Жанр: Фантастика
Рассказы
...йшими черными нитями, податливо тянущимися и не способными
сдержать неумолимого ее приближения...
Я не думал про Франца, я едва ли думал о том, что случилось в тот день, хотя овладевшей мною
тревоге не требовалась помощь памяти...
Мы просто лежали, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на звезды. Минуту за минутой.
Час за часом.
Временами мы, должно быть, проваливались в сон - я точно знаю, что засыпал - хотя лучшим
определением этому сну было бы забытье, поскольку он не приносил отдыха измученному телу и душе,
а пробуждение было связано с кошмаром медленного осознания причины ползущего по телу ломотного
холодка.
Довольно нескоро я заметил, что видны часы в дальнем углу комнаты - наверное потому,
подумал я, что у них светящийся циферблат. Стрелки показывали ровно три. Я осторожно повернул к
ним голову Вики и она кивнула в подтверждение, что тоже их видит.
Только звезды и были тем, что поддерживало в нас рассудок, говорил я себе, в мире, который в
любую минуту был готов рассыпаться в прах.
Почти сразу после того, как я заметил часы, звезды начали менять цвет - все до единой. Сначала
они приобрели фиолетовый оттенок, который постепенно перешел в синий, потом в зеленый.
В каком-то далеком закоулке моего сознания сверкнуло предположение о некой дымке или пыли,
повисших в воздухе, которые и могли вызвать подобную перемену.
Звезды тем временем становились тускло-желтыми, оранжевыми, густо-красными, а потом -
словно последние искры, карабкающиеся по закопченной стене дымохода над потухшим очагом -
мигнули и пропали.
У меня промелькнула совершенно сумасшедшая мысль о звездах, разлетевшихся прочь от земли с
такой невероятной быстротой, что свечение их вышло за границы видимой красной части спектра.
После этого нам следовало бы оказаться в полной темноте, но вместо этого мы начали видеть друг
друга и окружающие предметы, словно обведенные едва различимым мерцанием. Я решил, что это
первый проблеск утра, и полагаю, что Вики тоже так подумала. Мы одновременно посмотрели на часы.
Было едва половина пятого. Потом мы опять посмотрели в окно. Оно не было призрачно-бледным, как
должно было быть с рассветом, а представляло собой черный как смоль квадрат, обрамленный белесым
свечением. Вики увидела то же самое, что я мог судить по тому, как она вдруг стиснула мне руку.
Я не смог выдумать ни единого объяснения этому странному свечению. Оно немного походило на
свечение циферблата часов, только более бледное и белесое. Но еще больше все это походило на те
картины, которые возникают перед глазами в абсолютной темноте, когда беспорядочно мечущиеся
белые искорки на поле сетчатки начинают сами собой складываться в знакомые призрачные силуэты -
будто эта тьма сетчатки вылилась из наших глаз в реальную комнату, и мы видели друг друга и все, что
нас окружало, не благодаря свету, а благодаря силе воображения - которая с каждой секундой
усиливала ощущение чуда, поскольку тускло мерцающая сцена не собиралась рассеиваться в
бестолково бурлящий хаос.
Мы уставились на стрелку, которая медленно подползала к пяти. Мысль о том, что снаружи может
быть светло, и что нечто непонятное отгораживает нас от этого света, в конце концов побудила меня
двинуться и заговорить, хотя прежнее чувство близкого присутствия чего-то нечеловеческого и
неодушевленного оставалось все столь же сильным.
- Надо попробовать выбраться отсюда, - прошептал я.
Пройдя через спальню, словно мерцающий призрак, Вики открыла дверь. Я помнил, что в ее
комнате оставался свет.
За дверью не было даже этого слабого мерцания. Дверной проем был чернильно-черным.
Сейчас мы