. Дай им меня поймать! Позже я наверняка снова освобожусь. 	- Тихо! 	Снаружи сдерживали собак. Шон вспомнил о кабаньей охоте. С тех пор он сам стал кабаном, на которого в лесу охотилось племя Крея - а теперь и его собственное племя. И он думал о том, здесь ли Наул, Лорт и Джоф. Из-за деревьев не видно было лиц и фигур; мелькали лишь тени и цветные пятна. 	Хоук бесшумно проскользнул вниз и начал разворачивать копья и передавать их. Их было по два на каждого. Восемь древков с бронзовыми наконечниками. 	Снизу раздался треск веток - это спустили собак, но науськанные собаки снова заскользили вниз. Зеленый град оборванных листьев обрушился на них. Шон и не подозревал, как хитро Нем выбрал тропу к этой пещере. На секунду у Шона появилась надежда. 	Потом ему стало ясно - ведь чтобы к утру пройти такой путь, воины Трома должны были остаться в холмах уже прошлой ночью. Что табу было сломано, и они преодолели боязнь ночи. Все это свидетельствовало об их решимости: они сделали бы буквально все, чтобы вновь поймать Шона. От людей, которые готовы на это, невозможно уйти. 	Теперь снаружи и внутри пещеры вновь стало тихо. 	Внизу и вверху каждый стоял с копьем в руке и пересохшим горлом, подвластный судьбе. 	- Одержимый! - заревел кто-то. - Одержимый, которого зовут Шоном! 	- Мы знаем, где ты! В пещере над источником. 	- Не трать зря время! Выходи! 	Дирн, обвивший рукой шею Шона, прохрипел: 	- Только попробуй, и я первый проломлю тебе череп. 	- А что делать? - хрипло спросил Шон. 	- Пусть они нас осадят. Они побоятся в одиночку или вдвоем взобраться сюда, что они должны бы сделать. Собаки тоже не могут высоко взобраться. У нас есть мясо и вода. Они устанут от бездеятельности и вернутся домой. 	- Так было и с нашими воинами, - бросил Хоук. - Правда, они боялись еще и темноты, а эти, из Еловой Рощи, кажется нет. 	- Одержимый! - раздался хор голосов, полный ненависти. Затем отдельный голос. - Выходи! Или мы подожжем деревья. 	- Проклятье! - хватка Дирна немного ослабла. - Почему твоя вонючая деревня хитрее, чем моя? Эти бы никогда не додумались. 	- Дай мне уйти! - сказал Шон. 	- Это было бы не умно. Эти ослы превзойдут сами себя. 	Так и было. Едва они пригрозили, как кто-то уже принялся исполнять. Внизу возник вихрь. Как будто бы голубую муку смешали с водой, и прозрачное воздушное трепетание пламени поднялось к солнцу. Все затянуло дымом. Взлетела стая птиц, затем еще одна и еще одна. Дерево обуглилось и, казалось, стало плавиться. 	Однако, местность вокруг ключа была сырой и затененной. Когда огонь дошел до туда, он потух. Темный и густой столб дыма поднялся вверх и проник в пещеру. 	Отверженные начали кашлять и пятиться назад. 	- А теперь, - сказал Дирн, - либо мы выскочим им прямо в лапы, либо проскользнем под завесой чада наружу и нападем на них. 	Они притаились в задней части пещеры, вцепились друг в друга и зашлись в бесконечных ужасных судорогах кашля. 	- Или, - прокряхтел Дирн, - мы задохнемся. 	Шон что-то сказал. Он едва мог говорить, а они едва могли слышать. 	- Камин! - прохрипел он. 	Чтобы попробовать, выполнить это предложение, им пришлось скрючиться еще сильнее. В таком состоянии было проще пролезть в очаг, и медленно выпрямляться, если голова прошла в шахту. Хоук был первым. Он подавил желание вернуться обратно, и Шон и Нем, которые сами задыхались, немного приподняли его и затолкнули в просвет. К их удивлению, он сразу вскарабкался дальше, загромыхал прочь от них по стене скалы. Прошла минута, шум прекратился, и Хоук закричал, чтобы остальные лезли за ним. Дирн подтолкнул Шона, однако вместо этого Шон и Нем схватили Дирна и, не слушая его, отправили вслед за Хоуком. 	Обезумевший от кашля и от того, что его молотили по голове ноги Дирна, Шон почувствовал, как груз наконец-то с хриплым криком ослабевает. Далеко вверху, оперевшись одной рукой на выступ в шахте, схватил Дирна за волосы и ворот и тащил его к себе. 	Шон следовал за ними, продираясь сквозь темноту и шарахаясь во все стороны, но все же вперед; иногда он останавливался, наполовину вися: они составляли веревку из человеческих тел, которую удерживал Нем, карабкаясь вверх. 	Стены узкой шахты были покрыты трещинами и имели выступы, благодаря которым можно было карабкаться наверх; но тому, кто ударялся о них, они причиняли боль. Вверху, между карабкающимися телами тьма редела, или по меньшей мере так казалось. 	Они продвигались очень медленно, гонимые отчаянием; кашель мучил чуть меньше, чем раньше, однако все же не отпускал их, так как дым теперь проникал и в камин. 	Хоук, следовавший в авангарде, ставил ноги надежнее всех. Дирн, которому мешала покалеченная нога, казалось, цеплялся зубами за скалы, чтобы не упасть на товарищей под ним. Никто не останавливался, чтобы подумать, приведет ли к успеху эта отчаянная попытка. Это было безумием, но другой возможности у них в распоряжении не было. 	Свет, проникавший между судорожно дергающимися конечностями и согнутыми телами, постепенно становился ярче. Хоук издал свист и исчез, очевидно, через дыру наверху, затем снова появился, уже головой вниз, чтобы опять схватить Дирна и вытянуть из камина. Напоследок Дирн тоже доставил Шону столь же мало приятное удовольствие. 	Снова оказавшись на ногах, Шон обнаружил, что они вышли высоко наверху между скалами. Пещера внизу была скрыта в клубящемся черном дыме. Отсюда он мог лучше видеть мужчин Еловой рощи, хотя они стали мельче; вместе со своими собаками они отошли от деревьев и стояли тесной группой. Огонь, казалось, потух, однако дым все еще поднимался. Невероятно - он и Дирн, Нем и Хоук взобрались на двенадцать метров в темноте, наполовину пробив себе путь головой. Из отверстия шахты показалась голова Нема. 	- Отсохни мое ухо, будь оно все проклято! - выругался он. Нем оперся руками о край шахты, в то же время болтая ногами в шахте. Он осмотрелся. - Отлично, они не придут сюда, потому что не смогут здесь нас достать. Это точно. Однако как мы теперь спустимся обратно? 	Интересный вопрос. Скалы громоздились друг на друга вертикально, а вверху высилась блестящая стена совсем без трещин. 	- Еще раз через шахту, - сказал Шон. 	- Сюда-то было тяжело, - сказал Хоук, - вернуться той же дорогой назад - слишком много требовать у фортуны. 	- Тогда лететь, - съязвил Шон. 	Братья посмотрели на него, все трое с красными лицами, все еще страдающие от отдышки, и засмеялись. В какой-то момент камень, образующий край шахты, дрогнул под руками Нема и медленно вывалился из скалы. Выражение на лице Нема было скорее недоуменным, чем испуганным, когда он без крика соскользнул обратно в шахту и исчез. 	Они услышали равномерный шум камней по всей двенадцатиметровой длине шахты, а затем тяжелый, глухой звук упавшего тела Нема. После этого уже ничего не было слышно. 	Хоук наклонился над шахтой, а затем отошел назад и остался сидеть возле нее на корточках. Никто не задавал ему вопросов, а Хоук ничего не говорил. Это было ненужно. 	Здесь наверху они едва слышали грызню собак, и кричали птицы, кружившие над ними. Сами они молчали. 	Смерть выбрала свой час - тот, о котором говорили легенды. 	Внизу дым медленно рассеивался. Охотники из Еловой Рощи разделились на две группы. Одна из них, человек из пятнадцати, медленно искала дорогу к пещере. 	С восхода солнца прошло три часа. Час с тех пор, как погиб Нем. Шон все это время наблюдал за людьми из Еловой Рощи, не из страха или интереса, а по обыкновению, по необходимости наблюдать что-нибудь вокруг себя. Теперь его лицо вновь ожило. Он мысленно вернулся к своему запутанному положению, как если бы час назад все случилось по-другому. Слова были фальшивы, но в конце-концов он должен был это сделать. 	- Дирн! Они войдут вовнутрь. Если они подумают о камине... 	Дирн ничего не ответил. Хоук сказал, помедлив, бесцветным голосом: 	- Нем блокировал камин. 	Шон тяжело сглотнул. 	- Я тоже так думаю. Но это будет для них указанием. Они вынут его, потому что они помешались на том, чтобы поймать меня. Они могут попробовать так же вскарабкаться сюда. 	Дирн очумело уставился на него, как будто он заговорил на новом языке. 	- Один убит, - сказал Шон. - Но трое-то живы. Да здравствует жизнь! 	Хоук вздохнул. 	- Ты прав, - он прервал молчание и обернулся к Шону. - А что теперь? 	Шон был уверен, что смерть Нема вызвала в нем необычное, твердое чувство собственной безопасности. 	- Мы обладаем особыми силами. Мы должны научиться их применять. 	- Не неси чепухи! - сказал Хоук. 	Шон принял наклонное положение. Он ощутил перемену в себе и фактически слился с ней. Он выпрямился. Теперь он смотрел на Хоука, но почти не видел его. 	- Мы одержимые. Мы одержимы злыми духами, но они волшебники и могут сделать волшебников из нас. Зачем же это отрицать? 	Шон представил себе, как его ноги покидают каменную плиту, как его тело, невесомое и все же полное сил, поднимается в воздух. Лицо Хоука начало вращаться и исчезло из поля зрения. Яркие краски брызнули в глаза Шону. Он думал: я сделал это однажды, и теперь я должен это сделать, и я сделаю это. Однако каменная плита была как будто приклеена к его подошвам. 	- Шон... - проворчал Хоук, и тут в первый раз Дирн свирепо прервал его. - Оставь его в покое! 	Вдруг откуда-то взялась волна, произошел какой-то перелом внутри Шона. Как будто кровь потекла по-новому, и взгляд его прояснился. Он почувствовал, как легко, без видимых усилий, воспаряет над скалой. 	Ты и я, сказал он духу одержимости, мы с тобой приятели. 	Спускаться было легко. Он низвергся на Хоука, схватил его и крепко обнял. 	Хоук замычал, его ужас был забавен. Шон поднял его над землей, и Хоук стал сопротивляться. 	- Нет! 	Шон отпустил его, и Хоук, упав с высоты полуметра, забился между каменными осколками; он ругался и скалил зубы, как испуганная собака. 	- Дурак! - сказал Шон. - Как и все остальные. Овца, трясущаяся от страха. 	Он отклонился в сторону и улегся в воздухе горизонтально. Он смотрел на Дирна. 	- А ты? 	Дирн кивнул с белым лицом. 	- Ничего не имею против. Но как это делается? 	- Ты должен этого захотеть. Не сомневайся, в том, что обладаешь силой, перестань ее отрицать. Пожелай этого, и оно произойдет. 	Дирн закрыл глаза и опустил золотую голову. Он кисло улыбнулся, и улыбка застыла на его губах. Ничего не произошло. Хоук подошел к Дирну и сердито закричал на него. Дирн отодвинул его в сторону. Он поднял голову и сказал Шону: 	- Дай мне твою руку. 	Шон нагнулся вниз и обхватил Дирна, а затем поднял его в небо. Дирн, висевший в его объятиях обладал весьма солидным весом, он казался гораздо тяжелее, чем в камине. 	- Унеси нас прочь от скал! - прокричал Дирн. Хоук глядел на них во все глаза. - Когда мы будем за склоном, отпускай! 	- Падение убьет тебя, - сказал Шон почти презрительно. 	- Как Нема? Я заслужил это. Но я уже больше не мальчик из деревни хижин. У меня есть замысел. Риск упасть, возможно, вернет мне силу, и я смогу спастись. 	Это не составляло труда - сбросить его на скалы. Теперь Дирн казался легче. Внизу проплывали серые сланцевые плиты в волнующимся море листьев. Слабые крики доносились оттуда: воины Еловой Рощи, стоявшие на скалах и под деревьями, увидели что-то в небе. 	Какая-то птица взметнулась со скалы прямо перед глазами Шона. Невольно он разжал свои объятия, и выпустил Дирна. Дирн падал боком с широко раскинутыми руками. Хоук на скале закричал так, будто его пронзило копье. А потом Дирн неподвижно повис в воздухе, не падая. 	Как пловец, он лениво повернулся в голубой воде атмосферы и поднялся вверх к Шону. Он ласково толкнул его и смотрел, как Шон, перевернувшись через спину, снова выровнялся. Дирн засмеялся. 	Воины Еловой Рощи выли внизу от ужаса, беспомощно показывая вверх руками. 	- Хоук, - сказал Дирн с невыразимым сочувствием в голосе, - этот дар сделал нас богами. Стань и ты богом, Хоук! 	- Не подходи ко мне близко! - сказал Хоук. Он вжался еще глубже между каменными глыбами. - Ты не мой брат, не Дирн. Ты тварь, чудовище. Проваливай! Ступай к папе Крею в лес! 	Дирн презрительно надул губы. 	- Я послушаюсь с удовольствием, глупец. Счастливо оставаться в камнях! 	Он развернулся, двигаясь в воздухе, как орел - элегантно и беспощадно. Его глаза были полны гордости и одиночества. Шон повернул вслед за ним. Мир исчез под ними и вместе с ним исчезли друзья, родные, все люди. 	- Что еще может нам помешать? - спросил Дирн. 	- Ничего. 	Два орла, они поднимались вверх. На восток.

	Глава 6 	ЯРОСТЬ ШОНА
 	С неба долина выглядела, конечно, по-другому. Она походила на котел с зеленовато-бирюзовым содержимым, частично загроможденная горами, частично покрытая лесами. Все выглядело зыбким и ненастоящим. Зато в небе все казалось более вещественным. Облака, поднявшиеся высоко в голубизну, были плотными и имели четкие очертания. В противоположность тому, что было на земле. 	Двое летящих держались на восток, затем повернули к югу; под ними плыли лишь темные и светлые пятна лесов, тоже похожие на облака. 	Шон был так захвачен полетом, что едва мог соображать. Впрочем, нужно было только следовать воздушным потокам, совершая плавательные движения и отдаваясь восхитительным порывам ветра. Конечно, под горячим солнцем он был рад иметь товарища, с которым можно было разделить это необычное путешествие, который не боялся его и которому это, по крайней мере, не казалось странным. 	Дирн закричал. Этот крик не был крикам радости. Шон обернулся и увидел, что Дирн медленно падает. Потом быстрее. Быстрее... 	- Оно покинуло меня! - кричал Дирн. Аура дикого леса, волшебство одержимости пропали. Он был лишь напуганным ошеломленным юношей, падавшим на землю. 	Шон не чувствовал ослабления силы, которая подняла его в воздух. Сам он все еще был орлом, он ринулся вниз и схватил Дирна. Тот же мертвый вес, что и раньше. Под гибельной тяжестью этого веса, которую он ощущал почти физически, Шон теперь тоже падал. Не очень быстро, но непрерывно. Столбы воздуха проносились мимо него. И вдруг фонтаны деревьев взвились у его головы вверх. Полетели сучья, земля приближалась. 	Они упали на земляной холм, поросший травой, мхом, папоротниками и усеянный камнями, перекатились на спину и остались лежать, кряхтя. 	- Снова дома, - сказал Дирн. Его голос дрожал. - Я пытаюсь понять, что произошло, и не могу. 	Шон молчал. Он сел и уткнул лицо в колени. Что-то внутри него сломалось. 	- Рассказать тебе, что случилось? - тут же спросил Дирн. - Я подумал о Хоуке. О Неме. С каким-то равнодушием, но все изменилось. Мое человеческое я прорвалось, и дух трясины Крея - если это действительно был он - покинул меня. И я бы просто сломал себе шею, от чего ты спас меня, и я благодарен тебе за это. 	Оказаться снова на земле, отказаться от полета было невыносимо. Шон потрогал папоротник, коснулся земли. Стыд или какое-то другое крадущееся чувство заполнили тот пробел, который оставило после себя веселье. Он выругался и снова замолчал. 	В этом напряженном молчании они сидели в лесу, в то время, как мыслями Шон все еще носился в облаках - он дрожал от ярости, понимая, что больше ни на сантиметр не сможет подняться над скучной землей. Власть покинула его. Ему было все равно, благодаря чему он обладал этой силой - благодаря болезни или здоровью, жизни или смерти - теперь она исчезла. 	К этому времени солнечный свет озолотил ажурными пятнами света. Утро перешло в день, и золото стало ярче. Лес больше не страшил Шона. Он стал частью целого. Все было зловещим, все нужно было перенести. 	Раздражение осталось. Даже ярость. Она бушевала в нем уже несколько часов, не находя выхода. Шон не знал, что он должен был сделать дальше, но каким-то образом чувствовал, что ему следует чтото предпринять. Но ничего не приходило в голову. 	Дирн лежал рядом с отсутствующим лицом и смотрел на листву; его кривая нога одеревенело застыла в траве. Наконец, он сел, потянулся, покривился от боли, свистнул, чтобы скрыть это, как птица на деревьях и сказал: 	- Лучше всего нам двигаться вперед, Шон из Еловой Рощи. 	- Ты не король, чтобы приказывать мне, - прорычал Шон. 	- А без меня бы ты, как стрела, прямиком помчался в Страну жажды. 	- Наверняка. 	- А я хромой, и если мы пойдем пешком, я буду замедлять твое движение. Я стал обузой, как мне кажется. Иди один. Мое благословение у тебя есть. 	- Я не могу тебя оставить. И уж, конечно, не здесь. 	- Почему бы и нет? Мне больше некого опасаться. И ты мне не брат, ты не должен страдать из-за меня. 	- Брат! - простонал Шон. Его голос сорвался, чего не случалось уже много лет. Его собственная жестокость, выплеснувшаяся наружу, шокировала его. - У меня был друг, которого я считал своим братом, и который ничего не предпринял, зная, что я должен был умереть. У меня был брат, которого я считал своим врагом, а он меня освободил и, очевидно, был за это забит камнями. А ты-то? Нем в камине. Хоук на скалах. 	Казавшийся невозмутимым Дирн вскочил, качнувшись, и бросился на Шона, обрушивая на него удары. Худая рука схватила Шона за горло, а другую он отвел назад, чтобы посильнее размахнуться для удара. Шон сделал выпад против этой руки, отбросил ее в сторону и сам нанес удар Дирну кулаком в ребра, которые от удара как-будто сдвинулись. Оба упали. По лицу Шона тускло растеклась кровь, из руки, сжимавшей его глотку. Выкатив глаза и ничего не соображая, он барахтался на Дирне. Рука Дирна скользнула по его плечу и крепко схватила за волосы так, что его шея выгнулась вверх, в то время как другая рука все еще сжимала горло. Три мысли пришли в голову Шону. Что они дерутся, как маленькие дети: безумно, неловко и зло. И что Дирн хотел его убить. И что он тоже хотел убить Дирна, так как нож Дирна лежал в его руке - он бессознательно выдернул его из-за пояса. Каким-то нечеловеческим усилием Шон отшвырнул нож. Затем он отклонился, отказавшись от сопротивления, в том же направлении, куда Дирн выгибал его шею. 	Когда Шон полетел вниз, Дирн последовал за ним с яростным криком изумления, при этом его хватка ослабла. Твердые корни царапали Шону хребет, однако он едва замечал это, болтая руками и ногами, чтобы сбросить в папоротники Дирна. 	Хватая ртом воздух, Шон вскочил, как только услыхал шум от падения Дирна. В долю секунды Шон вцепился в больную ногу своего противника мертвой хваткой. 	- Сдавайся, - прошипел он, - или твоя старая рана станет новой! 	Дирн лежал обессиленный. 	- Я сдаюсь, волк, сдаюсь. 	Шон отпустил его и плюхнулся, совершенно измотанный, на землю. 	- Что ты там сказал про волков? 	- А, они борются за лидерство, - менторским тоном ответил Дирн. - Если проигравший подставляет свое горло клыкам победителя, тот принимает унижение, и они снова становятся друзьями. Только за какое лидерство мы боролись? 	Шон не мог на него смотреть. Он вспомнил о золотом волосе Дирне в свете пламени, о Дирне, к которому он тянулся, как к фонарю. 	Одержимость делала не только высокомерным, как оказалось, она толкала к ненависти и убийству. Ну, хорошо. Но он должен найти другую цель, вместо Дирна. 	- Ты дерешься как девочка, - сказал Шон тоном, которым он разговаривал с Лортом. 	- А ты, - дружески сказал Дирн, - как собака, которую бросают в огонь. 	Шон поднял голову и глянул Дирну в глаза. 	- Почему мы идем на юг? - спросил он. 	- Мы еще не идем. Сперва мы должны пересечь реку на востоке и поприветствовать трясину Крея, если мы ее пересечем. 	- А почему бы и нет? 	- Что ты хочешь этим сказать? - Я думаю - и ты тоже этим хвалился, - у нас нет никаких оснований избегать Крея или смерть, или что там еще есть по ту сторону реки. Он уже показал, на что он способен. Он разорил наши очаги и лишил нас родных. Сделал нас сумасшедшими. А способности... Они приходят, когда они нам нужны, не так ли? 	- К тебе, Шон, они, кажется, приходят. 	- К тебе тоже, ведь только воспоминания сбросили тебя с неба. Это то, что держит нас на земле. Но... 	- Но? 	- У них есть лошади с крыльями. 	- Я говорил тебе, что мечтал об этом? 	- Нет. 	- Хорошо. Что дальше? 	- Племя Крея после наступления темноты разъезжает по лесу. Они охотятся и ловят каждого, кто заблудится. Хорошо, пусть они нас заманивают. Пусть они нас найдут, если они того желают. 	Глаза Дирна вытаращились от удивления. Глаза Шона тоже. 	Кто-то другой говорил его ртом. Одержимость. Или какое-то безумие? Или внутренняя ярость, мучительное желание овладеть судьбой и потребовать расплаты за все лишения. 	- Но я не хочу встречи с ним, мой дорогой Шон. 	- Да ты послушай! Кто же ищет смерть? А мы сделаем это. Мы загоним этого кабана к нему в логово. 	- Безумие. 	- В трясину Крея, скача на их собственных конях. С прекрасной мертвой девочкой возле луки. Смерть будет подпрыгивать от страха. 	- Пусть подпрыгивает. Что дальше? 	- Отомстить, как сделал бы любой мужчина из деревни хижин. Отомстить за то, что он сотворил с нами, со всем, чего коснулся. 	- Отомстить. Но как? 	- Убить его. 	- Кого убить? Смерть убить? 	Они уставились друг на друга, испуганные взбудораженные, почти не веря в эту ерунду. Шон бессознательно сказал о мертвых, как о живых. Он еще не убил ни одного человека. Убить смерть было, очевидно, невозможно. Или... 	- Послушай, - сказал Шон, - что-нибудь еще известно? Что позволило бы хоть что-то понять? В один момент мы стали одержимы духами, благодаря чему мы, как птицы, летали по небу. А потом мы ползали по земле и пытались друг друга задушить или заколоть. Мы потеряли все, что у нас было, только лишь из-за твари в образе человека с вороньей головой и его отродья. Есть в этом какой-нибудь смысл? И все же это произошло. В таком случае, вероятно, мы могли бы и смерть убить. Я не знаю. Но только... - в нем снова поднималась ярость. Он уставился на Дирна, скрипя зубами и сжимая кулаки, -... я намерен попытаться сделать это. 	Дирн медленно кивнул. В этот момент лицо его уже было невеселым. 	- Ты хорошо аргументируешь. Тогда к Гнилому углу, король!
 	Они шли к Холодному Ручью. Это было длительное путешествие. Золотые блики на земле мягко светились; вода в ручье, там, где падали солнечные лучи, была цвета прозрачной зелени, а в тени казалась черной жидкой смолой. Они напились воды. Есть было нечего. Может быть, вода, к которой благоволила смерть, была сытнее. Они чутко подремали на берегу, перекинувшись случайными словами, так как разговор был опасен. Да и что им было обсуждать, кроме прошлой жизни в деревнях, которая была полна лишений? То же, что им предстояло, было слишком невероятным, чтобы дать тему для разговора? 	День клонился к концу: он ускользал между деревьями. Полумрак охватил лес. Он стал ночным лесом, лесом Крея. 	Дирн и Шон лежали на земле с пустыми животами и смотрели в ручей. Когда-то оттуда всплыла звезда. Но поверхность воды была гладкой. Сова, промчавшаяся над их головами в ветвях, заставила обоих вскочить и грубо выругаться. Шон взял горсть камней и швырнул их в воду. 	- Вставай, смерть! - закричал он в ручей: мальчик, со страхом вытолкнувший из себя угрозу темноте. 	Ручей оставался безмолвным и темным. Темнота действовала на нервы. 	- Ты можешь еще немного пройти? - спросил он Дирна. 	- Я могу, а ты считаешь, что мы должны идти дальше до реки, чтобы встретить его в его владениях? 	- Может быть, смерть не хочет принимать вызов, - сказал Шон. 	- Что за ерунда! 	Шон ухмыльнулся. Он подставил Дирну плечо, и тот оперся о него как можно легче. Они пошли дальше. Дорогу находить было нетрудно. Тут и там сквозь крону леса можно было видеть молодую луну, которая указывала им дорогу. Шон про себя ругался. Если бы в ту ночь, когда Джоф привязал его к дереву, светила луна... Он поймал себя на том, что тихо зарычал, как волк. 	Однако примерно через милю по ту сторону ручья деревья стали гуще и, казалось, оттуда вытекала чистая чернота, дыхание ночи. Они двигались еще медленнее, постоянно спотыкаясь. Иногда случайный бледный луч пробивался там, где листва была немного реже, но по большей части идти приходилось совершенно вслепую. 	- Здесь мы можем потерять направление, - сказал Шон. Он остановился, глубоко вздохнул и заревел в черную дыру леса. - Крей! Крей! Крей! 	Эхо, взявшееся неизвестно откуда, прошелестело вверху, как стая летучих мышей, и исчезло вдали. После этого мгновение ничего не было слышно. А затем не далее, чем в двух шагах, раздалось чудовищное, непрерывное карканье. Карканье ворона, величиной с человека и с глоткой быка. Карканье, которое, казалось, разрывает барабанные перепонки. 	Оба юноши застыли в неподвижности: у них оцепенели не только ноги и руки, но и легкие, сердце и мозг тоже. И пока они так стояли, всюду начали зажигаться огромные лампы с пурпурно-красными, серыми и холодновато-белыми огнями. Звездные шары детей смерти. Огненное освещение наполнило лес кошмарным великолепием; все было вроде бы видно, хотя и терялось в невообразимо ярких красках. Карканье еще было слышно, но уже пришли другие люди. Стенания, пронзительные крики, взрывы бессмысленного хохота, протяжный рев не прекращались ни на минуту: невидимые бестии злорадно насмехались над ними. 	Шон, который стоял в центре всего этого, как пригвожденный, сжал руку Дирна. 	- Они играют. Новая игра. Но все же еще игра. 	Говоря, он почувствовал, как дрожат его ноги. Он вспомнил о барабанном бое серебряных копыт, который казался громом в земле. 	- А вот и они идут, - сказал он тихо, и шум в этот момент угас, как глубокий затихающий вздох. 	Огненные шары колыхались. Они начали кружиться в воздухе. 	Сверху раздался треск ветвей. Посыпались оборванные листья. Что-то опускалось на вершины деревьев, змееголовое, с ушами, подобными большим волосатым листьям, с огромные крыльями, поднимавшими ветер, как веера. 	Летучая лошадь, прекрасная и страшная, коснулась земли в пяти метрах от них и сложила крылья немного назад, чтобы прикрыть безликого всадника. Вторая лошадь заржала у Шона за спиной, третья пронзила свет, принеся огонь с собой. Шары жужжали вокруг ее головы, как пчелы. 	Это было так же, как и в прошлый раз. Развевающиеся, переливающиеся волосы. Металл, украшения. Запах цветов и нечестивости. 	- В этот раз двое! - прокричал голос. 	- Две бедные мышки. 	Затем всадник, прилетевший последним, сказал холодно и угрожающе: 	- У одного из них голубые глаза. Он уже был однажды в лесу. Почему он здесь? Он должен быть мертв. 	- Я должен? - закричал Шон всаднику. - Ну так сделайте меня одним из вас? Дети Сатаны. Одним из Мертвых. 	Затем он помчался прямо на прилетевшую лошадь. Она испугалась и, приплясывая, забила о землю блестящей, как нож, подковой. 	Под шатром из гигантских крыльев была нога, сапог... стремя... Да, Шон знал название этой вещи, как он знал названия металлов, драгоценных камней, зверей, событий. 	У Шона не было обдуманного плана. Никакого плана. Однако его действия, казалось, были заранее отрепетированными. 	Он подбежал к лошади, увернулся, когда та вильнула боком, и ухватился за нее там, где висела в стремени обутая в сапог нога. Выбить ногу из стремени оказалось на удивление легко. Каким-то образом ему удалось сделать это, прежде чем всадник, то ли мертвый, то ли живой волшебник, Дитя Крея, смог оказать сопротивление. 	Шон отпихнул сапог под оперение. Перья, шершавые и очень сухие, зашелестели ему в лицо. Лошадь пронзительно заржала, забилась, встала на дыбы - и всадник с волосами цвета пара скатился с ее крупа, растопырив руки и ноги, лишенный всякой опоры. Волшебник падал в кусты, по-человечески неловко и громко вопил. А Шон... 	Ухватившись за гриву и повод с бахромой, увернувшись от опущенного крыла и вставив ноги в пустые стремена, он вскочил на спину летучей лошади. 	- Дирн! - закричал он. Лошадь забилась. Шон крепко сжал ее. И усмирил. Широкая спина стала спокойной, стремена, узда, смесь запахов земного зверя и птицы казались почти знакомыми. Как будто он во сне часто так скакал. Его одержимостью было знание, констатировал он, способность осознать воспоминания, которые были в нем. Но если они ему помогли, для чего же их превратно истолковывать? 	Дирн, спотыкаясь, шел к нему. Позади в папоротнике ворочался всадник, а в отдалении топтались две другие лошади, и завернутые в крылья Мертвые, сидевшие на них, были неподвижны и безмолвны. 	Шон легко ударил стременами, на которых были серебряные шпоры. Лошадь шагнула к Дирну, и Дирн отшатнулся. Лошадь ударила крыльями. Тогда Шон наклонился и грубо ухватил Дирна за плечо, рубашку и волосы, как тогда в камине. И Дирн неуклюже вскочил на лошадь, подавив отвращение. 	Шон не был уверен, дал ли он лошади невольный сигнал, или попробовал взлететь с отягощающим двойным грузом. Как бы то ни было, лошадь рванулась вверх, как пущенная тетивой стрела. 	Небо бросилось Шону в лицо. Казалось, все его существо не хотело отрываться от земли. Звезды и луна, клочки листьев стремительно понеслись мимо. Дирн сидел, вцепившись руками в гриву. Шон, придерживая его, сам крепко держался. Лошадь, на которой он сидел, казалась жутким ланигафтом из мускулов и перьев - нечто пульсировало под ним и несло его с собой. 	Она летела в Трясину Крея, в этом не было сомнений. В королевство, или город, или могилу самой смерти. 	Лес под ними казался облаком, черным облаком, небо было соткано из блеска и темноты, а лошадь была ветром.

	Глава 7 	МЕРТВЫЙ УГОЛ
 	Там река. 	- Что? 	- Восточная река. Открой глаза, Шон! 	Ты что, заснул? 	- Едва ли. 	- Если ты упадешь, я тоже упаду. 	Я едва держусь на этом звере духов. Куда он летит? 	- В Мертвый Угол. Куда же еще? 	- Теперь другой вопрос, о король. Почему эта скачка - если можно это так назвать - кажется такой настоящей? Прямо как собственный полет, пока я не потерял умение. 	- Мы одержимы. Сила, которая вселилась в нас, может таким образом ездить верхом и находит в этом удовольствие. 	- Нема бы стошнило, - сказал Дирн. - Проклятье, он снова лезет мне в голову. 	- Забудь! - сказал Шон. 	Река разрезала лес, протянувшись с севера на юг, потом становилась тоньше и, наконец, исчезала. Однако под ними река была широкой: мили четыре, а то и больше. Она была едва освещена, но блестела, и по блестящей поверхности скользило единственное пятно, на которое смотрел Шон, пока не понял, что эту тень отбрасывала лошадь, летящая между водной гладью и тонкой луной. 	Дирн посмотрел через плечо Шона. 	- Они, наконец, летят за нами, но очень далеко. 	Шон тоже посмотрел. Одна белая и одна черная птица были в небе: оставшиеся верховые звери Детей Смерти, следовали за ними, и одна из них, вероятно, несла такой же двойной груз. 	- Скоро мы должны увидеть кладбище, - сказал Дирн. - Что это будет? Большой могильный холм с рассыпанными костями? 	- Такая лошадь, как эта, не возникает из могилы. 	- Такая лошадь, как эта, может возникнуть как угодно и где угодно. 	Под ними снова шумел лес, они пересекли реку. Белая и черная птицы летели позади. Шон и Дирн должны были достичь Трясины Крея задолго до них. 	Трясина Крея. Мертвый Угол. 	Внезапный порыв ветра ударил им в лицо, когда лошадь круто пошла вниз, выровнялась и заскользила на широко раскинутых крыльях. Лесистая равнина наклонилась. Сквозь ее деревья они пролетели около 100 метров и спланировали в плоский лог в конце долины. Тут деревья густо росли лишь на небольшом пространстве, а затем лесной массив распадался на темные острова, рощи, подлесок. В той стороне звезды как будто упали с неба и усыпали всю местность. Так показалось бы деревенскому жителю. Тому, кто утверждал, что если быть внимательными, то в ясные дни из Еловой Рощи можно видеть Трясину Крея, - но при такой удаленности это было невозможным. Нет, это никакие не звезды. Тысячи огней. И бледный мягкий свет, который они рассеивали по всей низине. 	Трясина Крея была... да, новое имя, которое он употребил, даже не постигнув его смысл: городом. 	Лошадь окунулась в город, как рыба ныряет в ручей. 	От ее крыльев расходились маленькие волны воздуха. Незнакомый теплый воздух, который держался у плоского дна низины, обтекал их. Он был полон неясных шумов и запахов и пронизан светом, из-за чего казался стеклянным. 	Город достигал 26 метров в высоту и уже несся им навстречу. 	Частокол из башен, тонких, как стебли, с блестящими окнами невообразимых форм - круглыми и серпообразными, как молодой месяц, подобные лепесткам маргариток' или звездам с узкими лучами - и все это многоцветное, пестрое и прозрачное. 	За башнями тянулись бесчисленные крыши, между которыми погружалась лошадь. Раздалась музыка, в высшей степени удивительная музыка, которую исполняли на неизвестных инструментах. Над свисающими балконами, будто птицы, собирались светящиеся огни. Разукрашенные мосты были переброшены по воздуху от одного сияющего окна к другому. Лошадь плыла между препятствиями или пританцовывала, обходя их и все время наклонно опускаясь. 	Один раз они попали в поток света, как будто прошли через настоящий огонь. Голоса и песни окружали их хаосом звуков, и вещи, которые невозможно было рассмотреть, неслись мимо; они казались обрывками цветков, шелка, колокольчиками, звеневшими на серебряных цепочках. А на смену огненному потоку, пришла приятно темная, прохладная тень. Неожиданно, но мягко лошадь коснулась земли. Это была полоса шелестящей травы, окруженная благоухающими деревьями, - парк, разбитый среди зданий города. 	Лошадь сразу опустила голову и начала щипать траву. Шон огляделся и постепенно различил других летающих созданий, пасшихся под деревьями. Целый табун этих зверей свободно разгуливал тут. Без сомнения, их вызывали волшебством, если кому-то нужно было ехать верхом. 	- Наша лошадь дальше не полетит, - сказал Шон, - а наши преследователи приземлятся в том же парке, что и мы. Лучше нам исчезнуть. 	- А что дальше, о король? 	- Я думал, у тебя есть план, который ты захочешь здесь попробовать, - сказал Шон с невинной миной. 	- А я... я полагался на тебя... 	Они тихо и зловеще засмеялись в молчащей, но ненадежной темноте. Они очутились по ту сторону сомнений, поэтому все было сомнительно; по той же причине они не испытывали ни страха, ни сожаления. 	- Я скажу тебе, что мы будем делать, - сказал Шон. - Мы смиренно навестим Крея. Мы представимся будущими воинами. Какая неожиданность для него. 	- Прекрасная идея. Как он сможет отказать нам в гостеприимстве? 	- Позже мы еще раз поразим его. В день, когда мы его убьем. 	Ничто не мешало им высказать такое пожелание. После летающей лошади все казалось возможным. 	Они стали медленно, как мог Дирн, продвигаться к колышущемуся скоплению огней между деревьев, стараясь при этом держаться небрежно и праздно. 	Листва разошлась, группа лошадей, с плавно шуршащими крыльями, рысью пробежала мимо. Прямо перед ними открылась лужайка перед отдельно стоящим большим зданием, поднимавшимся в небо и обрамленным огнями. 	Вот это был дом. Дом короля. Настоящего короля, а не правителя деревни хижин. Нужны были королевское расположение духа, чтобы задумать такую вещь, и власть короля, чтобы его построить. Каждая его деталь представляла ценность сама по себе. Здесь были башни - тонкие стебли, подобные тем, которые они уже видели, но с вычурными листьями, тянущимися вверх, и цветами, обрамлявшими крыши завитыми лепестками лилий и нарциссов. Виднелся и центральный зал в форме гигантской разы с карминно-красными окнами, светившимися из-под опущенных лепестков. А под розой находилась змеиная голова, отливавшая золотом меда, с широко открытой пастью и золотыми клыками, которые свисали вниз, как сосульки: это был вход с открытыми дверями. 	- Он позволяет нам войти, - сказал Дирн, - старый Крей, который ударил меня в лицо ледяной рукой. 	В воздухе зашипело. 	Оба невольно посмотрели вверх и потеряли драгоценные секунды. Они закричали от ярости и упали на землю в огненной сети, свалившейся на них с неба. 	Беспомощно катаясь и рыча, подобно лисам в западне, запутываясь еще больше, они как в тумане видели белую и черную лошадей, которые опускались на траву. 	Шон перестал бороться с мерцающей сетью. 	- Тихо, брат, остановись! - сказал он Дирну. - Я думаю, они доставят нас туда, куда мы и так хотели попасть.
 	Трое Детей Смерти были довольны. Сперва они отобрали у пойманных все, что те могли применить как оружие. Затем концы сети всадники привязали к лошадям и пустили их вскачь вверх по склону, при этом лошади местами летели, местами шли шагом. Все возможные препятствия на склоне Шон и Дирн пересчитали собственными телами. К старым синякам добавились новые. Однажды Дирн даже закричал от боли. Разбитые и полностью обессиленные, они достигли гигантской светящейся змеиной морды. Там сеть отвязали от лошадей, опустившихся на траву. 	Затем трое всадников потащили сеть вместе с содержимым через полукруглый палисад из клыков и золотой коридор. Блеск золота больно бил Шону в глаза. Он закрыл их. Но вскоре открыл их вновь, услыхав шум, который становился все громче. Эти звуки так же, как и аромат, были связаны с Трясиной Крея: музыка, смех и цветущие ночью цветы. 	Они прошли через шею змеи и оказались в большом помещении в форме срезанной розы. Розовые огненные шары горели на тонких серебряных колоннах или парили высоко вверху под куполом из серебряных полос и драгоценных камней. Пол походил на ручей, стены - на заледеневшие водопады, все было блестящее и слабо отражало свет. На гигантских подушках и диванах, убранных цветами, и на искристых ковриках, тоже в цветах, размещались Дети Смерти, племя Крея. 	Они были не такие, как в воспоминаниях Шона. 	На этот раз у них были лица. Человеческие лица. Некоторые красивые, некоторые обыкновенные, некоторые прекрасные, но все они были нормальными: лоб, два глаза, нос, губы, щеки и подбородок. У некоторых мужчин росли бороды, а у девушек были нежно-красные губы и черные тени вокруг глаз. А вот драгоценные камни были такими же, как в его воспоминаниях, так же как и богатые одеяния. И необыкновенные волосы: лавандовые, белые, зеленые. 	Музыка и шум стихли. Все смотрели на сеть. Они казались заинтересованными, по крайней мере, как развлечением. Однако Шон заметил и какой-то невротический страх в некоторых глазах. На другом конце помещения было место, лежавшее в тени. Туда и тащили сеть трое всадников, хоть и очень медленно, чтобы каждый мог их видеть. У всадников тоже были лица, которых не было в лесу. Может быть, лица автоматически восстанавливаются, когда они возвращаются в Город Смерти. Шон снова поймал себя на том, что мыслит, как суеверный деревенский житель. Лица приходят и уходят не просто так, но с благословения Крея, не так ли? Тогда что же? Волшебные маски, чтобы нагонять в лесу ужас... 	Тень в конце помещения обрела форму. 	- Дирн, - прошипел Шон, - посмотри на это! 	Но Дирн лишь стонал. У Шона не было времени, чтобы позаботиться о нем. Сеть остановилась, ее убрали и толкнули их вперед в розовый свет перед... 	... Кем? 	Если это был он, то он был трех метров высотой и каменный. 	Это была статуя из черного мрамора - мужчина, но мужчина с вороньими крыльями, перья которых можно было разглядеть каждое в отдельности, и без рук; согнутыми когтями хищной птицы он упирался в пол. У него была зловещая голова ворона с клювом и двумя круглыми глазами, тлеющими, как угли - и они двигались. 	Шон сбросил с себя сеть и встал. Он пошел навстречу чудовищу, точнее, навстречу глазу, который был ближе к нему. 	Крей уставился на него и сказал глухим бестелесным голосом: 	- Тяжело ждать вас, дети мои. Эти двое герои. До сих пор никто не проникал в наш город. Однако здесь двое смертных людей, которые совершили это. Чествуйте их! 	Но голос насмехался над ними. Каким-то образом, несмотря на его безжизненность, слышалась насмешка. Шон повернулся и громко сказал тем троим, которые их притащили: 	- Вы слышали короля Крея. Чествуйте нас! 	Трое молодых людей (мертвых) отвесили Шону придворные поклоны, которые они явно прежде отрепетировали. Да, его и Дирна здесь ожидали. Звездные шары в лесу, которые светились, подражали голосу и могли вызывать племя Крея, были, наверное, разбросаны для того, чтобы передать весть, что в лесу двое, которые уже были здесь прежде. И Крей послал троих своих людей, чтобы нагнать на обоих страху и заставить их сбежать оттуда. Но вместо этого двое отобрали у троих летучую лошадь. Потом, возможно, Трясины Крея достигла вторая весть: приближаются непрошенные гости. Да, их ждали. 	Шон выбросил вперед руки. Он схватил две склоненные головы и резко стукнул их друг о друга. Когда оба с воем упали, он нанес удар в третий подбородок, который затрещал под его кулаком - придворный также очутился на полу, где и остался лежать. Шон мог даже посмеяться над произведенной паникой. Оказалось, мертвым, вопреки здравому смыслу, действительно можно было сделать больно. 	Ни звука не было слышно в розовом зале, пока статуя снова не заговорила. 	- Легче, - пробормотала она Шону, - легче! 	По хребту Шона пробежала холодная дрожь. 	- Я прошу прощения, король Крей, - сказал он, - но грубость заразительна. 	И Крей, король Смерти, не нашел что на это ответить. 	Трое барахтались на полу и стонали. Дирн, наоборот, пришел в себя, хотя был еще бледен; с отсутствующим лицом он тер кривую ногу. 	Шон подошел к нему и встал возле него. Он был готов к любой битве, которая могла разразиться. Он казался таким же непроницаемым и неподвижным, как статуя Крея. Холодной, застывшей голубизной своих глаз, похожих на драгоценные камни, встречал он взгляды таких разных глаз в розовом зале. 	Племя Крея подходило все ближе. Их улыбки были чуть ли не примирительными, а руки касались игриво и почти дружески. 	- Пойдем, тебе с нами будет хорошо, герой! 	- Мы должны чествовать тебя. Так велел наш король. 	- Мы будем заботиться о тебе. Ты будешь счастливее, чем мог бы быть в своих снах. 	И, наконец, то, что все время сковывало его, сломалось. Он думал, что находится среди мертвых, что сам умер, наверное, и забыл об этом. Шон перестал дрожать лишь тогда, когда Дирн с большим трудом поднялся и положил ему руку на плечо, чтобы опереться. 	Шон проснулся и решил, что он в лесу. Утро капало на него сверху, капля за каплей, сквозь зеленые метелки папоротников. Однако пахло не так, как в лесу, или в степи, или в холмах над Еловой Рощей. Вскоре он по кусочкам восстановил в памяти башню во дворце Смерти. Крыша была единственным окном со стеклянными ставнями, которые были открыты. В последнюю ночь он видел звезды. Теперь внутрь лился дневной свет. А метелки папоротника? Это были сверкающие зеленые ленты, переброшенные от одной стены к другой, и в них были вплетены живые цветы. 	Это были вечные волшебные цветы. Придворные Крея рассказывали ему об этом. Странный парадокс: бессмертные цветы в Королевстве Смерти. Но, конечно, смысла в этом не было. Странно было тут искать в чем-либо смысл. 	Вспомнить хотя бы вчерашний вечер, прежде чем он провалился в сон на этой гигантской качающейся софе. 	Сперва племя Крея угощало его, усадив за хрустальный стол. Мощные хрустальные колонны шли от стола к полу, и, стоило постучать по столешнице, в колоннах начиналось движение. В то время, как Шона и Дирна потчевали разными незнакомыми винами, столешница разделилась на части и раскрылась. 	В деревне пища была простой. Более того, ясно было, откуда она берется, если ты сам убиваешь дичь или смотришь на женщин, когда они пекут хлеб или варят овсяную кашу. Но здесь еда была необычной, она появлялась по волшебству и сама казалась волшебством. Мясные блюда были приготовлены совершенно не известным им способом и выглядели они не как мясо, поскольку были приправлены соусами и незнакомыми вещами. Хлеб был не хлеб; он имел... сладкий вкус, но не как мед. Здесь были замысловатые дворцы из... ? И фрукты, которые были не фрукты, а... ? И засахаренные розы? Пикантности и пряности, и кушанья, вкус которых был так тонок, что казалось, его и вовсе нет. 	Между тем они пили вино, от которого некоторые стали прозрачными, другие розовыми, а третьи - бледно-лиловыми. И праздник казался естественным. Или правдоподобным. Вина они выпили столько, что Шон вдруг увидел, что хрустальные колонны тянутся глубоко под землю и достигают подвалов, полных льда, который почему-то не тает. Там сами собой резали ножи, зажигался огонь, все смешивалось, и появлялись кушанья, сами передвигавшиеся. 	Это было настолько необычно, что он громко спросил, откуда, собственно, появляется еда. Придворные Крея окружали его и предлагали и то, и это, следя за тем, чтобы он попробовал все и проглотил каждый кусок. Они были восхищены его вопросом. Однако толком на него не ответили. "Крей - наш король", говорили они. "В Трясине Крея все предметы сами действуют"-"Но как?"-"С помощью нашего гения и гения Крея" Он видел по их улыбающимся лицам, что они, возможно, все скрывают, хотя одновременно казалось, что они хвастаются. 	Очевидно, дух, который поселился в Шоне, был их тайной; отсюда видение магической пещеры со льдом и кухонных чудес. Было странно иметь такой случайный доступ к тайному знанию. 	Тем не менее Дирн и Шон играли свои роли невинных посетителей и старались получить как можно больше сведений. За едой они обменивались многозначительными взглядами, но из осторожности не произносили ни слова. 	После трапезы они осмотрели королевские покои. Их провели по многочисленным помещениям, а затем вверх по широким стеклянным ступеням винтовой лестницы. 	Шон вновь заметил, что к их появлению подготовились. Все было тщательно прибрано. Помещения были с окнами в крыше и украшены живыми цветами, вплетенными в ленты. Была также ванна с натертым мраморным полом. Стены были гладкие и округлые и могли впитывать воду, которая по желанию текла из золотых труб. Холодный (и горячий) водопады обрушивались сверху и заливали пол водой. 	Дирн и Шон не решались войти в воду, пока свита Крея сидела в стороне и смотрела на них - ведь они не были ни рыбаками, ни собаками. Придворные Крея тактично оставили их одних. И все же оба они недолго пробыли в теплом, источающим пар, потоке. Казалось, в стенах скрывались глаза - так и могло быть. 	Шон направился к кровати, намереваясь заснуть, хотя, он был уверен, что ни он, ни Дирн не в состоянии быть начеку. Он уже не думал ни об опасности, ни о приветливости Трясины Крея. Последним туманным предчувствием его было то, что наутро одежда их исчезнет и для них снова по волшебству будет приготовлена новая одежда, не говоря уже о завтраке. Однако мысли о еще одном дне в Мертвом Углу и бесчисленных днях, которые могут последовать, слились в его голове с мечтами о смерти, и все это погрузилось в сон. 	Ему снилось, что люди с горящими огненными шарами над плечами пришли к нему и, хихикая, наблюдают за ним. Возможно, так оно и было. Когда он проснулся, у него было неясное предчувствие или воспоминание, что он сам испытующе смотрел на толпу и пытался сделать значительное лицо. Это было смешно. Девочка в лесу, девочка, которая когда-то давно (всего лишь четыре дня и четыре ночи назад) предупредила его, была так же замаскирована, как и остальные. Он не мог ее узнать, даже если бы очень этого захотел. 	В городе, лишенном смысла, он, вероятно, не мог надеяться встретить кого-нибудь во второй раз. Может быть, лица непрерывно изменялись, так же, как маски превращались в плоть. Ничто не откладывалось в его памяти. Они были племенем Крея, фантастической толпой, но не личностями. 	За исключением черного мраморного ворона в розовом зале, в котором, собственно, и было сосредоточено волшебство, хотя он верил, что он существует, чтобы нагонять страх. Была ли у одержимости память, в которой запечатлелась статуя ворона? 	- Шон! - произнес Дирн. 	Шон поднял глаза и увидел Дирна: тот стоял, небрежно прислонившись к стене. Через некоторое время Шон заметил, что Дирн полным весом опирается на покалеченную ногу. 	- Одна из дочерей Крея - ее волосы были цвета лент там наверху - подмешала что-то в мой кубок с вином. И боль покинула меня меньше чем через минуту. Пока я пил, она ускользнула к остальным. Они выглядят все одинаково, не так ли? Нереальны и все одинаковы в своей нереальности. Однако нога с тех пор оставила меня в покое. Хотя я все еще хромаю. 	- Да, они волшебники, - сказал Шон. 	- Или мы мертвы? Я думаю, что мертвые не чувствуют боли. 	- Те трое, с которыми имели дело мои кулаки, чувствуют боль. И их расквашенные носы подтверждают это. 	- Это так. И это означает, что они тоже не мертвы. 	Чудовищность этих слов поразила их обоих одновременно. Подобно последнему удару топора по дереву, которое целый день рубили не покладая рук. И вдруг ствол затрещал, и дерево упало. 	- Для жителей деревни, - сказал Шон, - они мертвые. Только это тоже ерунда, потому, что наши люди никогда не попадали в Трясину, умирая - кроме тех, кого дух сперва сделал одержимыми. А люди Крея проливают кровь и падают с лошади, если их оттуда стащить. Они загадочные и веселые, и это достаточно по-человечески - это живая человечность. Однако тогда возникает проблема духов, которые поражают, - существ, которыми мы одержимы. Если Дети Крея не мертвые, тогда откуда берутся духи? 	- Конечно же, мы разберемся в этом, - сказал Дирн, - если останемся здесь. 	Шон тихо рассмеялся. 	- О, ну тогда мы здесь останемся, брат мой! 	Они пошли в ванную комнату. Купаться в горячей воде казалось таким же обычным делом, как и все остальное, что прежде им и не снилось. 	Их одежда исчезла, как и ожидалось. Взамен в сундуке, вычурно отделанном серебряными завитками, изображающими деревья, лежала другая. Одежда племени Крея была удобной и красивой. Они полюбовались в зеркале, по сравнению с которым полированные медные и бронзовые зеркала в деревнях были просто тусклыми железками. Оба они впервые так ясно видели сами себя. В этом что-то было. 	Затем с ироничным смущением они постучали по хрустальному столу и наружу выпрыгнули кушанья, за которые они с удовольствием принялись. 	Позже у края окна в крыше повисли три звездных шара, светившихся при дневном свете, хотя и не горевших. Шары пропели им какую-то мелодию. Как будто звучали два женских голоса и старомодный струнный инструмент. 	Почему-то это вызвало у Шона и Дирна громкий смех. Пока они тряслись от хохота, не в состоянии вымолвить ни слова, дверь комнаты открылась, и трое или четверо живых Детей Смерти с большим достоинством вошли в помещение. Это показалось юношам тоже смешным, и они захохотали еще громче. 	Дети Смерти, очевидно, не привыкли к тому, что над ними смеются. Их лица напряглись, стали неприветливыми и нервозными. Они замахали золотыми кинжалами и сорванными цветами, но даже не пробовали их остановить. Когда спектакль, наконец, закончился, один из юношей, со снежно-белыми волосами, шагнул вперед. 	- Нас радует, что вы проснулись в хорошем настроении. 	После недолгой паузы, девочка с фиолетовыми волосами сказала: 	- Мы ночные существа. Но Крей попросил нас сопровождать наших гостей также и днем. Пойдемте! Вы можете прогуляться по нашему городу. 	- Б-большое спасибо, - заикаясь, ответил Шон и хлопнул руками перед лицом. 	За язвительной сладкоречивостью он видел их страх, и мог объяснить его. Племя Крея боялось его. Это была лучшая шутка из всех. Не менее забавным было то, что Дирн и Шон в одеждах Трясины Крея в зеркале едва отличались от племени Крея. 	По лестницам великолепного дворца они спустились вниз и вышли в прекрасный город, который возвышался над ними блестящими башнями, украшенными цветными окнами. 	В просторном дворе, выложенном зелеными мраморными плитами, прыгала стая черных ворон. На шее у них были серебряные цепочки, закрепленные за маленькие серебряные стержни в мраморе. Их держали здесь только потому, что они были символом Крея. Придворные Крея защебетали и бросили им из золотых корзинок куски мяса, после чего вытерли руки разукрашенными салфетками. 	Как и было обещано, они гуляли по городу, и у Дирна ничто не болело. 	Город таил в себе чудеса. 	Была, например, особенная башня. Возле нее вставали на землю, и земля плавно поднималась до купола. Внутри другого дворца росли деревья, на которых сперва проклевывались почки, затем распускались листья и сразу после этого созревали плоды. Потом все стряхивалось и начиналось снова. Сброшенные листья и плоды образовывали ковер, который не истлевал, и, несмотря на это, не казался глубоким. Они видели фонтан, изображающий своими струями птиц, зверей и человеческие фигуры. Сад, в котором цветы были больше или меньше обычного, и не увядали после того, как их срывали. Показали им латунную трубку с головой дракона на конце, из которой в воздух вырывалось светлое холодное пламя. 	- Есть еще много достопримечательностей, - говорили Дети Смерти. 	На улицах кроме них никого не было. 	Они привели Шона и Дирна к круглому сооружению, которое вращалось и пело. Они продемонстрировали им шар, который нырял в ручей и выскакивал с другой стороны. Они показали им внутренности четырех или пяти гигантских разрезанных зверей. Дом, где двери рассказывали истории, открываясь сами собой. Неожиданно они вышли на широкую, мощеную гипсом улицу, и девочка с фиолетовыми волосами быстро сказала: 	- Это плохая дорога. 	Улица вела вниз с холма. У его подножия участок темного, густого леса был огорожен высокой стеной. 	Двустворчатые ворота были закрыты. Между деревьями виднелись светлые силуэты камней... 	Дети Смерти беспокойно завертелись. 	- Пойдем! Здесь ничего нет. 	Это означало, что там что-то было. 	Шона бросило сначала в жар, потом в холод, как будто он стоял под душем в волшебной ванне. Либо потому, что он догадался, либо потому, что дух, околдовавший его, знал это. Откуда приходят эти духи, которые делают одержимыми? Ответ был здесь. 	Там, внизу, между деревьев (главная нелепость Мертвого Угла, если это действительно было местом смерти), находилось кладбище.

	Глава 8 	ДОЧЬ КРЕЯ
 	Шон пристально смотрел на придворных Крея. Они не назвали своих имен; фактически не прозвучало ни одного имени, кроме имени "Крей". Однако в их улыбках сквозил страх. Шон кивнул в направлении того, что он определил как кладбище Трясины Крея, и вежливо сказал: 	- Та стена интересует меня. И лес, который она охватывает. 	- Нет... - ответил юноша. 	Шон пожал плечами. 	- Не беспокойтесь, Дирн и я можем пойти одни. 	Он подмигнул Дирну и они в ногу весело зашагали вниз по гипсовой улице. 	- Стойте! - закричала девочка с фиолетовыми волосами. 	Шон повернулся и отвесил едва заметный элегантный поклон. Дирн и он пошли дальше. Никто не кинулся вслед за ними. Очевидно, придворные пребывали в затруднении. И, видимо, у них не было антипатии к кладбищу Смерти. 	- Ну, что здесь такое? - спросил Дирн чуть погодя. 	- То, о чем мы говорили перед этим. Место пребывания одержимости, духов Трясины Крея: место погребения. 	- Откуда ты это знаешь? 	- Моя одержимость знает это. 	- Да, теперь, когда ты это сказал... я верю, я тоже так считаю, даже знаю. Но почему свита Крея боится, что мы это найдем? 	- Потому, что это окончательное доказательство того, что они обыкновенные и уязвимые живые. Сверхъестественно живые. Мертвые не нуждаются в таком месте. 	Стена была белая и высотой около трех метров. Они подошли к закрытым воротам. Створки их были сделаны из матового необработанного золота. На них было выгравировано два узора, черным по золотому, один - зеркальное отражение другого, вместе составлявших целое, так как ворота были закрыты. На рисунке были листья, нарциссы и другие цветы, а в середине они образовывали какую-то странную картинку. Нижняя ее часть чем-то походила на лошадиную голову или голову змеи. Виднелись уши, или это были листья, из которых она вырастала. Над нею высились рога и между ними - как будто лицо и плечи девочки с длинными волосами. Над головой девочки был изображен цветок, напоминавший стилизованное крыло ворона. Все эти детали были чернее, как будто их добавили позже. По обе стороны узора были нарисованы черепа, тоже вроде бы недавно. 	Они рассматривали рисунок несколько секунд, затем Шон толкнул ворота, но они даже не шелохнулись. 	- Через стену? - спросил Дирн. - Я не знаю, сумеет ли моя удивительно безболезненная нога сделать это вместе со мной... 	- Или перелететь, - сказал Шон. - Я все время спрашиваю себя, почему они пользуются летающими лошадьми, если у них есть способность летать? Почему они все время ходят пешком? Они должны иметь эту способность, не так ли, если мы ее изначально получили от их духов. - Шон уставился на ворота и совсем тихо произнес. - Откройся! 	Обе створки распахнулись, и, когда они далеко разошлись, рисунок распался. 	- Так легко? - спросил Шон. 	- Может быть, и нет. Посмотри-ка на твоих друзей наверху. 	Придворные Крея выглядели сбитыми с толку. Они показывали пальцами на Шона и ворота. Минутой позже куда-то понеслась девочка с фиолетовыми волосами. 	- Это для тебя не было предназначено и они бегут за помощью к папочке Крею, - сказал Дирн. 	Но Шон смотрел на кладбище. 	Оно было не таким, как в деревнях, где человека опускали в могилу и забрасывали землей, насыпали маленький холм и иногда ставили разрисованный камень, чтобы отметить место. Королю насыпали холм побольше и в ноги клали его ножи, копья и золото, принадлежавшее ему. Здесь, однако, между аллеями не было никаких холмиков, лишь мраморные статуи, раскрашенные памятники, фонтаны. Это был сад Смерти. 	И тут Шон подпрыгнул. Он увидел статую, которая двигалась. Ее зеленая юбка скользила по такого же цвета траве. Волосы вились и были украшены миниатюрными нарциссами. Темные волосы, днем отливающие красным сильнее, чем это было в лесу, редкий, темный оттенок, как загустевшее вино. 	Он думал, что никогда ее не узнает. Однако не было никаких сомнений, что это была она. Он каким-то образом знал это, и не только из-за волос. Ее лицо выглядело бледным, и она не видела Шона, но все-таки это было лицо. 	- Девочка, - сказал он. 	- Я знаю. Я вспомнил о твоем описании. Ты должен пойти и напомнить ей об этом. Я останусь здесь и буду высматривать Крея. Удачи тебе! 	Шон не знал точно, как поступить, однако ухмыльнулся и вошел в ворота, бросив через плечо: 	- Смотри на меня и учись, как это делают. Очевидно, она не видела, что ворота открыты и не 	слышала, как он быстро и тихо приближается к ней по траве. Она стояла возле мраморной статуи и смотрела в синеву. Шон остановился примерно в метре от нее. То ли из мстительности, частично потому, что больше ему ничего не пришло в голову, он громко и пронзительно крикнул: 	- Дочь Крея! 	Она резко обернулась. Она была белее кости и казалась перепуганной насмерть. Ему стало жаль ее. Но тут он подумал: почему я должен жалеть кого-то из племени Крея? 	- Ты, - сказала она. Было видно, что она больше ничего не скажет. 	- Я. Ты тоже вспомнила? 	- Уходи! - сказала она вяло и слишком поздно. 	Он пропустил это мимо ушей. 	- Ты предупредила меня в лесу. "Не ходи домой", - сказала ты. Справедливое предупреждение. Если бы ты знала, что я приду в ваш город, ты бы меня об этом предупредила? 	- Ты, должно быть, дурак, - сказала она. - Или сумасшедший. 	- Конечно, сумасшедший. Каждый, кого коснулся Крей, становится сумасшедшим. Обычно их забивают камнями родственники и друзья, прежде чем они смогут использовать это волшебное состояние. 	- Но ты-то жив. 	- Счастливчик Шон! Он сумел уйти. 	- Шон, - сказала она. Казалось, она собирается что-то добавить, но промолчала. - А там еще один, не так ли? 	- Дирн из Пещерного Города. А тебя как зовут? 	- Этого я тебе не выдам, - сказала она. 	- У меня все еще голубые глаза, - сказал он недружелюбно. - А вот ты изменилась. Ты надела лицо. 	Она покраснела. Ее лицо было красивым и открытым, в противоположность другим лицам Трясины Крея. Ее смущение было настоящим. 	- Мы носим маски, когда выезжаем из города. С одной стороны зеркало, а с другой все видно. 	- Еще одно волшебство, - сказал он. - Зачем? 	- Чтобы пугать дураков, которые блуждают ночью по нашим лесам, - насмешливо сказала она. 	- Это действует, моя дорогая, - сказал он. 	Она была моложе него. И если он все еще сомневался, состояло ли племя Крея из мертвых или нет, то насчет нее он был совершенно убежден, что она живая. 	- Я бы хотел прогуляться вглубь, - сказал Шон, - и найти могилу того особенного духа, которого вы ночью берете с собой, когда встречаете нас. Духа, который заколдовал меня и столь многому научил. 	- Ты все еще этому веришь, да? - сказала она с презрением. 	Шон пристально посмотрел на нее, но она продолжала дальше: 	- Я пришла сюда, чтобы не встретиться с тобой, когда узнала о твоем прибытии. Как ты открыл ворота? 	- Я сказал:"Откройся!" 	Она засмеялась, но это был злой, дурацкий смех придворных Крея. 	- Мудрый Шоннор, - сказала она. 	- Как ты меня назвала? 	Ее темные глаза потеряли всякое выражение. 	- Ох! - она оглянулась на могилы и тихо сказала. - Это наша версия твоего чужеземного имени. Как мы бы тебя здесь называли. 	- Шоннор, - он прислушался. Звучало необычайно правильно. - А Дирн? 	- Уходи! - повторила дочь Крея, медленно удаляясь. Шон не отставал. - Ну, хорошо, если ты хочешь знать. Дирна звали бы... Дирнарас. 	- А ты? 	Она снова остановилась. Она потупила глаза и сказала: 	- Меня зовут Захидда. Ты и так уже много знаешь. 	- И ты дочь Крея? 	- Все мы тут дочери и сыновья Крея. Мой собственный отец мертв. 	- Все-таки Мертвые умирают, - сказал он саркастически. 	- Почему ты не веришь, что мы мертвые, а другие глупости тебя не смущают? 	- Я знаю это. В Трясине я не видел никого много старше 20 и не видел детей. 	Захидда, которая, конечно же, не была никакой дочерью Крея, прошептала: 	- Тогда ты должен об этом спросить у Крея. 	- Я должен? Статую в розовом зале? 	Захидда повернулась к нему спиной. 	- Статуя - это его рот. Однако вскоре ты встретишься с самим Креем. Несомненно, еще сегодня. 	Шону показалось, что сердце у него остановилось, как в лесу. Дирн рассказывал о встрече с Креем: человеческое тело, голова птицы, ледяной удар сверхъестественной руки. И это хотели они убить. 	- Ну, да, - сказал Шон, - Дирн и я предложим ему новые имена. Шоннар, Дирнарас. 	Она метнулась к нему и схватила его за плечи. 	- Ничего не говори Крею об этом! Никогда не рассказывай ему о том, что я сказала! 	Он хотел было высмеять ее, но ее страх сбил его с толку. 	- Ну, хорошо. Но почему ты боишься? 	- Ты увидишь сам, - сказала она. Она повернулась и что-то крикнула в воздух. Среди сучьев дерева, росшего неподалеку, что-то замерцало. Пять дневных огненных шаров. 	Шон очарованно смотрел, как они приближались. В следующую секунду шары зажужжали над его головой, как рой огромных рассерженных шершней. Он протянул руки и почувствовал укол в ладонь. Все еще испуганный, он почувствовал второй укол в щеку. Третий укол он проследил. Это было шелковистое щупальце, появлявшееся откуда-то изнутри шара и наносившее по коже быстрый, но сильный удар и оставлявшее после себя крошечную красную припухлость. 	Следующие пять минут были неприятными, и пришлось побегать. Ему удалось раздробить один шар, схватив его и швырнув в нос ближайшей статуе. Четыре остальных, наконец, улетели, после того как нанесли уколы в шею и запястья. Шон крепко выругался, однако не стал утруждать себя поисками Захидды, которая под защитой нападения, конечно, скрылась. Он лишь понял, что она прокричала: приказ шарам напасть на него. Очевидно, он мог бы также отменить этот приказ, как открыл ворота, однако у него не было свободного времени попробовать это. 	Первые припухлости уже проходили, однако ощущение жжения осталось. 	Он хотел бы задать еще тысячу других вопросов. Она знала это и сбежала; черт бы ее побрал. 	Шон оглядел аллею, ведущую к воротам. Девочка исчезла среди деревьев. Может быть, она поднялась в воздух. Он не мог положиться, что его способность не подведет, если он последует той же дорогой. Затем Шон увидел, что у ворот никого нет. Дирн тоже исчез. Шон выбежал через ворота на улицу. Она была пуста. 	- Дирнар... - крикнул Шон и осекся. Новый вариант имени Дирна показался ему более легким. И хотя ему было не за что благодарить девочку, кроме как за несколько маленьких красных припухлостей, он все-таки не хотел навлечь на нее гнев Крея. Поэтому он вернулся к прежнему имени и закричал: - Дирн! Дирн! 	Никакого ответа. Не было видно и придворных Крея. Пока он болтал с Захиддой на кладбище, Крей прислал подкрепление; стража бесшумно арестовала Дирна - что было в высшей степени необычно - и забрала его с собой. В королевский дом. 	Не было никакого смысла вновь утруждать дух одержимости попыткой подняться в воздух. Но и оставаясь на земле, Шон мог сориентироваться; прикинув направление, он побежал во дворец. 	Они ожидали в зеленом дворе. Его сопровождающий впереди, за ним девочка с фиолетовыми волосами и еще несколько из тех, кто в последнюю ночь находился в розовом зале. И, конечно, здесь были вороны, бедные, закованные в цепи, прыгающие рабы. Однако, Дирна не было. 	Шон прислонился плечом к стене, перевел дыхание и задал само собой разумеющийся вопрос: 	- Где Дирн? 	Дети Смерти развлекались. 	- Ему хорошо. 	- Ты скоро увидишь его. 	- Но прежде кое-кого другого. 	- Кого? - спросил Шон, хотя ответ был ясен. Но они ответили ему. 	- Крея, короля. Или Короля Смерти, если угодно. Шон размышлял о жутком страхе Захидды, о своих 	планах мести и отсутствии какого-либо оружия. Затем он сказал: 	- Я готов. 	В душе он сам себя спросил, готов ли он. 	Тут все окружили его, гладили его по волосам, снисходительно хлопали по плечам, пока он подавленно не двинулся вперед. Было бессмысленно еще раз спрашивать о Дирне. Встреча с Креем была важнейшим событием, от которого зависело все. 	Они вели его к розовому залу. Какое-то мгновение он верил, что все ограничится черной каменной статуей с подвижными глазами. Однако кто-то пробормотал что-то одной из туманных зеркальных стен, и она скользнула вверх в потолок. За нею была чернильно-черная пустота. 	- Входи, пожалуйста! - сказали они. Они были обрадованы, так как надеялись посеять в нем страх. Он шагнул прямо в темноту, и стена закрылась за ним, отрезав придворных. 	Он видел насквозь трюк Крея с темнотой. Это было нужно для того, чтобы вывести его из равновесия и запутать, и против воли Шона цель была достигнута. Жители деревень ненавидели темноту. Это было время, когда скрючиваются под шерстяным одеялом и ждут, когда вещун прочтет достаточно молитв. И эта темнота шуршала как лес. Хотя Шон немного больше подружился с темнотой с тех пор, как всю ночь провел в лесу, эта ночь за стеной была отвратительной. 	Она начала шептать и сыпать холодные снежинки на него. Он был испуган, но ему удалось остаться на месте. Затем что-то поползло по сапогу, вокруг лодыжки, что-то скользкое шмыгнуло вдоль позвоночника: ведьмовские проделки и призраки. В этой темноте, по всей вероятности, не было ничего кроме него. Всю силу воли он направил на то, чтобы стоять тихо. 	Через некоторое время неясное ощущения и шепот прекратились, и Шон подумал, что, по крайней мере, эту битву он выиграл. Секундой позже вспыхнул свет, от которого стало больно глазам, и всетаки он был желанным. Шон находился один в каменной комнате. Перед ним была лестница, ведущая наверх и исчезавшая из виду. Не было никакого другого выхода, кроме как подняться вверх по лестнице. Он пошел вперед и стал подниматься. 	Сто ступеней. Больше, так как он начал считать лишь примерно после двадцати, увидев, что лестница продолжается. Она окончилась каменной площадкой перед черной дверью из кованого железа. На двери висела золотая колотушка: символ Крея, как и тот, что был добавлен к рисунку на воротах кладбища: свисающий клюв и два распростертых зазубренных крыла. 	Шон не стал стучать. Он ударил ногой в дверь, она подалась и, громыхая, отползла от стены вовнутрь. 	Огромное помещение, открылось его взгляду. Оно было убрано черными драпировками и освещено дымящимися золотыми сосудами с красным пламенем, висящими в воздухе. 	Посреди него стояла девочка в зеленом, опустив голову. 	Хотя он все еще хотел с нею посчитаться, он не назвал ее по имени. 	- Так-так, девушка, - сказал он, - ты не дочь Крея, но его любимица. 	Она не посмотрела на него, но довольно гордо объявила: 	- Я наказана за то, что проявила к тебе жалость. 	- О, не надо меня жалеть! - съязвил он. Но она удивила его. 	- Как же мне не жалеть такого дурочка? - возразила она. Она плакала. Он видел следы слез на ее щеках. 	Его изумление все увеличивалось. Он запутался. Если она плакала из-за него, то должна была быть причина. 	- Где твой король? - спросил он. 	- Он стоит позади тебя. 	Шон резко обернулся, и воздух улетучился из его легких, как будто он получил страшный удар в живот. 	- Ступай дочка! - сказало создание, которое стояло так же близко, как перед этим Захидда. Шон слышал шуршание ее юбки по полу, когда она шла, но не повернулся, чтобы взглянуть на нее. Глаза его были прикованы к Крею. 	Крей был таким, каким его описал Дирн. Но одно дело выслушивать рассказ, и совсем другое - стоять от него в двух шагах. 	Он был не таким большим, как статуя в розовом зале, примерно около двух метров. Он был одет в черное и золотое, оттуда торчали длинные, одетые в перчатки, усыпанные драгоценными камнями руки. Одеяние скрывало ноги, если это были ноги. Голова была головой ворона. Масляно-блестящее жабо из перьев на шее, гладкий черный выступ лица, угольно-черный клюв. И сверкающие, как темные рубины, глаза. Это не была маска, это было живым - плоть и кровь, перья и глаза. И когда клюв открывался, оттуда вылетали человеческие слова, нечеткие, но слышимые, и вместе со словами вырывалось отвратительное зловоние. 	Одетые в перчатки руки были руками у короля. Они могли угрожать Шону ножом или веревкой. Но клюв - он мог его буквально разрубить на кусочки.

	Глава 9 	ШУTKA КРЕЯ
 	- Что скажешь? - спросил Крей. 	- Мы уже разговаривали, - сказал Шон. Больше он ничего не смог из себя выдавить, и это прозвучало грубо. 	- Да, но не так приятно, как здесь. 	Ну, нравлюсь я тебе теперь, когда ты меня увидел? Считаешь ли ты меня красивым? 	Крей начал медленно двигаться вокруг него. Он поймал себя на том, что поворачивается вокруг своей оси, чтобы все время видеть это омерзительное птичье лицо. 	- Ну, - сказал Крей, - ты можешь меня не бояться. Ты нашел дорогу в мой город, чтобы посетить меня, не так ли? Может быть, чтобы предложить мне свою службу, как какому-нибудь свиному королю из ваших убогих деревень на террасах. Или тебе рассказали, а ты не поверил, что мастер Смерть живет здесь, мастер Смерть с вороньей головой и властью? 	Шон был не в состоянии владеть собственными мыслями. Как будто Крей заковал в цепи его язык и разум. Это было больше, чем страх. Это был род инстинктивной антипатии, так как подобное существо не имело права существовать в этом мире. Но только не в мире безумия. 	- Я разочарован, - прогнусавил Крей. - Я слышал, ты слывешь бойцом, преданным своим друзьям. 	Это было ключевым словом, вернувшим Шону память. 	- Где Дирн? - спросил Шон. 	- Наконец-то! - сказал Крей. Половинки черного клюва щелкнули друг о друга, затем снова раскрылись. - Дирн заперт в глубоко спрятанной комнате. Дай мне сказать. Я готов принять тебя в мой город при условии, что ты заслужишь свое место. Ты должен быть голубоглазым героем. Ты должен бороться. Я выберу из рядов моего племени бойца. Если ты его убьешь, Дирна освободят, и вы оба станете моими сыновьями, детьми Смерти. Но если мой боец победит тебя, Дирна убьют. Боец, конечно, убьет и тебя, юный воин. Это именно борьба не на жизнь, а на смерть. 	- А если откажусь? - спросил Шон. 	Это был риторический вопрос, на который Крей лишь ответил бы: тогда Дирна убьют сразу. И правильно, это именно его ответ. 	- Считай это, - добавил он, - моей шуткой. 	- Ты... 	- Нет, нет! Не наноси оскорблений, в чем ты позже будешь раскаиваться. Теперь, когда ты снова обрел свой голос, используй его с умом. Ты единственный в своем роде. До сих пор никто из тех, кто видел нас в лесу, не уходил далеко от смерти. Тебе повезло. Поэтому я тебе сразу даю преимущество. 	Сердце не помещалось у Шона в груди, казалось, оно стучит ему в уши. 	- Ваши волшебные силы заразны, - сказал он, - и... 	- Ах, да. Дух, которым, как ты веришь, ты одержим, и который учит тебя нашему волшебству. Мой друг, по сравнению с Креем и его двором ты не более, чем младенец. Тем не менее ты можешь во время поединка извлечь немного пользы из того маленького волшебства, которым ты владеешь. 	Пот покрыл тело Шона, как вязкая роса, и его тонкая одежда приклеилась к нему. В Трясине Крея он танцевал, когда нужно было бежать, зевал, когда нужно было быть начеку. Все происходило легко, он был уверен в себе и теперь должен за это расплачиваться - так, как ему назначат! 	Стоя напротив этого мерзкого чудовища, он все еще не мог спокойно думать о Дирне или о том запутанном положении, в которое попал. 	- Ну, если у меня нет другого выбора... - сказал Шон и откашлялся. - Что я должен делать? 	- Следуй за мной, - сказал Крей. - Твой король милостив и поведет тебя. 	Из отделанной черным комнаты они вышли в черную шахту. Над пропастью была натянута латунная решетка. Крей встал на решетку, Шон последовал его примеру. Решетка медленно опускалась в шахту. 	Чудеса города не слишком впечатляли Шона. Его ярость вернулась, и он был рад этому. Когда он был в ярости, он мог забыть свой страх. Когда он был в ярости, он мог бороться и побеждать, так же, как в деревне Трома. И все точно рассчитывать. 	Они опустились на дно шахты. Железная дверь откатилась в сторону и они прошли в нее. 	За ней был коридор, в конце которого мерцал свет. В той стороне раздавался барабанный бой. Они вышли наружу. 	Они находились на балконе одной из башен дворца с лепестковой крышей, а под ними расстилался парк, в котором ночью паслись летучие лошади. Теперь он был заполнен Детьми Смерти, пестро одетыми, сверкавшими драгоценностями, кричащими и махавшими им или королю Крею. 	- Как все-таки прекрасно, когда тебя любят! - сказал Крей. Он помахал рукой, при этом его кошмарный профиль повернулся в ту и в другую сторону. - Нам лучше сойти вниз. 	И Крей прыгнул с балкона в воздух. 	После отважного прыжка он рывком выпрямился. Он грациозно падал, а шум под ним перешел в вопль восхищения. Через минуту Крей обратил свои красные глаза к Шону. 	- Ты идешь? - спросил Крей. 	Шон почувствовал, как вся кровь отлила от его лица. Он вскочил на балюстраду и бросился вниз. Одержимость на это не откликнулась. Крей лишил Шона спасительного влияния. Воздух свистел вокруг него, опьянял, и он закричал... И тут Крей поймал его. Не руками, нет, - волшебной силой. Шон висел в небе, он был спеленут властью Крея, которая опускала его на землю сантиметр за сантиметром. 	Повсюду слышался безудержный хохот, и мишенью для насмешек был Шон. 	Шутка Крея. 	Шон стоял на траве, дрожа и мрачно озираясь. По его самолюбию был нанесен болезненный удар. Сдержать раздражение было тяжело, но он должен был это сделать. Он посмотрел на лица вокруг себя, и вновь в нем вспыхнула ярость. 	Крей опять исчез; очевидно, он потерял к Шону интерес. Придворные Крея окружили Шона. Его вели по траве к деревьям. Там стоял голубой балдахин, натянутый на золотые колья. Они завели его внутрь и стали одевать, как куклу: пристегнули ремнем кольчугу из позолоченных металлических колец, затем подавали разные предметы: большой нож, скорее меч; прямоугольник из голубого лакированного металла с золотым тиснением: щит. "Голубой, как твои глаза", - прошептала одна из девушек. Он вспомнил о том, что за их вежливостью крылся страх, но сейчас страха не было или он был хорошо замаскирован. 	Они не выказывали страха, когда присутствовал Крей. Шон был запуган их королем и выставлен на посмешище. Крей сделал это достаточно хорошо. Так Шона вооружали на этот поединок и смеялись над ним, уверяя, что будут носить его цвета, чтобы воодушевить его. 	Его раздражение вылилось в глухую, клокочущую ярость, и он цеплялся за нее. Ему могли помочь только ярость и надежда завоевать свободу для Дирна. И воспоминания о Захидде и обо всех несведенных счетах. 	О присутствии Крея он попробовал забыть. Можно было думать, что не следует верить тому, что Крей говорил или обещал, а можно было предположить, что Крей был более человечным, и притом неуязвимым - во всяком случае, эти гложущие сомнения должны были подождать. 	Однако Креем было предписано ему сражаться длинным ножом с золотой рукояткой и с лакированным щитом - шутка, так сказать. 	- А вот шлем, чтобы защитить глаза и голову. 	Он уставился на шлем. В отличие от меча и щита он казался чужеродным. 	- Но тогда я буду замаскирован, как и вы, - сказал он. 	- Таким образом мы защищаем себя при поединках, - ответили ему певучими голосами. - Кому охота иметь обезображенное мечом лицо? 	Шлем был из золота и закрывал всю голову и шею. Лицо скрывалось за этим водяным зеркалом, которое они носили в лесу, и сквозь которое, как они уверяли, можно было отлично видеть. 	Он не слишком сопротивлялся, так как было бессмысленно обращать внимание на такие мелочи. Они нахлобучили шлем ему на голову и пристегнули его. Теперь перед его лицом находилось зеркало, и он прекрасно мог видеть, как они разговаривают. Напротив носа и рта находились крохотные отверстия, через которые он мог дышать и говорить, хоть это и звучало глухо и непривычно. 	Чего он меньше всего хотел, так это быть похожим на одного из них. 	Вновь затрещали барабаны. 	- Идет воин короля! - закричали придворные. 	Шон тоже посмотрел. Он не мог бы сказать, кого ожидал увидеть: гиганта или какого-то другого волшебного монстра, которым он будет, без сомнения, побежден. Вместо этого он увидел молодого человека, такого как он сам. Это был юноша со снежно-белыми волосами, который утром гулял с Шоном и Дирном по городу. Юноша, над которым они посмеялись. 	Теперь он гордо шествовал в кольчуге, и нес такой же золотой шлем под мышкой. Он неуклюже поклонился. 	- Я заранее сожалею о твоей смерти, - сказал беловолосый. 	- Я могу ответить тем же. 	- Ну, я удивляюсь твоему бахвальству. Конечно, я имею преимущества, так как привык к этому оружию. Мы регулярно занимаемся спортом с мечом и щитом. 	- Хорошо. Тогда ты проживешь немного дольше, чем я предполагал. 	И вдруг Шон подумал: "Верно, ведь я должен его убить" Мысль эта была горьким лекарством, которое он должен был проглотить. Еще ни разу в жизни он не убивал человека. А те потасовки, что он устраивал с друзьями, были бурными, но без злого умысла. 	Однако беловолосый герой Крея самоуверенно прошествовал мимо. Шон тоже было пошел, но его оттянули назад. 	- Подожди барабанного сигнала, нетерпеливый! 	Дети Смерти хихикали. 	Воин исчез среди деревьев, и все погрузилось в глухую тишину. Птицы пели, но короткими, печальными трелями. Было жарко. Деревья вокруг балдахина, да и весь парк, казалось, вибрировали в болезненном напряжении единственного, сдерживаемого всеми силами вздоха. 	Шон переминался с одной ноги на другую. Клинок в его руках стал блестящим от пота. Он проклинал их и их хихиканье; казалось, они от души наслаждались шуткой своего короля. 	Барабанный бой. Он разорвал день на две части: что прошло и что должно было случиться. И теперь он не мог пошевелиться. Он прирос к земле. "Убить его, - думал он. - Может быть, я сам умру". Однако с этой мрачной перспективой к нему вернулось его мужество, которое было так необходимо, его инстинкт выживания. Он вышел из-под балдахина и пошел между деревьями по траве парка. Дети Смерти следовали за ним по пятам. 	Поле боя было четко очерчено и он сразу увидел его. Большое зеленое поле в окружении придворных, похожее на цветочную клумбу. Оно находилось примерно в 200 метрах ниже по склону. Воин Крея уже стоял на поле и блистал в солнечном свете своими доспехами, как украшенный драгоценный жук. 	Размеренными шагами Шон двигался по полю боя к жуку, а его сердце так же размеренно ударялось в груди, трижды в каждый шаг. 	Он достиг края толпы. Что-то мягкое коснулось его руки, и он посмотрел туда. Они забрасывали его цветами, оставляя узкий проход для него, - чтобы он убил или был убит. 	Он стоял в открытом поле. Воин находился примерно в 200 метрах от него, а может быть, в 10 или 12. Все произошло слишком быстро. Шону нужно было больше времени. Чтобы вдохнуть полной грудью, подумать. Но никто бы не позволил ему этого. Воин был одет так же, как и он, только щит на его левой руке был красным. Красным, как глаза Крея. 	Шон осознал, что последние секунды растрачивает на то, что озирается и ищет Крея. Он не нашел его - да это уже и не имело смысла. И тут вновь забили барабаны. 	Солнце слепило, отражаясь в металле. Шон бросился на противника. 	Бой начался, и даже если Король Смерти отсутствовал, сама смерть, несомненно, была здесь. 	Толпа почти сразу начала кричать. Они разделились в соответствии с цветами - голубым и красным. Они заключили пари на победителя, как это делали мужчины в деревне, когда два пса бились из-за самки или кости. 	Никогда прежде он не пользовался мечом и щитом. Однако это не должно было его беспокоить. Ведь это дух, который его околдовал, сражался таким способом: меч - в правой руке, щит - на левой, и дух будет руководить им, если он отдастся ему. Дух всегда будет руководить им, если он позволит ему, действительно этого захочет и будет поддаваться. Подобно тому, как он взлетел со скал над пещерой Дирна, вызвав дух Трясины Крея. 	Меч противника ударил его. Это был плохой удар, и Шон решил, что беловолосый юноша играет с ним для увеселения толпы, опускаясь до его уровня, передразнивая неуклюжесть Шона. Ладно, он будет беречь себя. 	Шон резко ударил по ноге воина и пролетел мимо него. Теперь их разделяло метров двадцать. Он выбросил все постороннее из головы и сконцентрировался на мече и щите и на духовном противоборстве с противником. Дух должен был отвечать за то, чтобы спасти его жизнь; он хотел, чтобы Шон жил, так как он поселился в нем. Крея не было здесь, чтобы этому помешать. Ну, давай же! Быстро! Покажи мне, как! 	Воин ринулся на него. Как и прежде, Шону показалось, что бег его крови вдруг изменился. Внезапно он почувствовал щит и меч так же, как он чувствовал свои собственные руки, свое тело. Он рьяно бросился навстречу атакующему противнику. 	Шон остановил протянутый клинок краем щита, и когда тот соскользнул, рассыпая дождь искр, нанес удар. Меч царапнул кольчугу воина Крея, не повредив ее. Это было еще одно, на что он должен был обратить внимание. Лишь удар большой силы мог рассечь кольца. В ближнем бою он должен был целиться в узкую полоску оголенной шеи между шлемом и кольчугой, или в незащищенные ноги, или в более слабые кольца под руками, или в застежку вдоль позвоночника. 	Клинок воина вновь взметнулся над ним. Шон выбросил свой клинок вверх. Мечи лязгнули друг о друга, на миг скрестившись, и, звеня, разлетелись. Рука Шона загудела от этого столкновения. Вроде бы какое-то постороннее воспоминание мешало ему: подумалось, что глаза воина могли выдать его действия в бою мерцанием зрачков в момент, когда произойдет опасный или особенно замысловатый выпад. Может, для того Крей и замаскировал своего воина, чтобы скрыть предательские глаза? Но Шону показалось, несмотря на слова Крея, что придворные мужчины сражались, не маскируясь. 	Неожиданно воин Крея упал на одно колено, благодаря чему его красный щит ушел далеко вниз. Шон был недостаточно осторожен. Красный щит находился теперь в горизонтальном положении под его собственным - последовал удар снизу. Шон зашатался, беззащитно открываясь противнику, потерял равновесие, и его меч опустился. А воин бросился на него. 	Казалось, возникла огненная дуга: меч героя свистел в небе, чтобы обрушиться на уязвимое горло Шона. Голова Шона против его воли откинулась назад, и тем самым еще сильнее оголилась шея. Шатаясь, как сломанная палка, он видел над собой мерцающую, свистящую сталь, и ему казалось, что невозможно отклонить ее или увернуться. 	Но в самый последний миг инстинкт - скорее, инстинкт королевского воина из деревни, чем рыцаря - подсказал единственное движение, которое, могло его спасти. Он прекратил попытку удержать равновесие, так как меч приближался к его шее, и вместо этого неуклюже упал вниз. 	Удар меча настиг его, и он почувствовал его огненный укус, но не на горле, а на груди. Кольчуга уберегла его от гораздо худшего, чем болевой шок, от которого он лишь запыхтел. 	Он упал на траву. Хотя он был оглушен мечем и падением на землю, он нашел в себе достаточно сил, чтобы откатиться назад. Он слышал, как меч героя воткнулся в землю там, где еще мгновение назад был он. Прежде чем он снова вскочил, меч опустился в третий раз. Удача улыбалась ему недолго, и в этот раз клинок остудила кровь. 	Удар пришелся по лодыжке Шона, рана была незначительной и неглубокой, но потеря крови могла значительно ослабить его и притупить сообразительность. Теперь он должен был спешить, поскольку был раненым и каждую неиспользованную минуту как бы дарил противнику. 	Снова встав на ноги, Шон увидел меч противника, красный от крови, как и его щит. Меч качался перед его глазами туда и сюда. Качание меча предвещало следующий удар, нацеленный в грудь, и было, конечно, лишь финтом. Шон понял это. Он поднял щит вверх, как будто защищаясь от удара. Меч противника отклонился, чтобы кольнуть под поднятую руку Шона: еще одно уязвимое место. Но Шон уже отклонил свой щит в сторону, отражая удар. Когда меч грубо стукнул по выпуклости щита, Шон тоже сделал выпад, направляя клинок под поднятую руку своего врага, где были более слабые кольчужные кольца. 	Это означало бы конец боя и конец воина Крея. 	Шон не слышал шума толпы, вообще забыл о толпе. Мир сжался до размеров клочка зеленой травы, где бились два воина, один из которых должен был умереть. Но теперь шум проник в этот мир, и произошло это потому, что качество его изменилось. Это уже не было шумом толпы. Из сотен голосов, требовавших крови и смерти, выделился один единственный голос, который кричал: 	- Нет! Нет, Шоннор, НЕТ! 	Шон споткнулся и замер. Его глаза были прикованы к противнику. Нужно было оторваться лишь на краткий миг. Но именно этот миг был решающим, а крик - слишком внезапен. Черная летучая лошадь вынырнула из толпы Детей Смерти, и ее светлые подковы засверкали в воздухе. А в блестящих, как звезды, стременах стояла с протянутой рукой, будто хотела что-то бросить или схватить его девочка в зеленом, как трава платье, и кричала: 	- Нет, Шоннор! 	Что-то внутри Шона щелкнуло, как щелкает сустав, возвращаясь в правильное положение. Хотя он как бы знал, что тот этого не сделает, он обернулся к противнику, чтобы защититься от нападения. К его удивлению, герой тоже был в смущении, обескураженный криком Захидды. Прежде чем хоть какаято мысль или сомнение возникли в нем, клинок Шона, как будто сам собой двинулся вперед. Он пронзил слабую кольчугу воина ниже поднятой руки, как и было изначально задумано. 	Шон достаточно побывал на кабаньих охотах в лесу, чтобы знать, что пронзил сердце. С дрожью, полной отвращения, он почувствовал, как живая машина сломалась и ее сила потекла по мечу. 	Воин Крея рухнул в траву. Задыхаясь, Шон склонился над ним. С отвратительным чувством триумфа победителя он снял шлем своего противника и отбросил его в сторону. Сперва он подумал, что глаза изменили ему. Волосы были не белые, как он помнил, а золотого цвета, как и шлем. Помедлив, он отбросил волосы с лица. Это было лицо Дирна. И он был действительно мертв. 	Шон упал на колени. Он смотрел на воина Крея и пытался осмыслить произошедшее, изменить его. 	Он не слышал топота копыт, не волновал его и голос девочки, непрерывно повторявшей: "Торопись, торопись! Ты не можешь здесь оставаться" И вдруг Шон подумал, что ее крик был причиной того, что произошло. Он повернулся и ринулся к ней, вскочил на лошадь и лошадь взмыла в воздух сквозь ветер, поднятый крыльями. Девочка плакала. Она плакала и тогда, когда он видел ее в последний раз. 	- Я пыталась тебя остановить, помешать тебе... - лепетала она. Ему хотелось схватить и трясти ее, сделать ей больно, объяснить ей, чем обернулось ее волшебство против него. Но ничего такого он не сделал, потому что каким-то образом он уже все знал. 	Небо было широкой голубой долиной. Фантастическая скачка по ней делала нереальным все остальное. Мертвое лицо Дирна могло быть иллюзией, новой маской. 	Вдали возникла башня с разноцветными окнами, которые раскрылись при их приближении, и они влетели в круглую комнату высоко над крышами Трясины Крея. 	Захидда сказала лошади какое-то слово, и та в ответ опустила крылья и тихо стукнула копытом по ковру, покрывавшему пол. Еще одно слово стеклянным ставням - и они с щелканьем закрылись. Затем еще одно слово самой комнате - и как будто повеяло тонким, легким запахом. Волшебством, которое она создала. 	Она опустилась на пол. 	- Здесь ты некоторое время в безопасности. Я лучше других в этом городе разбираюсь в том, что касается волшебства. Но, конечно, не как Крей. - Ее слезы высохли, она собралась и тихо сказала Шону. - Крей рассказал мне, что он задумал. Шутка заключалась в том, что ты должен был бороться за свое место при его дворе, а Дирн - за свое. Но когда Крей ушел, я вдруг догадалась, что означает эта шутка. Крей отвратительный и жестокий. Ты понял, что он сделал? 	Шон, сидевший на лошади и разглядывавший ее шелковую гриву, сказал: 	- Да, я понял это. Кто-то подошел ко мне в кольчуге и без маски, а потом ушел, а я должен был ждать барабанного сигнала, прежде чем схватиться с ним. Он перед этим подходил к Дирну, и так же заставил его ждать. Дирн, как и я, был где-то спрятан, но ближе к полю боя. Он тоже не мог видеть, куда исчез воин. Я думаю, Крей рассказал Дирну, будто поймали меня и что меня освободят, если Дирн выиграет бой. Мы были замаскированы, встретившись на поле боя. Каждый из нас, естественно, считал другого тем человеком, которого только что видел. Но когда ты прокричала мое имя... 	- ... Дирнарас... Дирн... понял... трюк, - сказала Захидда. Голос ее звучал твердо и горько. - Это я сглупила. Я должна была прокричать оба ваших имени. 	- Да, - глухо сказал Шон. Он начал считать волосы в гриве лошади. И вдруг перестал. - Но ведь Дирн не мог сражаться. У него была покалечена нога... 	- О, - сказала она, вздохнув. - Мы дали ему лекарство, чтобы избавить от боли, а затем применили волшебный прибор, выпрямляющий и укорачивающий ногу, чтобы он мог прямо и проворно передвигаться. Крей даже дал Дирну преимущество. Все это я узнала от проклятых дураков из этого города. Проклятые дураки, один из которых - я. Я думала, Крей не все мне рассказал, так как предвидел, что вопреки своим намерениям я не смогу не помочь тебе. Но в конце концов я все же помогла Крею. 	- Почему он это сделал? - спросил Шон. - В наказание? 	- Да. И еще, чтобы сломать ваш дух и лишить вас мужества - кто бы из вас ни стал победителем. Конечно, он понял, что когда-нибудь вы захотите убить его. Он боялся вас. Он боялся Дирнараса. Да, Крей боялся. Но в этот раз он был проворней. Он убил твою инициативу. Теперь ты больше не сможешь напасть на Крея. Твое сомнение - лучшее оружие, которое он смог бы выковать. 	То, что она сказала, не имело смысла. Так же, как пересчитывать волосы в лошадиной гриве. Смерть Дирна настолько запала ему в душу, что никакое событие не могло вытравить мысли об этом. 	Шон соскользнул с лошади. Он стоял и смотрел на бесконечные блестящие стены комнаты. Девочка выплакала ему все свое горе, и больше ничего нельзя было поделать. 	Но Дочь Крея не оставляла его в покое. 	Откуда-то она принесла воду, промыла и перевязала раны, нанесенные рукой Дирна. Хоть что-то от Дирна останется, кроме воспоминаний. Шрам. Два шрама. На теле и в душе. Но, может быть, и ненадолго. Крей не всегда будет далеко. Шон понадобится ему. Король Смерти... И как Шон мог когдато мечтать о том, чтобы проткнуть его? 	- Нет! - сказала Захидда. - Хватит! 	Он решил, что он проговорил свои мысли вслух, и это было страшным оскорблением, которого он не мог вынести. С невнятным рычанием он ринулся на девочку, чтобы ударить ее. Но ее лицо было таким же белым и ненавидящим, как и его собственное. 	- Послушай! - закричала она ему. Она схватила его за волосы и дернула. Боль вонзилась ему в голову и почти ослепила его. - Разве ты не видишь, что я готова рисковать ради тебя? Не стыдись меня. Не стыдись самого себя. Если бы у тебя была возможность, ты бы попытался снова его убить? 	- Кого? - простонал Шон, отдирая ее руку от своих волос. 	- Кого?! Крея! Волшебника из Трясины Крея! 	Горячая красная боль в голове вновь сделала ее ясной. Нужен был толчок, чтобы разбудить его ярость и упрямство. 	- Но я не могу себе представить никакой возможности. Открой мне ее! - прошептал он. 	Она гордо вскинула подбородок, как будто сама выиграла бой. 	- Я могу.

	Глава 10 	КНИГА ЗАХИДДЫ
 	Захидда положила ладонь на то место стены, где был выгравирован цветок. Крестообразная часть стены сразу откатилась вверх вместе с цветком, и образовался люк. Захидда запустила туда руку и вынула золотой ящичек, украшенный драгоценными камнями. Этот предмет она положила перед Шоном на маленький стол. 	- Что это такое? - удивленно спросил он, ведь они говорили о том, как убить Крея, но что можно сделать этим золотым ящичком? 	- Книга, - ответила Захидда, тем самым еще больше запутав его. 	- Как может пригодиться мне книга? 	- Больше, чем ты думаешь, Шоннор! 	- Как, ведь я не умею читать? Жители деревень, если им надо было что-то сообщить, рисовали картинки. Но книг у нас никогда не было. 	Захидда наморщила лоб. Она нагнулась вперед и расстегнула пару застежек на боку книги. Подняла обложку и откинула ее назад. Между обложками лежала одна единственная белая дощечка, абсолютно пустая. 	- Хватит с меня шуток, - сказал Шон. 	- Коснись книги твоим правым указательным пальцем, - сказала Захидда. 	- И что тогда? 	- Сделай, и ты увидишь. 	- Я должен тебе поверить? 	- Собственно, больше нет никого, кому бы ты мог поверить. 	- Чья это книга? Твоя? 	- Не моя. Это книга города. Я нашла ее случайно. Она была спрятана в стене. Я часто опускала свою руку на цветок. Однажды, когда я сделала это в вечерних сумерках, стена открылась. 	Шон посмотрел ей в лицо и решил, что она не лжет, хотя она говорила странные вещи. 	Он коснулся книги так, как она его просила. 	Белая табличка перед ним ожила. По ней понеслись краски, фигуры. Шон отдернул руку назад, и табличка снова опустела. Он вновь посмотрел на девушку. От нетерпения она кусала губы и озабоченно смотрела на него. С преувеличенной осторожностью он снова положил руку на книгу. 	Вновь началось чередование форм, и он не мог ничего понять. Пока с доски к нему не обратился мужской голос. 	- Сейчас я сделаю это сообщение, - сказал голос Шону, - и я должен быть краток, так как у меня мало времени, лишь столько, сколько могут действовать мои заклинания. Моя волшебная сила теперь слаба, как это случилось со всеми нашими волшебными силами в этом городе. Мы находили удовольствие в роскоши и не развивали наши способности, растрачивая их лишь на ничего не значащие забавы и нелепые идеи. По этой-то причине пришедшее из пустыни ужасное войско и смогло нас победить; злодеи, называвшие себя племенем ворона - его изображение было начертано на их знаменах - и творившие черные дела. 	Картина на доске растворилась и изменилась. Теперь это был город, какое-то мгновение ярко блиставший в солнечном свете и вдруг исказившийся; клубы дыма окутывали его башни, а улицы охватила война. По ним маршировала армия, и над толпой, закованной в железо, с окровавленными мечами, трепетали знамена, с угольно-черным символом ворона с раскрытым клювом и с распростертыми крыльями... 	- Они такие же волшебники, как и мы, - сказал голос. - Но в то время, пока долина убаюкивала нас своей мягкостью, пустыня преподала вороньему народу свои жестокие уроки. Они учились своему искусству, испытывая голод, жадность и ненависть. Затем они устремились на запад, в этот плодородный край, напав на наш город. И их волшебная сила победила нашу. Падких на развлечения и слабых, какими мы стали, они легко победили нас мечом и колдовством. Они принесли нам поражение и смерть. 	Город лежал в молчании, грязный, со следами пожаров, и убитые валялись на улицах и в парках под деревьями. 	- Они хотели всех нас убить. Всех, кого могли поймать. Они охотились на нас. На меня тоже охотились, и если я услышу их поступь на лестнице башни, это будет означать, что пришло мое время. Для чего же тогда я говорю все это? Потому что я верю, что Дети Смерти, погрузившись в роскошь нашего города и наслаждаясь ею, вкушая наши удовольствия и забавляясь нашими игрушками, также разрушат свои силы. В конце концов, их волшебные способности уменьшатся, пока совсем не ослабеют, как это стало с нами, и им придется хуже, потому, что их злобная сила иссякнет быстрее, чем наше невинное благодушие. Есть и вторая причина для этого сообщения. Я знаю, что некоторые жители моего города сумели убежать. Где теперь они бродят? Они ушли далеко на восток за реку и лес, так далеко, как только возможно. Они создадут новые поселения в пещерах и на холмах у большой скалистой стены, окаймляющей западную долину. Вороний народ, наслаждающийся здесь роскошью и комфортом, недолго будет их преследовать. После того, как они покинули пустыню, город очень быстро размягчит их каменную твердость. Но что можно ожидать от наших беглецов, принужденных создавать новую жизнь в диких холмах? Их слабые силы найдут там применения. Как только они растратят сокровища своего волшебного города, так заботившегося об их благополучии, они, конечно, снова впадут в дикость. Наверняка они все забудут. Все, что останется в их воспоминаниях от этого города - что оттуда их выгнала война, что там их ждет смерть и что они когда-нибудь туда вернутся. Они будут считать его местом смерти, но не своим собственным. Местом с плохим предзнаменованием. На доске появилось несколько убогих хижин, перед дверями которых горели дымные костры. Мужчины в кожаных брюках и женщины в грубо раскрашенных одеждах бродили вокруг. С презрением взглядывая на восток, они быстро отводили глаза и рычали, как собаки. 	- И все же. Такая жизнь вновь сделает их твердыми, грубыми и яростными, так же, как пустыня выковала вороний народ. Они будут желать лучшего, будут о нем мечтать, и я верю, что их силы, которые в сытости стали слабыми, в труде и нужде вновь возрастут, даже если они все забыли. И я также не верю, что дети волшебников когда-нибудь полностью забудут свое наследие. В недрах их памяти, в глубине надежно останется тень воспоминаний. Может быть, даже случится так, что они будут бояться своего наследия как проклятия, поскольку оно будет неуместным в их жалкой жизни. Но
 все-таки это сохранится и, если получит какой-то толчок, то может вновь заблистать, как блестит извлеченное из илистого ручья золото. И тогда они могли бы без страха вернуться назад и вырвать свой город из лап завоевателей. Тогда он недолго будет оставаться вороньим гнездом, кладбищем, а вновь станет тем, чем был до сегодняшнего дня: Садом короля - Мор-конза Шоннор. 	Фигуры на доске исчезли. 	- Я слышу внизу шаги, они сбиты с толку моим заклинанием, - сказал голос. - Мне осталось еще лишь несколько минут. Вполне достаточно, чтобы спрятать мою книгу и запечатать замок последним заклинанием. Хватит ли столетнего запрета? Нет, вороний народ может оставаться в силе и дольше. Тогда 300 лет! А потом... я надеюсь на то, что рука, покоящаяся на цветке, принадлежит комунибудь из моего народа. Или другу. 	Пелена на доске разошлась, как круги на воде в ручье. Возникло лицо мужчины, бледное, искаженное, но гордое и упрямое. 	- Итак, ты, кто слышал меня и видел мои картины, закрепленные здесь волшебством, будь мне и моим потомкам другом. 	Его волосы были золотыми, как у Дирна. А глаза - такими же, как глаза Шона: голубыми. Затем он закрыл веки и картина растаяла, а доска стала пустой и безмолвной, как вначале. 	Захидда протянула Шону серебряный кубок с вином. 	- Пей! - сказала она. Ему вспомнилась их первая встреча в лесу. Тогда с ее губ слетело: "Давайте возьмем его с собой", и остальные истерически завизжали от восторга. 	И все же он выпил. И вскоре вновь почувствовал, что у него есть тело, кости и кровь, а в груди вместо белесого тумана - сердце. 	Девушка вновь мягко обратилась к нему. Очевидно, ей тоже вспомнился лес. 	- Накануне той ночи, когда я скакала по лесу по ту сторону реки, я положила руку на выгравированный цветок, стена открылась, и я нашла книгу. Когда я коснулась ее, она заговорила, рассказав мне то же, что и тебе. Когда бы я ее ни коснулась, она говорит те же слова и показывает те же картины. Я не понимала этого. Но я испугалась, и это означало, что какая-то частичка меня поняла это. Так я и ускакала. Некоторые из нас скачут по лесу каждую ночь. Это традиция в Трясине Крея. Наш король вдохновляет нас на это. Если какие-нибудь варвары из деревень в западной части долины отваживаются остаться ночью в лесу, мы должны унизить их. Потом с ними что-то происходит, и их собственные родственники казнят их. Огромное наслаждение... У Крея много таких забав, как эта. Например, никто в этом городе не должен жить дольше 25 лет. Еще недавно он позволял своим людям жить до 35 лет - мой отец был одним из них. В его 35-й день рождения Крей вызвал его к себе и дал хрустальный кубок, наполненный ядом. Мой отец покорно проглотил яд и умер. Тогда мне было 6 лет. Теперь мне 16. Но ужас с тех пор сидит во мне. Другие сыновья и дочери Крея совсем не такие. Они переносят все подобно овцам, повинующимся своему пастуху. Но я с тех пор ненавижу Крея, и моя ненависть, кажется, придает мне волшебную силу или развивает способность воспринимать волшебство города. Потому что волшебен город, а не мы. Волшебник здесь только Крей. Он правит нашей расой 300 лет. Возможно ли это? Да, я верю, что это так. Но почему-то он всегда держал меня возле себя, поступал так, как будто я его любимица, и благодаря этой близости мне стало кое-что понятно, хотя я никогда не отваживалась показать это. Крей чувствует приближение смерти. Поэтому он поставил в зале бессмертную богоподобную статую - памятник самому себе. И он не хочет, чтобы хоть ктонибудь из нас пережил его. Мы должны принять яд, каждый из нас, когда ему исполнится 25 лет. И мы должны... не можем рожать детей. Он наложил на нас это проклятье. 	Она замолчала и посмотрела на Шона. 	- Ты должна мне все рассказать, - сказал Шон. Он был оглушен, но какая-то часть его мозга работала, искала. 	- Мне немного осталось рассказать тебе, - сказала Захидда. - Я нашла книгу и прослушала ее. Конечно, я держала это в тайне. Я поскакала в лес, и шары прокричали нам, что они обнаружили юношу. Мы преследовали тебя. Твои глаза оказались голубыми, как глаза мужчины на картине. Я помчалась обратно в город. Я начала все понимать, и меня обуял жуткий страх. Мы не имели никакого права на это место, благами которого едва умели пользоваться и слишком безоглядно наслаждались. Да, волшебник, который создал книгу, был мудр. Все силы, которыми мы обладали, покинули нас. Лишь Крей еще имеет силу, но он всем ненавистен и скоро умрет. 	- А я? - очень тихо спросил Шон. - Я и мой народ? 	- Вы - потомки волшебников, которые раньше правили городом, потомки тех, кого выгнала армия Крея. И все происходит так, как предсказал ваш предок-волшебник. 	- Это действительно так? Правда, что мы дикие. Правда, что мы боимся сил, которые так или иначе возвращаются к нам, когда мы в лесу вспоминаем о подобных вам. Мы верим, что мы заколдованы духами. Одержимые. Хотя это всего лишь наша собственная волшебная кровь, которая волнуется в нас, воспоминание нашей расы. Спящая сила, которая передалась нам и которая проснулась от взгляда на драгоценные камни и крылья наших врагов из Трясины. Однако... мы слишком мало владеем этой силой. Сильна ли она так же, как и ваша? 	- Да, - выдохнула Захидда. - По тому, как ты об этом говоришь, я узнаю твою силу. Ты должен снова научиться владеть ей, вот и все. 	- Нет, - сказал он, тряся головой. - Я и наполовину не уверен в том, что говорю. Я вспоминаю о том, как летел над лесом, однако... 	Кубок с вином выпал из его руки, и красное, как кровь, вино разлилось по ковру, на который 300 лет тому назад, видимо, действительно пролилась кровь. Виновата в этом была Захидда, схватившая Шона за запястье. 	- Власть летать! - воскликнула она. Она смеялась. - Не один Крей может летать. 	- Я видел, как он это делает, - возразил Шон. - С балкона в раскинувшийся под ним парк. Он летел и кричал мне, чтобы я следовал за ним, и я сломал бы себе шею, если бы он не поймал меня волшебной силой. 	- Вовсе он тебя не ловил. Ты сам себя спас. Чтобы произвести впечатление на своих Детей, он регулярно бросается вниз с этого балкона. С помощью волшебного пояса, который он носит под одеждой, и заколдованной, тонкой, как нить, веревки, которая опускает его вниз и после приземления по его приказу растворяется. Он стар и почти ничего не весит. И кто, как ты думаешь, мой Шоннор, держит рукоятку системы блоков, с благодаря которой он так элегантно парит? Я! 	Она вновь засмеялась. Шон, не знавший, радоваться ему или огорчаться, тоже засмеялся. 	Они стояли, смеясь и держась за руки, а к ним уже входила Смерть. 	Дверь в круглой стене исчезла, скользнув в сторону. Воздух стал душным. Волшебство Захидды иссякло. 	Всюду господствовал Крей - одетый в черное, птицеголовый, один. Непобедимый. 	Любые силы, любая уверенность таяли перед ним, как пламя свечи. Он был убийцей расы волшебников. Ему было 300 лет, а может, и больше. Сырой и холодный тухлый ветер, веющий из могилы. 	- Сын и Дочь, - сказал Крей, - мне жаль, но я должен вам сообщить, что тайные заговоры не пользуются моим одобрением, - отверстие, из которого вылетало карканье захлопнулось и вновь открылось. - Между тем созерцание трупа твоего друга, которого ты сам зарубил, Шон, - редкостное наслаждение. 	Горький привкус появился у Шона во рту. Однако, он беспечно произнес: 	- Это все из-за страха, который ты испытал. Считал нас безвредными в нашем невежестве там, на западе, пока мы убивали собственных людей. Но мы поумнели, и тогда Дирнарас и я проникли в твою крепость. 	Клюв Крея на какую-то долю секунды отвис. 	Шон посмотрел на Захидду. Он употребил древний вариант имени Дирна, но, казалось, девушка не жалела об этом. Лицо ее открыто выражало ненависть, когда она смотрела на Крея. 	- Захидда - предательница, - заметил Крей. - Но мы все были так осторожны, что не называли наших имен. Что она еще выдала? 	- Все, что я знала, - сказала Захидда. 	- Ну, тогда, - сказал Крей, - прошу прощения, но вы оба должны умереть. 	Довольно холодно Шон думал: какие бы силы ни просыпались в моем народе, в конце концов они не могли себя спасти и умирали, когда их забивали камнями. И все же, казалось, угроза смерти разбудила в Дирне эту силу, и она держала его, когда мы летели высоко над скалами. Тем не менее позже он упал... Но я сам себя спас при падении с балкона - хотя, может, и не стоило это делать... 	Запутавшись и не зная, что ему считать правдой, он не оказывал Крею сопротивления, но и не покорялся ему. 	Крей взмахнул в воздухе руками в перчатках, и между ними возник искрящийся блеск: огненный меч. 	Захидда тяжело дышала. Видимо, она тоже погибает. Она вручила свою судьбу в руки Шона, как будто он мог ее защитить. А может быть, ей было все равно. Она была гордая, как волшебник в книге. 	И вдруг она начала говорить, как будто Крея не было здесь. 	- Шоннор! Я поняла еще одну вещь. Человек из книги голубоглазый, а имя города - Сад короля: МорКонза-Шоннор. Шоннор означает "король". Понимаешь, твоих родителей побудило выбрать это имя воспоминание о волшебстве или что там от него осталось. У тебя голубые глаза: признак их королей, Шоннор. Их короля. 	Крей поднял меч, сверкающую молнию. Его конец вонзился в потолок, и оттуда сразу брызнуло пламя. 	Теперь меч падал сверху на обоих, на девушку и на юношу. 	- Шоннор! - закричала девушка. 	Казалось, крик пронзил три столетия. Это был крик десятков тысяч, убитых на улицах города, крик короля-волшебника, прятавшего свое послание в ожидании меченосцев врага. Это был крик Дирна и того, кем он мог бы стать, если бы не пал жертвой потехи. Крик, на который не хватило времени у сорвавшегося Нема. Крик всех одержимых, которых уничтожали за то, что они обрели мудрость. 	Это был крик правды, восставшей против лжи. Жизни, восставшей против смерти. Но крик оказался не бесплотным. Он закружился вокруг девушки и юноши. Он превратился в огненную изгородь, на которую обрушился пылающий меч Крея... и взорвался молниями, громом и глухим содроганием борющихся сил. 	Крей дрожал, судорожно хватаясь за пустоту и медленно превращаясь. Он был уже без меча и без головы... затем голова появилась. 	Но это была не голова ворона, а голова беспомощно улыбающейся, дряхлой, съежившейся куклы, почти череп мертвеца. От него веяло смрадом сгнившей души, причем он исходил именно изнутри. Вырвавшись наружу, мерзость оказалась безоружной, немой и уязвимой. Голова покатилась вниз и ударилась об пол. 	Король Смерти был мертв. Сраженный неожиданностью и волшебником 17 лет отроду. 	- Что с остальными в городе? 	- Они овцы, я уже говорила. Новый пастух будет казаться им таким же хорошим, как старый. Они позволят вести себя каждому, кто продемонстрирует им свою силу. 	- Дирнараса надо похоронить по-королевски. Так хочу я, хотя он бы счел это ненужным. 	- Надгробный памятник из мрамора под зелеными деревьями. Но есть идея получше: назови в его честь своего сына. 	- Сына? Ни одна женщина не может этого знать. Кроме того, ведь есть проклятье Крея. 	- Оно исчезло вместе с Креем. А что касается знания... Не забывай, что я почти волшебница.

	Глава 11 	ВОЗВРАЩЕНИЯ КОРОЛЯ
 	На вершине своей волшебной власти племя Крея вывело летучих лошадей с вороньими крыльями, так как сами они летать не могли. Но волшебник, который умел летать по небу, не отказался прокатиться на великолепном верховом звере из Мор-Конза-Шоннор. 	Путь на запад верхом на лошади был коротким. Изумрудно-зеленый внизу, сапфировый вверху - таким проносился мимо мир. На севере громоздились облака над приземистыми горами. На юге и западе округлость скалистой стены образовывала в утреннем солнечном свете серо-золотистое кольцо. Для человека на летящей лошади местность по ту сторону скалы вовсе не была недоступной. Но это приключение он оставит для другого утра. Сегодня же был день возвращения. Возвращения Шоннора в деревню Трома, в Еловую Рощу. 	Он пустил лошадь пониже, достигнув последних террас. Внизу он видел фруктовые сады, которые с этой высоты казались манящими, и точки между деревьями работников. Он слышал неясные крики, видел испуганные жесты: они показывали вверх. Они принимали его за орла. Или молились, чтобы это не оказалось ничем иным. Теперь он различал темные ели и белый ручей и дальше внизу лоскутное одеяло из огороженных полей, пастбищ и хижин. Дым костров струился в воздухе. Аромат овсяной каши, хлеба, горящих дров и еловых шишек достигал его. Некоторое время он лениво кружил над деревней. Это было вызвано не жестокостью и не насмешкой и даже не желанием рассчитаться с ними за задуманную расправу. Скорее он делал это, чтобы снова поближе познакомиться с деревней, по крайней мере, с ее видом сверху. Три месяца прошли в городе, а ему казалось, что три года. Сад Короля с его чудесами, которые нужно было постигать, с его послушными жителями, с мраморной могилой, скрывавшей друга, и дворцом, в котором осталась молодая жена, обещавшая ему к весне следующего года подарить ребенка. Город стал его родным домом, а Еловая Роща - чужим местом. 	По земле носились фигуры. Они стекались друг к другу, как сироп, наливаемый в котел. Они кричали и размахивали руками. И тут показался еще один: Тром, смотрящий вверх. Вслед за ним еще один, увешанный кабаньими клыками, бесстрастно спокойный: вещун Кай. 	В Мор-Конзе был момент, весьма похожий на этот. Когда Шоннор вытащил из башни труп Крея. Но Захидда была права: племя Крея совершенно разучилось думать самостоятельно. Они были подобны воронам, отказавшимся покидать удобную кормушку, когда Шон расковал их в зеленом дворе. Пара угроз, несколько обещаний и демонстрация еще нетвердой, едва оперившейся будущей силы дали блестящие результаты. Они были рады, что их спасли от Крея. Его низость на фоне их непротивления казалась еще более мерзкой. Шоннор даже не размышлял, отдавая этих полусумасшедших на три месяца в руки своей жены. Захидда, мнимая любимица Крея, обладала множеством способностей и всегда пользовалась авторитетом. Шоннор вспомнил, как в первую ночь в лесу его, видимо, хотели привязать между лошадьми и растерзать насмерть, если бы она не вмешалась и не остановила их. 	Шум на земле между тем перешел в суматоху. Шоннор заставил лошадь пикировать. Она скользила над деревьями, над крышами, над головами, и жители деревни разбегались в разные стороны, ища защиты. Мягко, как перо, лошадь и всадник приземлились возле большого пустотелого барабанного камня в середине деревни. 	Шон представил себе, не без сарказма, как они оба выглядели. Одержимый Шон, одетый в расшитые шелка Трясины Крея, весь в драгоценностях, с волосами, окрашенными по моде Детей Смерти в золотистый цвет, сидящий на вороной лошади, из гривы которой капают жемчужины, а сложенные назад крылья покрывают его, как накидка из перьев. 	Никто не подошел к нему. Никто даже не двинулся. Некоторые устремились в свои дома или укрылись за ними, или скрючились за дождевыми бочками и поленницами. Те же, кто остался, в ужасе таращились на него. Это было смешно. И очень печально, очень горько. 	Затем кто-то пошевелился. Это был Кай-вещун. Он мог бы поступить, как и остальные, но он был смел и пытался защитить тех, кто был под его покровительством. Бряцая цепочками с клыками, он пошел к Шоннору и остановился метрах в трех от него. Воздев к небу руки, он швырнул в него страшный монолог. Без сомнения, он должен был подействовать и превратить хоть мертвого, хоть живого человека в пыль, или в худшем случае, заставить его бежать. Шон просто подождал, пока у Кая прервется дыхание и иссякнут слова. 	- Кайем, - сказал Шоннор, так как это было полное имя Кая в городе, - я не мертвый и приехал сюда не для того, чтобы причинить вам страдания. 	- Ты одержим злом, - прорычал Кай. 	- Нет, вовсе нет, я надеюсь лишь, что, взглянув правде в глаза, вы освободите ваши души, как моя освободилась в лесу. 	- Уходи! - сказал Кай. 	- Еще рано, - Шон оглянулся. 	Все глаза, смотрящие на него или скрытые, были направлены на него. Но не было никаких признаков, что хоть что-то всплыло на поверхность их памяти. Тут Шон ощутил легкий удар в руку. Лошадь дернулась, Шоннор посмотрел вниз и заметил маленький камень, лежавший в траве. А поодаль он увидел человека, который его бросил. Наул, его отец. 	Когда он встретился глазами с отцом, внутри Шона как будто открылась бездна. Он должен был говорить, невзирая на это, но чувствовал, что его слова никогда не достигнут человека с каменным лицом, который держал в руках камни. 	- Наулос, отец. Ты тоже боишься? 	- Ты не мой сын. У тебя фигура моего сына, его тело. Но ты не мой мальчик. 	Позади человека стояла женщина в дымчатой тени хижины. Желтых абрикосов не было возле ее стены, исчезла и бронзовая игла из ее волос, и красота ее померкла. 	- Ати, - сказал Шоннор, но она лишь опустила веки. Она закрыла руками рот, в знакомым жестом, которым заперла горе в себе. 	Болезненное чувство, разраставшееся в груди Шона, стало невыносимым. Он резко сказал: 	- Наулос и Атива! Вы можете больше не беспокоиться на мой счет. И ты тоже, Стекар. И ты не волнуйся, Кайем, твой сын Лортен, где он там скрывается. И ты тоже, король-предводитель хижин, Тромеро: я пришел не для того, чтобы требовать твою корону. Я уйду, и вы можете последовать за мной, если вспомните о вашем городе. Или оставайтесь с вашими овцами на склонах, если вы ничего не вспомните. 	Шоннор коснулся шеи лошади, но потом остановил ее и вернулся назад. 	- Еще один вопрос! - прокричал он, уже ни на кого не глядя. - Мой брат Джоф. Вы убили его вместо меня? 	Сперва он подумал, что ему никто не ответит. Но, наконец, ответил Кай, чтобы окончательно от него отделаться. 	- Джоф в твоем распоряжении, Ускользнувший-от-Смерти. Он жив. Ищи его в степи! 	Впервые Шон вздохнул свободно, подумав о нем. 	Вместо того чтобы дать знак лошади лететь, он пустил ее галопом прямо через разбегающихся жителей деревни, а потом повернул на тропу между хижинами в сторону степи. 	Он нашел хижину за час до полудня. Она стояла среди высокой травы в тени трех больших деревьев: их корни оплетали хижину, чтобы осенние ветра не разнесли ее. 	Возле нее горел огонь, девушка что-то варила. Там же скоблил шкуру косули человек с темной бородой. Этот человек был Джоф. 	Оба были погружены в свою деятельность. Но когда лошадь спрыгнула со склона, они оба уставились на него, и Шон мог видеть, как их глаза стали большими, а лепешки на решетке начали обугливаться. Метрах в двух от них он приземлился и пустил лошадь пастись. Напрягшись, он шел дальше, готовый встретить их резкими словами или даже кулаками. Снова Джоф задел его, как и раньше. 	С рычанием Джоф вскочил и бросился к нему. Не думая о том, дух ли Шоннор, демон или дьявол. Он стал задавать вопросы лишь после того, как обнял его и долго тряс, извергая непонятные звуки - то ли радости, то ли ярости. 	- Ты жив! - наконец закричал Джоф. 	- Да. Но нельзя сказать, что ты много приобрел, большой брат. 	- Есть небольшое приобретение. Жена. 	- Кто же оказался таким глупым? 	- Ирра, - сказал Джоф, ухмыляясь и продолжая трясти Шоннора. 	Шоннор посмотрел через плечо Джофа на Ирру. Она улыбалась, поскольку улыбался Джоф, почти уже готовая успокоиться. 	- Привет, Ирра! Он не заслужил тебя, девочка. Если лепешки сгорят, он должен будет их съесть. 	Ирра вскрикнула и сбросила лепешки в траву. Слишком поздно. 	Они сидели с кувшином травяного пива на мху перед хижиной. 	Обмен новостями шел вполне непринужденно. Шоннор рассказал о Мор-Конзе и был весьма удивлен, как спокойно принял это Джоф. Джоф кивал и качал головой, выражал возбуждение и радость, - и только. 	Наконец, Шоннор сказал: 	- Ты сумасшедший. Как ты можешь все так воспринимать, если деревня от страха сошла с ума? 	Джоф дернул плечом. Он обнял рукой Ирру, которая теперь открыто улыбалась. И вдруг Шон понял цену простоты. Быстрый в гневе, но так же легко успокаивающийся, не просчитывающий события, скупой в мелочах и обладающий здравым смыслом, отметающий в сторону все опасности и трудности. Открытый, как окно для ветра и солнечного света. 	- Теперь ты рассказывай, - сказал Шоннор. 	- Рассказывать-то нечего. Кай испытал меня. Я не знал названий металлов или чего-нибудь опасного в этом роде. Однако Кай изгнал меня, за то, что я спас тебя от казни. И Иррау. Моя Ирра разделила со мной мое изгнание. 	Ирра сияла. Она спросила из-под прикрытия гигантской руки Джофа: 	- Ты можешь сказать, как звучит имя Джофа по-городскому? 	- Джоффрид, - ответил Шон. - А твое имя - Ирралия. 	- Ирр-арл-ия! - горланил Джоф. - Мне нравится. 	- Джоффрид, - сказала Ирра. - Мой муж - Джоффрид. 	- Лортен ушел в Джетуробрюк, - сказал Джоффрид. Он медлил, ожидая реакции. - Ты говоришь, что это городские варианты Лорта и Джетта? - спросил он. 	- Нет, Джоффрид, ничего подобного я не говорил. 	Какое-то время все смотрели в огонь. 	- Эту хижину, - сказал Шоннор, - ты, наверное, строил, когда был пьян. Пристанище в МорКоизе за рекой лучше. 	Они дружно встали и неторопливо пошли к пасшемуся летучему зверю. 	- Могут ли на этой лошади скакать трое? - соображал Джоффрид. 	- Лошади? - переспросил Шоннор. 	Ирралия засмеялась. Она гладила шелковую гриву. 	- Жемчуг, - сказала она. 	- Жемчуг? - спросил Шон одними губами. 	- И золотая уздечка с бахромой, - сказала Ирралия. - И стремена из серебра.
 Танит Ли После гильотины
 	Многие люди поднимались на эшафот с пением марсельезы. Или с криками. Или в слезах. Или... 	Так было и с этими тремя. В общем, умирая, они много шумели. А четвертая, женщина, шла спокойно, тихо. В подвенечном платье. Тому была причина. Впрочем, всему остальному - тоже. 	Умирать, когда ты к этому не готов, - что может быть хуже? Умирать, когда ты относительно молод, когда в твоих планах столько важных дел... Терять весну и надежду, и тех, кто тебя любит, и кого любишь ты. Разве это не оправдывает смятение приговоренных? Впрочем, знаменитый Д'Антуан по прозвищу Лев на пути к гильотине больше помалкивал. Он рычал в зале суда и ничего этим не добился, только себе навредил. Для закона он уже был немым, как и трое остальных. Речи Д'Антуана, его голос, само его присутствие вселяли ужас во врагов. Свои тоже не питали к нему особой приязни. И не заступились. 	По брусчатке громыхали тамбрилы (средства передвижения, прочно вошедшие тогда в парижский быт). Лев лишь изредка начинал рычать или трясся от горького смеха всем своим огромным телом. Д'Антуан, дородный, царственный, красноречивый, лукавый, неверующий. 	- Я оставил дела в беспорядке, - заявил он, когда ему вынесли приговор. Для себя он ничего не ждал, кроме смерти. Отсюда эта горечь и смирение с судьбой. Д'Антуан знал, что в мире живых он оставил яркий след. "Покажи толпе мою голову, - скажет он палачу. - Она того стоит". 	Не будем с этим спорить. 	Пел Герес, которого везли на том же тамбриле. Пел весело, беспечно. До него обреченные на смерть тоже горланили песни, чтобы хоть отчасти скрыть смятение и ужас. Но Герес не выглядел ни подавленным, ни испуганным. Сейчас ему как нельзя более подходило имя, составленное из слов герой и Эрос. Образ любовника и рыцаря - вот первое, что приходит на ум, когда это слышишь. 	Он был одним из красивейших мужчин той эпохи, имел все, о чем может желать человек в час его публичной казни: красоту, изысканность, остроумие, хладнокровие. За недолгую свою карьеру он успел причаститься большинству современных пороков. Он побывал в постелях у принцесс и даже, по слухам, у одного-двух принцев. Аристократ до мозга костей, он знал, как полагается встречать смерть. Он пел, не фальшивя. Для ревущей черни он был холоден и замкнут, для друзей - безмятежен и добр. У подножия эшафота он поцеловал их на прощание и первым взобрался по лестнице, чтобы показать, как легко настоящий мужчина принимает смерть и как скоро все будет кончено. Право, стоило ли парижанам устраивать целый спектакль из подобного пустяка? Он был безупречен. 	Дело было еще и в том, что в сердце этого писаного красавца пустил корни росток католической веры и увядать он не желал. В глубине беспечного, легкомысленного разума созрела уверенность, что впереди - ад. Стоит ли горевать из-за потери красивой головы, стоит ли закатывать истерику, если тебя ждут вечные муки в преисподней? 	И чем больше Герое думал об этом, тем лучше держался. Давайте же и мы полюбуемся им минутку-другую. 	Третьего из мужчин, трясшихся на передней повозке, звали Люсьен. Вовсе не такими хотелось бы нам видеть себя в день нашей публичной казни. Казалось невероятным, что человек способен так бояться. Как утверждали тактичные и снисходительные биографы, Люсьена "не без труда убедили покинуть тюрьму и сесть в тамбрил". Он весь дрожал, глаза были красны от слез. Только мужественный облик едущего рядом Льва помогал ему сидеть прямо. Когда на повозку нажала вонючая орущая толпа, гнев и страх перемешались, и Люсьен, вместо того чтобы запеть, закричал. Чернь пришла в неистовство, осыпала его оскорблениями, а он вопил в ответ. Рядом с красавцем Геросом и могучим Д'Антуаном он выглядел уродцем - исхудавший в тюрьме, бледный, почти обезумевший, он рвал на себе рубашку, тщась бежать от неизбежного, взывая к оглохшим по собственной воле. Он упрекал и молил, пока не сорвал голос, никогда не отличавшийся силой. Люсьен имел право упрекать. Это его искра воспламенила пороховую бочку революции. Но никто его не слушал. Что бы он ни выкрикивал, подразумевалось одно: вспомните, чем вы мне обязаны! Это я дал вам свободу! Короче: "Пощадите"! 	Это было забавно, но, разумеется, не могло убедить голодные немытые массы, которых кровавые пиршества уже превратили в вампиров. 	Жене Люсьена, которую он обожал и боготворил, предстояло ехать к гильотине этим же путем. Разумеется, он молил пощадить и ее. И разумеется, тщетно. 	Конечно, не больно-то приятно смотреть, как он празднует труса. С прискорбием скажем, что вопли не довели Люсьена до добра. Вернее, его не довели до добра статьи и памфлеты с дерзкими рассуждениями и неосторожными выпадами. 	Между прочим, в своих статьях он касался и темы потусторонней жизни, писал, что верит в "загробное бытие". Он и правда верил, если только это слово применимо здесь в его привычном значении. Время от времени он задумывался, гадал, что же кроется там, "за чертой" В тюрьме он много читал и убеждал себя, что душа - его душа - бессмертна. 	Но давайте ненадолго оставим Люсьена и приглядимся к созданию гораздо более привлекательному - его очаровательной супруге Люсетте. 	Все-таки в Люсьене что-то было, иначе как объяснить несколько лет счастливого брака этого замухрышки и красавицы Люсетты? Между прочим, он был на десять лет старше ее. А может, у него была юная душа? Любовь - вот преступление, приведшее Люсетту на эшафот. Любовь толкнула ее на попытку спасти мужнину шею от гильотины. Она вселила тревогу в сердца его могущественных врагов. Они испугались, что беззаветная преданность этой женщины привлечет к ней силы сопротивления. Бедняжка отправилась на гильотину через несколько дней после Люсьена, Героса и Д'Антуана. Восседая в повозке, она казалась воплощением безмятежности. Люсьен мертв, говорила она, и мне больше нечего желать от жизни. Если б его не убили эти чудовища, я бы со слезами радости молила, чтобы они меня отправили в вечность вместо него. Тайна храбрости Люсетты - в том, что у нее была душа жрицы, а Люсьена она сделала своим алтарем. Она надеялась из-под гильотины улететь прямиком в его объятия. Вопреки его наклонностям - любви к музыке, драматическому тетру, лилиям на полях, - а может, благодаря им Люсетта верила в его счастливую судьбу. При всех своих недостатках Люсьен уже в раю, в этом она не сомневалась. 	Красавица в белом подвенечном платье, с коротко подстриженными пышными золотистыми волосами, непринужденно поднялась на помост и опустилась на колени. По словам очевидцев, она почти не обращала внимания на гильотину и не следила за приготовлениями палача.
 	Гильотина убивает очень быстро и, как принято считать, гуманно. Так оно или нет - кто знает? 	Существует немало легенд о том, как отсеченные головы зловеще подмигивали из корзины, а одна даже шепотом попросила воды. Гильотину обычно устанавливали под открытым небом, и, несомненно, погода влияла на это устройство. От перепадов температуры расширяются и сужаются металлические части. В иные дни она убивала на йоту медленнее, в другие - быстрее. Толпа, разумеется, этого не замечала. Следует учитывать и телосложение жертв, толстая шея предъявляет одни требования, тонкая - другие. У приговоренных сбривали длинные волосы, отрывали воротники, с них снимали шейные украшения. Выходит, даже такие мелочи способны помешать гуманной работе лезвия. Мсье Луи Капе не всегда хватало одного удара, и это наводит на размышления. Примем во внимание и нервную систему осужденного. На свете невозможно найти двух людей, абсолютно похожих друг на друга. Напрашивается предположение, что ощущения жертв под ножом гильотины так же различаются, как и отсеченные головы. 	Возьмем, к примеру, Льва. Кто возьмется утверждать, что блестящий, могучий Д'Антуан перенес усекновение головы так же, как и его товарищи по несчастью? 	Это было как удар. Удар кувалды. Но все-таки недостаточно сильный. И мелькнула ужасная мысль: ошиблись чертовы болваны! И тут картина перед глазами изменилась. Взгляд уловил корзину, пока туда падала голова, и чужие лица - уже почти забытые глаза смотрели на него, и в них застыло нетерпеливое ожидание встречи. Затем сгинул свет, и было лишь одно последнее странное ощущение. Голова лежала там, куда упала, но ей каким-то образом передавались утихающие конвульсии тела. Не это ли чувствует обезглавленная курица, бегая по двору? 	Душераздирающая мысль: сколько ж это продлится? И наконец забвение. 	Разумеется, забвение, ибо атеист Д'Антуан ни на что не рассчитывал. Для него все кончилось, угасли все ощущения. Пустота. Темнота. Даже не темнота, а... Безмолвие. Даже не безмолвие, а... Должно быть, приятно умереть и обнаружить: все кончено. 	Нечто подобнее испытал Герое, казненный чуть раньше Д'Антуана. 	Через его шею лезвие прошло легко. Аналогия с горячим ножом по маслу выглядит банальной, но она подходит лучше всего. Герое тотчас потерял сознание. Вероятно, этого он и ожидал. Когда снова открыл глаза, все казалось иным, но именно это он и надеялся увидеть. Дорога в ад выглядела нарядной, почти праздничной. Молнии - бутафорскими, и это еще слабо сказано. Вдоль тропы прыгали по камням алые огни, и вместе с ними плясали тени. Каким-то непостижимым образом у Героса возникла благодарность за все эти краски, за живописный антураж. Кое-что казалось знакомым - его существо наполнилось легким дежа вю. Внезапно к нему спланировал на крыльях летучей мыши демон в маске. Элегантный Герое безропотно двинулся навстречу неизбежным карам. 	В ярко освещенных вратах и на пустыре за ними толпились воющие, молящие, бунтующие или смело шутящие грешники. Среди них он замечал старых знакомых, и в этом, разумеется, не было ничего удивительного. Он ожидал появления Д'Антуана, ведь его должны вот-вот гильотинировать. Царственный и надменный Д'Антуан в жизни не знал предрассудков и ждал от смерти только забвения. Интересно будет увидеть его физиономию, когда он поймет, что заблуждался. Да еще, как заблуждался! 	Герое не рассчитывал вскоре увидеть Люсьена. За журналистом числился грешок-другой, и ему, конечно, не стоило уповать на торжественный прием в райских кущах, но все же в нем сохранилась невинность, вроде невинности фавна, и она, возможно, спасет его от адских котлов. 	Героса подгоняли отвратительные черти, но только возгласами. Он шагал и вскоре оказался в чем-то наподобие гостиной с широкими растворенными окнами. За ними полыхали озера и лагуны, и багровые склоны гор дышали нестерпимым жаром. Виднелись и страждущие грешники, но с такого расстояния не слишком отчетливо. Иными словами, ему открылась картина пугающая, сулящая муки, но это выглядело не откровенной угрозой, а намеком. Если бы Героса спросили, как он к этому относится, он бы признался, что одобряет. 	В гостиной за каменным столом сидел некто под вуалями, тасовал карты. Герое, при жизни любивший перекинуться в картишки, сел напротив, и без единого слова завязалась игра. 	И продлилась она как будто бы очень долго. Невероятно долго. Внезапно с Героса спало оцепенение, и появилось странное чувство, которому он даже названия не сумел подобрать. Ибо оно было даже не странным, а абсурдным. Чувство вины? Что-то вроде. И тут возникло предположение, что в этой комнате его держат неспроста, это жесточайшее наказание - ему предстоит узнать свою судьбу. Впрочем, нет, это, конечно же, ерунда. 	За окном высоко поднялось пламя, и из этого огня на Героса дикими кошачьими глазами уставился демон. Герое положил карты и пошел к черту, тот молниеносно сцапал его и вынес из комнаты. Герое бросил взгляд назад. Некто под вуалями исчез. 	Демон и Герое обменялись несколькими фразами - к вновь прибывшему грешнику обращался сам ад. Они пролетали над потоками лавы, где с воем плавали преступные души, других, прикованных к раскаленным горам, истязали различные твари. Некоторые осужденные, хрипя от жажды, ползали по берегам огненных озер. Иные трудились, подобно муравьям, - таскали на спине огромные камни. Кое-кого свежевала и пожирала нечисть. 	Герое видел причудливое смешение аллюзий, о чем-то подобном он читал в исторических трудах и классической литературе. Странное дело, все эти кошмары его не ввергали в дрожь, а, наоборот, успокаивали. 	Демон повис в воздухе напротив хитроумного изобретения. Герое пригляделся - что-то вроде качелей, вперед - назад, вперед - назад, неустанно, как маятник. Примерно в миле от Героса сиденье погружалось в огненный поток, и раздавались жуткие вопли. Вот оно возвращается. На качелях в летних платьях, сшитых по французской революционной моде, две молодые женщины, целые и невредимые, чокались бокалами с белым шипучим вином. 	Когда они приблизились, Герое заметил на сиденье свободное местечко еще для одного человека. И тут одна из девушек, блондинка, поглядела вверх и увидела его. 	- Эге! - воскликнула она. - Это же Герое! Шалунишка Герое собственной персоной! Брюнетка тоже задрала голову. 	- Спускайся, малыш! Мы припасли тебе местечко. 	Герое улыбнулся и изобразил в воздухе реверанс. Девушки были похожи, как сестры, более того, каждая объединила в себе черты всех его знакомых женщин, брюнеток и блондинок, грубых и утонченных, аристократок и плебеек. Как только он это понял, демон разжал когти. Было чувство свободного падения, а в следующий миг он оказался на качелях между девушками. Мягкие руки, теплые губы, вьющиеся волосы и отменное шампанское - о чем еще можно мечтать? 	- Пей быстрее, красавчик, скоро мы снова окажемся там. 	- В огне? - спросил Герое. Качели на мгновение задержались, а затем понеслись назад. 	- О, да, в огне. Какая боль! Какой ужас! - воскликнула девушка. 	- Но ведь это продлится лишь мгновение, - сказала ее подруга. - Привыкнешь. 	Они выпили за помин монархии и обнялись. Качели были очень широки и удобны.., почти для всего. 	Через несколько в высшей степени приятных минут спутницы вцепились в Героса с испуганными криками, и их окутало бурлящее красное пламя. Они корчились и выли от боли, а потом качели понеслись назад, и мучения оборвались. Ни ожога на коже, ни даже подпалинки на одежде. Шампанское сохранило освежающую прохладу, ни капли не испарилось. Герое обмяк между живыми и ласковыми подушками. Три секунды муки против нескольких минут блаженства - такой расклад как раз по нему. Конечно, он должен страдать. Так положено. Но едва ли можно обвинить его судей и палачей в варварской свирепости. 	Следующий раз они влетели в огонь, дружно горланя неприличную республиканскую песенку. Покорчились, повыли совсем чуть-чуть, и снова - смех, шампанское, упоительный полет...
 	Люсьен тоже мучился совсем чуть-чуть. Испытал боль, когда гильотина вонзилась в его шею. Молниеносный укол, вроде осиного жала. Вполне, надо сказать, терпимый. А затем - ощущение самого себя. Все крепнущее. Себя - но не в растущей боли, а в отчаянной борьбе. Гильотина лишила его зрения, слуха и речи, но остались другие чувства. Целую призрачную вечность лежал он, бесформенный и бесплотный, пытался вздохнуть, сглотнуть. Когда все это прошло, он попытался определить, где находится. Где-то да находится - это казалось самоочевидным. Он был слеп, глух и нем, однако убедил себя, что дышит. Дышит? Значит, случилось чудо, он спасен. Наверное, толпа ринулась ему на выручку, вынесла из-под кровавого ножа в самый последний миг. 	Но вокруг, конечно, не было никого и ничего. Он поводил руками и обнаружил только пустоту. Да и рук, собственно, не было. Значит, это случилось. Он лишился тела. Осталось только его "я". Даже в этом он не был уверен на протяжении ужасной секунды. Решительно держался за свое "я", за все, что удавалось вспомнить. Снова он боролся, и в этой борьбе ему удалось открыть глаза. Вернее будет сказать так: он прозрел. 	И увиденное нисколько не ободрило. Открылась сцена абсолютной пустоты. Ни земли, ни неба - пустыня, целиком сотканная из отсутствия вещества. И все же она казалась материальной. К примеру, если долго всматриваться, появляется иллюзорный дымный силуэт. Правда, смотреть с самого начала было не на что. Открылись иные чувства: подавленность, страх, беспомощность. Даже в самые трудные дни при жизни эти чувства не вырастали до такой степени. А хуже всего было одиночество. 	Значит, ему как-то удалось пережить смерть. Удалось ли? Очень уж слабо все это походило на жизнь. Но тут пришло на ум слово "чистилище". А есть ли он, ум? 	Люсьен поймал себя на том, что непрестанно озирается, но всюду видит одно и то же. Он искал спасительную лазейку. Бежать! Вернуться! Нет ничего дороже жизни. Возвратить ее любой ценой! Как хочется назад! Должен же быть выход... 	И когда страстное желание стало почти нестерпимым, пустыня начала заполняться толпами, красками и шумом, порожденными смятением его души. Он продвигался верхом в кавалькаде, а еще - смотрел на нее с обочины дороги. Он слышал пушечные раскаты над Парижем в день падения Бастилии. Он слышал... Но все это были лишь сны наяву. Каждая греза рассеивалась, стоило лишь напрячься. Нет, так ему не найти спасительную дверку. 	Он то рылся в пустоте, то шарил, то носился по ней. Когда же прекратил эти занятия, мысли совершенно успокоились и потекли прочь. Он боялся их потерять. Боялся потерять себя. И этот страх был страшнее всех других, страшнее даже страха смерти. 	А еще была злость. Ничего подобного Люсьен не ожидал увидеть "за чертой". Все говорило о том, что к Богу взывать не имеет смысла. Но он тем не менее попытался - разумеется, без успеха. Бог либо не существовал, либо не снисходил до него. Несколько раз возникало странное ощущение, что не Бог, а сам Люсьен обладает ключом ко всем этим загадкам. Неужели такое возможно? 	Он нахохлился посреди небытия, закутался в воспоминания, призвал на помощь образ прелестной Люсетты и всплакнул, или ему казалось, что всплакнул, по своему ребенку. Одиночество давило гробовой крышкой. И хотя казалось, что он способен различать в бесцветной пустоте человеческие силуэты, лица жены и друзей, было ясно: все это лишь игра воображения. Глупая и никчемная. 	Неужели все, что он сейчас испытывает, дано в наказание? Его душа попала не в смехотворный католический ад, а в настоящий чертог ужаса, где ему суждено блуждать веки вечные под гнетом отчаяния и одиночества, пока они не сточат без остатка его "я", как время стачивает горы. О, Люсетта...
 	Душа Люсетты, так алкавшая свободы, покинула тело едва ли не прежде, чем упало лезвие. Она слышала и ощущала удар, но - как бы с некоторого отдаления. А затем все кругом - кровавая гильотина, Париж, весь мир - метнулись вниз. Она поднялась в почти безоблачное, ярко-синее небо. Легкая, как мотылек, красивая, смеющаяся, впорхнула она в райские кущи. У нее снова были длинные волосы, а подвенечное платье не запятнано кровью. 	Кругом царила несравненная красота. Точь-в-точь как в детских грезах. На перистых облаках пролегли золотые улицы, высились ослепительные жемчужные дворцы, прогуливались статные, улыбчивые, смелые люди, всевозможные зверушки безбоязненно сновали по ступенькам и карнизам, витали птицы и добрые ангелы. Крича от восторга, она бежала по улицам и на каждом перекрестке была готова увидеть Люсьена. Наверняка он пишет статью, да так увлекся, что вряд ли заметит ее появление. 	Но она его не нашла. 	Когда бесконечный день увенчался золотым закатом, Люсетта остановилась. По бульвару шагала высокая, стройная женщина в белом наряде, и Люсетта приблизилась к ней. 	- Извините, мадам. Позвольте спросить у вас совета. 	Женщина посмотрела на нее и ласково улыбнулась. 	- Я ищу мужа. Он умер несколько дней назад и; думаю, попал сюда раньше меня. Женщина молчала, улыбалась. 	- Мадам, мне его никак не найти. 	- Вероятно, потому, что его здесь нет. 	- Но ему больше негде быть, - уверенно возразила Люсетта. 	- О, милочка, местам, где он может быть, не счесть числа. 	Люсетта нахмурилась, сверкнула прекрасными глазами. Неужели эта особа посмела предположить... 	- Где же он, по-вашему? - с вызовом спросила она. Нельзя, живя с таким пылким борцом, как Люсьен, не перенять некоторые черты его характера. 	- Ищите и обрящете, - уклончиво ответила женщина и пошла дальше. 	Люсетта посидела в портике, играя с парой белых кроликов. Рассказала им о Люсьене. О своем ребенке - бедняжка теперь один-одинешенек. Кролики терпеливо внимали и сушили ее слезы своим мехом. В конце концов Люсетта встала и пошла дальше, решив обыскать каждую улицу и парк, заглянуть во все комнаты и чуланы. Что и сделала. 	Она взбегала по лестницам, оставляла позади мосты над сапфировыми реками с россыпями плавучих цветов и стаями уток. Заходила в высокие колокольни и взирала с крыш в розовые дали, где порхали ангелы. Она не уставала. В этом мире не существовало усталости. Но в ней росли неуверенность и тревога. То и дело она обращалась к прохожим, заговорила даже с ангелом, который неподвижно стоял на колонне в нескольких футах над нею. Никто не мог ей помочь. Люсьен? Что за Люсьен? На земле Люсетта привыкла, что ее муж - знаменитость, а здесь никто о нем не слышал, и это злило и огорчало. 	Времени здесь не существовало, но все же ее поиски продлились долго. В конце концов она решила, что побывала во всех закоулках рая. 	Она отыскала ворота и вышла на облака. Повернулась спиной к чертогу вечного блаженства. Какое может быть блаженство, если рядом не будет любимого? 	Небо простиралось в бесконечность. Люсетта шла, искала, а позади меркло сияние небесного града. Как мираж.
 	На звездной равнине души не спят, хотя грезят часто. Сон нужен живым, он теряет смысл для тех, кто лишен существования. И все-таки Д'Антуан в некотором смысле ворочался во сне, а потом, как бывает, когда решаешь проснуться в нужный час, поднялся из пучины забвения к яви и, не выныривая, бессознательно, вяло спросил себя: "Что, уже пора?" Но, очевидно, время еще не настало. Он рыкнул (хотя это всего лишь метафора, Д'Антуан успел забыть свое прозвище) и снова погрузился в мягкие объятия забвения, свернулся калачиком, угнездился, исчез.
 	Демон, дежуривший у вертела с Геросом, вопросительно смотрел на свою жертву. 	- Ты не находишь все это несколько однообразным? 	- Если угодно, можем сменить пытку. 	- Ты не понимаешь сути, - сказал демон. 	- Возможно, - задумчиво произнес Герое, глядя на вилы. 	Как выяснилось, он был приговорен не только к качелям огня и сладострастия. У чертей нашлись для него пытки посерьезнее. Начались они, как ни странно, лишь когда он сам подумал, что их недостает. В чем тут дело? В голосе совести? Еще удивительнее, что самые жестокие истязания почти не доставляли ему страданий. Взять хотя бы эту. Его заживо жарили на вертеле, непрестанно поворачивая с помощью острых вил, но было нелегко все время испытывать боль. Он то и дело отвлекался. Стоит о чем-нибудь подумать, и перестаешь корчиться. Забываешь, каково на вкус страдание. И ведь не скажешь, что демоны работают спустя рукава. Вертеться над огнем - мука мученическая. И все же... 	- Извини, если я недостаточно внимателен, - сказал Герое. - Уверяю, твоей вины в этом нет. 	- Может, тут есть твоя вина? - спросил демон. 	- Несомненно. 	- Может, ты просто не на своем месте? Вращение вертела прекратилось, потускнели угли. 	- А где оно, мое место? Ума не приложу. 	- А ты попробуй, - посоветовал демон. 	Герое нахмурился - мыслимое ли дело, чтобы слуга ада любезничал с грешником? 	Спали оковы, Герое сел и осмотрелся. Ад выглядел на удивление безжизненным, тусклым, как будто остывал, и это было поистине страшно. Над холодными серыми обсидиановыми скалами вяло вились жгуты дыма, в точности как над чем-то земным, вроде горелой выпечки. Больше - никакого движения. Герое повернулся к общительному черту, но и тот исчез. Потухли адские огни, грешник остался в одиночестве. Ни друга, способного посочувствовать и поддержать, ни врага, достойного твоего вызова, ни публики, перед которой можно блеснуть красотой, манерами и остроумием. 	Так прошло много времени, и наконец ощущение дискомфорта, неудовлетворенности заставило его подняться на ноги. Он шел по отлогим серым склонам, не зная сам, что ищет. И вообще, зачем идти, если можно лететь? 	Он полетел.
 	Избавление наступило внезапно. Как будто упала гора, давившая годами на плечи. Это было прекрасно. На смену спокойствию пришли растущий интерес, волнение, предвкушение новизны. И тут Люсьен понял, что он уже не Люсьен, что он уже не он и это не играет совершенно никакой роли. И от этого открытия стало намного легче. 	Мгновенно все серое исчезло. Сгинула пустыня, а вместо нее... Нелегко описать радугу слепому от рождения, если вдобавок ты и сам слеп. Прибегнем опять к метафоре, этой волшебной палочке-выручалочке. Крошечный фибр физической материи, который несколько секунд назад был молодым человеком по имени Люсьен, пламенным революционером, первоклассным писателем, сокрушенной, раздавленной, мечущейся в ужасе жертвой гильотины, вдруг взял да катапультировался из им же самим возведенной тюрьмы в сад, напоенный солнцем, запахами цветов и птичьим щебетом. Нет, не в рай. Рай и в подметки не годился этому бескрайнему и прекрасному миру. Там были вершины и моря, ждущие своих покорителей, библиотеки - вместилища мудрости - манили отворенными дверьми. А самое отрадное - тут и там прогуливались, ведя задушевные беседы, или просто отдыхали другие люди. Они дружили и состояли в родстве, и их были тысячи, и даже тот, кто держался в одиночестве, вовсе не был одинок. Люсьен видел старых соперников, с которыми можно вволю попикироваться, и некогда любимых, которых можно обнять. И над всем этим витал дух радости и неутолимого любопытства. Конечно, это было не так. Совсем не так. Одно слово - метафора. 	Достаточно сказать, что сущность, в которую превратился в конце концов Люсьен, окунулась во все это с воплем ликования и ее встретили с радостью. А вот еще одна метафора. Представьте, что вы добровольно подверглись амнезии - абсурд, но все-таки представьте - и поверили, что вы - хранящаяся в чулане метла. Проходит время, и вы понимаете, что в существовании метлы есть свои плюсы. И если вы легко приспосабливаетесь к обстоятельствам, вам это существование начинает нравиться. Глядите: вам уже не по себе при мысли, что вы могли оказаться не метлой, а, скажем, ведерком для мусора или совком. И тут отворяется дверь чулана. То есть амнезия внезапно проходит. Теперь понимаете? 	Где-то на краю сада - метафорического сада - сущность, некогда бывшая Люсьеном, повстречала другую, некогда бывшую красавцем Геросом. Они обнялись, сказали друг другу, что все будет хорошо, и помчались открывать для себя новый мир. А тем временем поблизости - рукой подать, и при этом в недосягаемой дали, - Д'Антуан опять "заворочался во сне", что-то пробормотал и снова утонул в забвении. 	Это забвение приходило очень легко. Знай о том Люсетта, она бы, наверное, позавидовала. Бессонные странствия напоминали ей испытания Психеи. Когда-то в парке Люксембургского дворца Люсьен рассказал миф об Амуре и Психее, и с тех пор образ прекрасной эллинки прямо-таки преследовал Люсетту. Это казалось злым роком, даже кознями злой богини. Иногда Люсетте мерещилось стадо златорунных овец с ужасными зубами или казалось, будто она стоит на коленях и разбирает зерна. Потом она взбиралась с кувшином на крутой неприметный холм. Дымка скрадывала небесную синь, мир стал бесцветен, почти сер. Она тоже пришла в чистилище, хоть и не подозревала об этом. Люсетта знала, что должна наполнить водой кувшин из черной Леты. Эта вода подарит забвение, а значит, уйдет мучительное осознание своего "я". 	Только выполнив эту задачу - набрав воды, - она получит шанс найти Люсьена. 	Ей, в отличие от героини мифа, никто не мешал добраться до реки. Наклонясь к воде, Люсетта увидела свое отражение - совсем как при жизни, когда она видела себя в великом множестве зеркал. Даже в том, что некогда отражало лицо Марии-Антуанетты. И в эту секунду Люсетту охватила нестерпимая жалость ко всем обезглавленным юным красавицам, к их белой коже и сияющим под солнцем локонам. И к своему телу, к своей очаровательной головке, выброшенным, точно хлам. И в этот момент она все поняла. 	В следующий раз, подумала она. Но что будет в следующий раз? 	Кувшин скрылся в пучине. Люсетта выпрямилась, зачерпнув ладонью черной воды забвения, в последний раз с тоской подумала о своей любви и окропила уста.
 	Той, кто некогда была Люсеттой, бесплотность казалась не самым подходящим состоянием. Она была юной, но все-таки достаточно зрелой, чтобы понимать намеки. Допустим, сегодня бестелесность кажется приятной, многообещающей, но наступит день, пусть даже через несколько веков, когда она наскучит. А промежуточные состояния не идеальны, зато знакомы. 	Юная душа продвигалась вперед, или кружила, или вовсе не двигалась, и наконец повстречала сущность, ранее бывшую Люсьеном. 	Хотя они совершенно изменились, перестали быть мужчиной и женщиной, их связывали давние нежность и любовь. Но здесь помимо любви и нежности можно было найти великое множество иных уз, что и не преминули сделать наши герои. Они сошлись и всюду путешествовали вместе, соприкасаясь, как соприкасаются души... Поскольку в этом мире не существовало одиночества, размолвок и обид, не было нужды держаться друг за дружку изо всех сил, объединяться против враждебного окружения. Их окружение было милосердным, и они не отделяли себя от него. 	Как видите, в нашей истории влюбленные не соединяются на алтаре под звуки скрипки. Герои уже не смертны, и нет ни скрипок, ни алтарей. Вас огорчает и раздражает, что в царстве вселенской любви нет нужды в прочных семейных узах? Помилуйте, стоит ли на это пенять? Лучше от чистого сердца пожелаем счастья нашим друзьям, хотя слово "счастье" здесь применимо лишь в метафорическом смысле. 	А между тем где-то совсем рядом - рукой подать - ворочается с боку на бок и наконец просыпается Д'Антуан. Но это уже не Д'Антуан. Продолжительный сон в небытии - прекрасное лекарство, он, подобно губке, полностью стирает физическую личность. Однако душа, выныривая из забвения, конечно же, помнит, кем она была, и представляет, кем станет. Не остается незаконченных дел, будут еще и работа, и любовь, и весна. Но все это теперь как одежда, которую держишь в руках, а не субстанция твоего "я". Подлинное "я" абсолютно свободно. Оно выскакивает на волю с восторженным хохотом и верой в себя. Впрочем, и это не более чем метафора. 	К восторженному хохоту астрал давно привык, как привык наш мир к плачу, крикам боли и хрусту шейных позвонков под ножом гильотины.
 Танит ЛИ ЧУДОВИЩЕ
 	Страна была охвачена смутой, из Города Тысячи Куполов на Вольный Север бежали люди, объявленные вне закона. 	- Как нас там примут? - спрашивали они друг друга. Усталые, скакали изгнанники на закат по зеленой от виноградных лоз провинции и видели впереди город с изящными старыми домами и наклонными стенами. В желтом свете зари страна казалась мирной. Но они знали, что это впечатление обманчиво. 	- Мы несем с собой тревогу и беду. Если жители этих мест выслушают нас и придут на помощь, их тоже ожидает война... 	Но недаром Маристар была вольной северянкой. Она знала, чем живет ее страна, знала, что к югу, из столицы, расползается смерть... 	Один из городов Север-1 отворил ворота и гостеприимно принял беженцев, дал им пищу и вино. Горожане запалили лампады и дали несчастным возможность высказать все, что накопилось в их разбитых и опаленных гневом сердцах. 	В последние годы Город Тысячи Куполов изменился к худшему - что случилось, то случилось. Север не понаслышке знал, что такое безумие мятежа. Граждане презрели закон и отступились от религии. Теперь они добывали хлеб свой жестокостью и подлостью и возвели в ранг добродетелей грязь, лохмотья, безобразие, ибо им сказали, что все вещи созданы равными, а следовательно, и люди должны быть равными, никто не может быть лучше, чем другой, ничто не смеет противоречить замыслу природы... Поскольку уродство стало фетишем, к нему время от времени стремились привлечь внимание - например, украшая его каким-нибудь извращенным способом. 	Днем на башнях сидели, нахохлясь, вороны, а ночами по улицам текли живые реки из разжиревших на мертвечине крыс. Метрополия теперь поклонялась новой богине, непрестанно требовавшей все новых жертв. Обо всем этом изгнанники поведали в городе вольной северянки, стоя на площади, освещенной многочисленными светильниками. Собралась огромная толпа, люди теснились в окнах и на балконах, и на крышах молчаливо и сочувственно внимали горожане. Даже звезды глядели вниз. 	- Целый год мы сражались, - говорил тот, кому беглецы доверили вести рассказ. - Прибегали к законным методам, все еще признаваемым в столице... Мы не брезговали и заговорами, и ударами из-за угла. Мы стремились вернуть в наш проклятый небесами город толику здравомыслия, толику справедливости. Но проиграли и были вынуждены бежать из страха за свою жизнь. - При этих словах он закрыл лицо руками и заплакал, а толпа зароптала. 	Слово взял другой изгнанник. Он заявил, что столицей ныне правят иноземные правители-марионетки, они упиваются властью, но избегают сути самого этого слова - власть. Конечно же, они твердят, что и сами равны всем остальным. Они - злобные безумцы, колдуны. Но они сумели зачаровать все живое в городе, и людей, и зверей, и птиц. Они подчиняют своей воле мужчин и женщин, и крысы готовы растерзать в клочья любого, на кого они укажут. Вороны служат им шпионами. 	- По милости этих безжалостных чудовищ нам пришлось бросить на произвол судьбы товарищей, томившихся в черных речных казематах. Друзья нас предупредили о грозящей опасности, и мы скрылись, а им пришлось взойти на эшафот вместо нас. 	А затем изгнанники заговорили об армиях, восставших на Севере, о походе на засевший в городе подлый сброд. Любой ценой необходимо разгромить его и свергнуть гнусных магов, положить конец царству террора. 	Пусть те, кто правит в столице, - волшебники, но они - смертны. Их можно убивать. 	Беглецы упомянули некоторых тиранов, и хотя вольные северяне уже слышали многие из этих имен, они с содроганиями внимали несчастным. Особенно их возмутил рассказ о злодействах некоего Чаквоха, чья дурная слава давно разлетелась по всему свету. Говорили, что даже его письмена и речь насыщены ядом. Прочтешь написанное им - ослепнешь. Злоба, сосредоточенная в его голосе, способна была убить или свести с ума. Многие годы Чаквох страдал от страшной болезни, от него за версту веяло смрадом. Но куда опаснее была зараза, содержащаяся в его слюне. Возможно, слюна, вернее, живущие в ней паразиты, подпитывали недуг, но не решались покончить с Чаквохом. 	Незадолго до полуночи умолк последний измученный рассказчик, и тогда зашумела толпа. Вольные северяне потрясали кулаками и клялись не дать беглецов в обиду. Из толпы выскочили пылкие молодые провинциалы. 	- Мы будем вашей армией! Мы пойдем с вами! Мы не пустим в нашу страну гнус, пожравший Город Тысячи Куполов! Но как справиться с этой напастью? Скажите, что от нас требуется? 	После этого были зажжены новые светильники и початы новые бутылки вина. Предстоящую кампанию следовало обсудить. А когда в небе забрезжил рассвет, изгнанник, тот самый, что плакал, сказал сидевшему рядом горожанину: 	- Друг мой, ты не знаешь, что это за молодая женщина минуту назад стояла вон на том балконе? Сначала за ее спиной был высокий мужчина в белом, но он ушел, и с ней остался только старый слуга. Ее красота несравненна, увидишь - запомнишь на всю жизнь. 	- Судя по твоему описанию, это Маристар, - ответил горожанин. 	- Наверное, она притомилась и пошла домой отдохнуть, - проговорил беглец. Мысли его отвлеклись от справедливой войны, но вряд ли можно строго судить его за это - вольная северянка Маристар была настоящая красавица. 	Но тут в сердце изгнанника вернулись боль, гнев и надежда, и он забыл о женщине с балкона. 	Маристар, вольная северянка... Она была красавицей, это правда. Кожа белая, как дорогой лучистый мрамор. Темные лоснящиеся волосы. Черные сияющие глаза, чей взор, казалось, навсегда устремлен в дальние дали. Многие достойные женихи предлагали ей руку и сердце, но она не желала расставаться с отцом. Она ушла с площади в свой старый дом и уселась у окна, залитого рассветным багрянцем и написала отцу: 	"Прости меня. Настало время исполнить мой долг. Молодые мужчины будут сражаться, они создадут армию, которую враги разглядят издали и на которую обрушится вся мощь Города Тысячи Куполов. Но я - женщина, и в одиночку мне удастся пройти незамеченной". 	Она была скромна. Когда она шла по улицам, все оборачивались и смотрели ей вслед. Как раз этим утром, когда Маристар возвращалась домой, с крыльца соседней церкви ее провожал взором высокий мужчина в белом. 	Маристар была не только красавицей, но и провидицей. Она видела очень далеко. Пока ораторы изливали кипучий гнев, она внимала тихому голосу своей души. "Они сразятся с волшебниками, - думала Маристар. - Что, если колдуны еще до решающей битвы отправятся в мир иной? Тогда у нас будут реальные шансы победить". 	Она выбрала своей жертвой Чаквоха, самого злобного мага, по прозвищу Зверь, и самого, возможно, могущественного из великих тиранов, покоривших Город Тысячи Куполов. Она увидела внутренним взором его подлые деяния, о которых с таким негодованием поведали изгнанники. А еще увидела себя. Себя, такую красивую и чистую, рядом с ним, чудовищем, источающим яд. Абсолютные противоположности, как полюса магнита. Не потому ли их притягивает друг к другу? 	Другая бы на ее месте гляделась в зеркало и гордилась собой, но провидица Маристар, сколько себя помнила, недоумевала. Зато теперь поняла все сразу. Она - чистый сверкающий меч, выкованный для одного-единственного смертоносного удара. 	Поэтому она рано утром покинула отчий дом и город, где прожила всю жизнь, и зеленую от виноградников провинцию. Она направилась на юг и добралась до ближайшего города, оттуда - до следующего... В конце концов она села на видавшую виды черную колесницу, и та разбитыми дорогами повезла ее в Город Тысячи Куполов. 	На Маристар был неопрятный народ простолюдинки, распущенные и нечесаные волосы доставали до талии по последней столичной моде. Иногда горожанки вплетали в волосы кроваво-красный цветок, проколотый крошечным стилетом. 	Когда повозка приблизилась к городу, Маристар увидела на холмах признаки беды - выжженные и усеянные трупами поля, деревья, с чьих ветвей свисали на ярких лентах черепа, высокие, украшенные гирляндами виселицы из витого железа; на них покачивались казненные. Раз или два пастухи перегоняли отару через дорогу, и колесница останавливалась. Девушки-пастушки носили за поясами пистолеты, а одна держала в руках длинную пику с аляповатой ухмыляющейся маской вместо флюгера. Девицы тоже злобно ухмылялись, даже овцы выглядели непривычно: безобидные животные сменили свой окрас на алый и охряный, их зубы удлинились и заострились. Они не блеяли, а хрипели, булькали горлом и кашляли. Создавалось впечатление, будто они с трудом осваивают человеческую речь. 	У городской стены Маристар оказалась на закате. В меркнущем небе увидела тысячи черных куполов, бесчисленные огни и столбы дыма, поднимающиеся над адскими котлами. Куда она попала? Здесь еще хуже, чем рассказывали беглецы. Но Маристар не дрогнула. Она сознавала свою задачу, свое предназначение; она даже понимала, какая кара ее ждет. Она смирилась с неизбежным, и страх был над нею уже не властен. 	У городских ворот в повозку заглянули люди с гнилыми зубами. Они велели Маристар выйти. Одному из привратников недоставало глаза, зато он носил повязку с надписью: "Гляди! Я потерял око". Буквы были вышиты из драгоценного бисера. 	- Сестра, зачем ты приехала в наш город? В столице все вещи и люди считались равными. Жители называли друг друга братьями и сестрами, любое иное обращение каралось законом. Привратники были из Гвардии Братства, на лохмотьях они носили кроваво-красную эмблему богини Разума. 	- Я приехала, чтобы примкнуть к славным вольным женщинам вашего города, - спокойно молвила Маристар. 	Такой ответ пришелся гвардейцам по сердцу. Произвела впечатление и яркая внешность гостьи, хотя обычно красота вызывала у них презрение. 	- У тебя гладкие руки, - сказал один из привратников. - Белые, чистые, мягкие, как лебяжий пух. 	- Служа Чаквоху, я получу шрамы и прочие знаки чести, - пообещала Маристар. - Я прибыла, чтобы предложить ему себя целиком, ибо даже в безвестном городишке, где я родилась, слова его звенят набатом. Я теперь рабыня Чаквоха и скоро припаду к его священным стопам. 	Этим она окончательно расположила к себе гвардейцев. Ее пропустили беспрепятственно и даже угостили на прощание мутным, убийственным на вкус коньяком. Очевидно, имя Чаквоха здесь приравнивалось к охранной грамоте. Никто не рисковал посягнуть на его имущество. 	Маристар неторопливо шагала по улице. В узкие переулки она не сворачивала - оттуда доносились горловое бульканье и кашель и под фонарями рубиново отсвечивала шерсть. Мимо девушки не раз проносились колесницы, из домов до нее доносились пьяные возгласы. Высокие, прежде величественные здания выглядели жалко, куца ни глянь - следы междуусобицы, терзавшей город с самого начала перемен. В стенах зияли огромные бреши, оконные стекла были разбиты, двери раскрыты настежь. Их обитатели уже ни от кого не таились. И жилища их выглядели убого. Повсюду шли склоки, дебоши, даже потасовки... 	По тротуарам фланировали стройные и обрюзгшие проститутки. Из их шевелюр, похожих на вороньи гнезда, торчали перья и ножи. Встречались шайки мужчин, некоторые хватали Маристар, но она с такой уверенностью произносила имя Чаквоха, что ее тотчас отпускали. Потом к ней прицепился горбун с одним плечом выше другого. Зловонные лохмотья на его задранном плече были украшены драгоценным бисером. Услышав, что Маристар идет служить Чаквоху, горбун рассмеялся и сказал: 	- Я тоже оказываю услуги этому могущественному брату. 	На одной из улиц Маристар увидела шеренги восковых фигур. Это были посмертные изображения многочисленных жертв городских головорезов и палачей. Было и несколько статуй богини Разума. 	Маристар не дрогнула. 	Она пришла на площадь, где вовсю искрила, чадила кузница, и сказала кузнецу, что хочет купить нож. 	- Ты посмотри, что я тут плавлю, - проговорил он. - Это церковный колокол и чаши для святой воды. Из них я отолью пушечные ядра и мечи. Гляди, вот этим ножом даже паучка можно выпотрошить... Что и с тобою случится, ежели нарушишь закон. Не иначе ты, красотка, затеяла перерезать горло сопернице. Угадал? 	- Нет, - ответила Маристар. - Мне нужен нож, чтобы служить Чаквоху. 	Дерзость тотчас сменилась угодливостью. Кузнец дал нож и отказался от денег. 	Маристар прошла по каменному мосту над городской рекой. Все статуи, некогда украшавшие мост, теперь лежали грудами щебня. Перебраться через них было нелегко. В дни праздников мосты бывали почти непроходимы - на них сваливали трупы. В черной реке иногда всплывали к поверхности рыбы. Иные из рыбин на мертвечине росли как тесто на дрожжах, размером они были с собаку, а их бледные глаза светились, словно поганки в ночи. 	У реки возвышалась городская тюрьма с узкими бледными глазницами окон, похожих на очи чудовищных рыб. Тюрьма уставилась во тьму, словно искали добычу. Но и она не испугала Маристар. 	Девушка не замедляла поступи, пока за мостом ей не преградил путь высокий мужчина в белом. Впрочем, он тотчас сошел с дороги и исчез. Потом Маристар шагала по длинной неосвещенной набережной, слушая шорохи и писк крыс, иногда замечая блеск голодных хищных глаз. Но и здесь достаточно было прошептать: 	- Чаквох. 	Она знала, что и крысы ее не тронут. 	Не было необходимости расспрашивать прохожих - заблудиться Маристар не могла. Изгнанники подробно описали обитель колдунов. Она легко нашла дом Чаквоха. Высоченный, он грозно нависал над обветшалыми соседними зданиями, где жили только суетливые крысы. Над непропорционально большими для этого строения дымовыми трубами вился пар, растекался в беззвездной ночи. Тускло сияло лишь одно оконце под самой кровлей. "Должно быть, это его рабочий кабинет или лаборатория", - предположила Маристар. Но и здесь она не дрогнула. 	Девушка постучала в дверь. Молотком служила отсеченная человеческая рука. Нет, не настоящая, выточенная из белого камня. 	На стук откликнулась стонами и криками добрая сотня голосов. К ногам Маристар проскользнула огромная, со спаниеля, крыса и обратилась к девушке на языке людей. Однако произношение крысы было ужасным. 	- Чего надо? - спросила крыса. 	- Я ищу моего брата Чаквоха. 	- Чего ради? 	- Чтобы стать рабыней Чаквоха. 	- У нас нет рабынь, только добровольные помощницы. 	- Да, но пусть лучше меня поправляет сам Чаквох. 	- Тогда пошли. 	Крыса лизнула дверь, и та со скрипом отворилась. За ней оказался безлюдный вестибюль. В углах высились кипы старых бумаг, занавешенных пыльной паутиной. Все кругом, в том числе бумаги, было надежно защищено от гниения слоем позолоты. Позолота была и на длинной лестнице, на разбитых плитках. 	Маристар пошла по ступенькам. На каждой площадке она обнаруживала запертые наглухо двери. У некоторых деревянные филенки растрескались, широкие щели позволяли заглянуть в непроницаемую мглу. В конце концов она решила, что добралась до чердака. Двери там не оказалось, лестница привела в запущенную комнату. В ней из мебели были только деревянный стул и лампа, которую держала статуя из ржавого железа, изображавшая змею с женскими головой и руками. 	- Чего тебе надобно, сестра? - спросила статуя. 	- Повидать моего брата Чаквоха. 	- Чаквох принимает ванну. Придется тебе подождать. 	- Спасибо, сестра. - Маристар села на неудобный стул и сложила руки на коленях. Кинжал покоился в ложбинке на груди. 	Истек час. Вдалеке колокол возвестил полночь. Он обладал человеческим голосом, и все двенадцать дымовых труб откликнулись, произнеся по зловещему слову. Маристар удалось различить слова "пагуба", "отчаяние", "ненависть", "ложь", "удушение". Остальные слова прозвучали совсем невнятно. С улиц доносились пронзительные крики и рычание, глупый смех и злобное хихиканье, а иногда - лязг мечей и вопли умирающих. Наконец Маристар встала. 	- Чего тебе надобно, сестра? - повторила женщина-змея. 	- Можно ли теперь пройти к моему брату Чаквоху? 	Помедлив, статуя ответила: 	- Да, ступай. 	В тот же миг в стене появилось отверстие - неровная брешь. Но каждую трещинку, каждый крошечный выступ излома украшала жемчужина или топаз. 	За отверстием Маристар увидела лестницу, ведущую в невообразимую глубь, подобно тому как первая лестница вела в невообразимую высь. Но Маристар отважно ступила на нее. 	Наконец она добралась до нижней ступеньки и поняла, что находится над огромной клоакой, заполненной темной водой. Вода растекалась в разные стороны по широкому главному и узким боковым руслам. Наверное, они протянулись под всем городом. Вода была подернута зеленоватой ряской, чье свечение и озаряло это место. Под лестницей в главный канал вдавалась платформа; как только Маристар ступила на нее, из бокового канала выплыло странное существо. Оно быстро двигалось к Маристар и вдруг, схватившись за край платформы, наполовину вынырнуло. Разумеется, это был не кто иной, как Чаквох. Он еще не совсем утратил человеческий облик, но тело уже приняло самые худшие черты точившей его болезни. Оно покрылось жесткой чешуей. Чаквох необратимо и, похоже, час от часу все быстрее уподоблялся крокодилу. Только руки и бледное лицо с ярко-красными глазами больше смахивали на крысиные. 	- Сестра, ты должна меня извинить, - прошептал он. - Увы, только здесь мое несчастное тело находит уют. 	Он ощупал девушку взглядом крысиных глаз. Маленькая цепкая пятерня легла ей на ногу. Маристар не дрогнула. 	- Сестра, - прошипело чудовище. - Очаровательная сестра, что тебя сюда привело? 	- Я пришла назвать имена предателей, которым недавно удалось от тебя сбежать. 	- Ах вот оно что! - воскликнул Чаквох и ухмыльнулся. Выглядело это поистине жутко. - Погоди! Мое стило. - Он выдернул из-за уха длиннющее перо - казалось, оно доставало до потолка. - Чернила! - Он воткнул перо себе в руку, и тут зашипела, запузырилась темная кровь. Он писал в воздухе, и кровавые буквы смердели и сочились ядом. 	- Имена предателей..." 	- Даю слово, они умрут в муках, - сказал он. Маристар наклонилась к Чаквоху и нанесла удар в верхнюю часть груди, еще не заросшую чешуей. Клинок дошел до сердца. Чаквох пискнул - скорее, это напоминало свист. Он конвульсивно приподнялся над платформой и рухнул на бок. 	Кровь, хлеставшая из раны, была не такого цвета, как слова. Черная. И там, куда падали капли, дымилась платформа. 	- Ты меня убила! - сказал Чаквох. 	- Да, - подтвердила Маристар. 	- Теперь ты и в самом деле моя рабыня. И с этими словами он испустил дух. 	Маристар с презрением пнула мертвеца и выбросила из головы зловещее заявление чудовища. Отвернувшись, она застыла в спокойном ожидании кары. 	Очень скоро вокруг поднялись рев и вой. Город почуял смерть колдуна. Полчища крыс взяли Маристар в кольцо, прожигали ее ненавидящими взглядами. Вот-вот они разорвут ее в клочья... Девушка приготовилась достойно встретить смерть. 	Но тут появились люди. Мужчины, затем женщины. С факелами в руках они сбегали вниз по лестнице. Плакали. Визжали. Маристар схватили за руки. 	- К богине! - кричали они. - Мы отдадим тебя богине! 	- Я не буду сопротивляться, - сказала Маристар. - Я сделала то, для чего пришла. Зверь мертв. 	Но ее не слушали. Ее повлекли в зловещую мглу. Ее били, царапали, оплевывали, проклинали и заклинали. Потом ее бросили в темницу, в подземелье под толщей вод, где было чернее, чем в безлунной ночи. 	Перед рассветом во мраке раздался голос, и Маристар узнала свой приговор. Как уже было обещано, ее ждала встреча с богиней. 	Но глаза Маристар смотрели вдаль. В ночи сияла ее белая кожа. Она ничего не сказала. Она сделала то, ради чего пришла. 	На закате ее отвели в храм, где равные поклонялись новой богине. Это был амфитеатр, на его ярусах под открытым небом сидели многие тысячи равных, ни одно место не пустовало. В центре арены возвышалась платформа, а на ней - два столба. Между ними привязали Маристар, да так крепко, что она не могла ни охнуть, ни вздохнуть. Затем гвардейцы, втащившие ее на помост, отошли к ограждению арены. Загремели барабаны, заревели рога, прихожане захлопали и закаркали, пробуждая богиню Разума, моля ее явиться и принять жертву - злодейку, которая посмела поднять руку на святейшего из сыновей города. Небо померкло, близилась ночь. 	- Как она узнает, что богиня близко? - спросил гвардеец в праздном разговоре с приятелем, когда Маристар везли в колеснице. 	- По тени и шелесту крыл, - со смешком ответил другой. - А потом - по удару острого клюва. 	Пока Маристар ехала к амфитеатру, горожане выли, потрясали кулаками и проклинали ее. Судя по жестам, они бы с радостью растерзали ее в клочья. Но она предназначалась в жертву богине и потому не получила ни царапины. Некоторые горожане распевали и плясали вокруг колесницы и описывали, как Маристар умрет, когда клюв богини Разума вонзится в ее плоть. Дети, собравшиеся по обе стороны дороги, ели конфеты из жженого сахара. Кое-где уличные торговцы продавали свиную кровь, в нее макали разные цветы, чтобы придать им правильный цвет. 	Но и тогда, и теперь, в амфитеатре под открытым небом, Маристар ничуть не испугалась. 	Она молча стояла между столбами. Взгляд был устремлен вдаль. 	- Я - меч. Сломайте меня. Я согласна. Да восторжествует чистота! Зверь мертв. Я не просто жертва безумцев. Я мученица, искупающая грехи целого мира. 	Но в этот момент зоркие очи Маристар заметили в толпе высокого мужчину в белом, и она поняла, что уже видела его раза два, а то и три. Кто это? Он что, следовал за нею с Севера? Чтобы спасти? Нет, о спасении нечего и мечтать. 	В небесной жаровне погасли последние угольки. Небо окрасилось в черное. По амфитеатру заметался яростный ветер, играя в одежде и волосах, гремя цепями Маристар. 	- Богиня! Пусть явится богиня! Богиня Разума! 	Толпа стенала и ревела. На Маристар упала черная, как морская пучина, тень, и девушка услышала шелест крыльев. Ее пронзила холодная боль, но она поняла, что это всего лишь порыв воздуха. Цепи спали, Маристар обнаружила, что она в небе, в крепких мужских объятиях. Этот человек был выше всех, кого ей доводилось встречать на своем веку, - настоящий великан. Его светлые кудри развевались, раскинутые белые крылья поднимались и опускались, как лебединые, и он нес ее все выше, выше... 	- Ты спасаешь меня? - спросила Маристар. 	- Можно и так сказать, - вежливо ответил тот. 	- Куда мы летим? 	О Вольном Севере девушка не заговаривала, она знала, что ее уносит ангел смерти. 	- Ты повидала город под названием Ад-на-Земле, - сказал ангел, поднимая ее все выше и выше на лебединых крыльях, так высоко, что солнце почти скрылось из виду далеко внизу, превратилось в тускло мерцающий светильник. - Тебе следует посмотреть и на другой земной город. 	Они описали громадный круг. Отброшенная, точно камень, вращалась ночь. Снова расцвело солнце. 	Внизу, среди зеленых летних лугов, лежал город с сияющими крышами и куполами, и серебряная река делила его надвое. Ангел произнес священное заклинание и обернулся белым голубем, а Маристар - жемчужно-серой голубкой. Они вместе опускались к сияющему городу, и в сердце провидицы, голубки, красавицы созрела догадка: "Это дело моих рук. Доброта восторжествовала. Вот что ждет землю". 	На лугах девушки рвали цветы, резвились овцы, солнце окрашивало их в цвета янтаря и роз. Квадратные овечьи зубы мирно щипали траву. Деревья были украшены бумажными розетками... Даже пугала в огородах щеголяли гирляндами. У распахнутых настежь городских ворот отважные молодые люди в мундирах и при многочисленных наградах вежливо отдавали честь входящим и выходящим. Все женщины были красавицы, все мужчины им под стать. На лицах - непоколебимое спокойствие и оптимизм. Занимаясь делами или прогуливаясь, они распевали нежные и веселые песни. Через ворота прошла женщина с ношей, вдогонку бросился мужчина - предложить помощь. Споткнулся и упал малыш, к нему поспешили десятки взрослых. В хлебную лавку вошел голодный и получил горячий каравай. За это у него не потребовали ни гроша. Девушка охотно отдала серебряное кольцо за маргаритку. 	Здания хранили следы разрушений - видимо, гармонии предшествовала война. Но каменщики деловито укладывали кирпичи, а те отверстия, до которых у них не дошли руки, были прикрыты растениями в горшках, клетками с птицами и вручную сшитыми знаменами. Так что увечья не бросались в глаза. 	На оживленной улице виднелась мастерская скульптора, рядом с ней были выставлены изваяния живых и усопших знаменитостей. Очень немногие статуи слепили с покойников, и везде облик человека был передан без малейшей фальши. Вверх и вниз по течению сверкающей реки мирно скользили парусные суда. На мостах стояли золотые львы, а изображения деспотов исчезли без следа. Золото отражалось в зеркальной водной глади. На каждой статуе читалась надпись: "Давайте все мы будем львами". Где-то печально и нежно звонил колокол. 	Маристар отстала от ангела, зависла в воздухе и увидела вьющуюся по берегу реки большую процессию: девушки в белом, торжественно-суровые музыканты, курящиеся благовония, зеленые венки. Все громче звучала траурная музыка, а по обе стороны процессии на тротуарах смотрели и плакали мужчины и женщины. Похороны? Кто же умер? 	- Тот, кто нас любил, кто о нас заботился... Голубка Маристар снизилась и увидела в середине процессии носилки, а на них - кресло, а в нем сидел в позе спящего мужчина с печатью благородства, грусти и смерти на лице. Разделяя скорбь многотысячной толпы, Маристар последовала за носилками. 	И вдруг в этой толпе она увидела знакомого горбуна. На задранном плече сверкали, точно алмазы, слезы шествующего рядом. А чуть поодаль шагал одноглазый, на его повязке было написано: "С радостью отдал за мою страну". На крышах белели стаи голубей, сыпались окропленные вином белые гиацинты. Дети прижимали к губам белые носовые платки, целовали вышитый на них образ незабвенного покойника. Даже воры и душегубы смотрели из переулков на кортеж и обливались слезами. 	- Он нас простил. Он знал, это бедность толкнула нас на преступления. Он был нашим братом, нашим господином. 	- Чаквох! - кричали они, и слезы, точно реки, лились из их глаз. 	- Это он? - спросила Маристар. - Я не ослышалась? 	- - Да, - ответил ангел. - Он - тоже. Вспомни, он писал кровью своего сердца и не ведал сомнений. 	Процессия скрылась из виду, и Маристар обнаружила, что парит над эшафотом. С него сняли ее труп и унесли хоронить. 	- Богиня, - вспомнила Маристар. - Та, которой все поклоняются. Кто она? 	- Снова ты ослышалась, - сказал ангел. - Не богиней Разума зовут ее, а Разящей богиней. Во всяком случае, такое толкование ближе всего к истине. 	Маристар опустила глаза, огляделась. И поняла, что она уже не красива, не чиста, не нормальна - уродливый, сморщенный труп дикого зверя. 	- Если это так, то в чем же истина? - спросила она. 	- Истину каждый видит по-своему. Город стремится к одной правде, и она ему кажется тем, что я тебе сейчас показал. В глазах же тех, кто боится и ненавидит завоевателей, это мерзкие, чудовищные злодеяния. Ты сама через это прошла. И поступала исходя из того, что видела. 	Маристар обернулась и заметила летящего к ним человека. Это был Чаквох. Не благородный красавец и не чешуйчатая красноглазая крыса-крокодил. Всего лишь человек, утомленный трудами и борьбой с врагами. Он глянул на Маристар и пролетел мимо. Он держал путь в дальнюю страну, и она была не просто небом. 	- Сдается мне, я должна лететь следом, служить ему, - сказала Маристар. - Я права? 	- Ты отняла у него жизнь. 	- Да, но ведь он посвятил ее не самым благим делам. 	- Это его ошибка. А твоя - в том, что ты посягнула на чужое. Теперь ты перед ним в долгу. 	- Значит, я буду его рабыней, а он - моим господином? 	- Ты будешь видеть его глазами горожан. Забудь слова "раб", "господин", "колдун", забудь носимые людьми маски. Ступай и попробуй увидеть истину, хотя эта задача никогда не бывает легкой. 	И тогда Маристар перестала глядеть вдаль. Она посмотрела на Чаквоха и полетела вслед. По пути она думала о том, что он писал кровью своего сердца, и о том, что говорил. 	- Они умрут в муках. 	- Нет. 	- Они или мы умрем в муках. Сколько же раз ее обманывали зрение и слух? Маристар оглянулась и увидела - или ей почудилось? - что вдали бушует война, восстал Север, всколыхнулась вся страна от края и до края, и Город Тысячи Куполов зашатался, захлебываясь огнем, чадом, кровью и насилием. Слезы, отчаянная храбрость, гордые песни... И так будет, пока плач дождя не отмоет тысячи куполов. Но как же далеко все это теперь...

URL: https://lib.co.ua/fantasy/litanit/povestiirasskazy.jsp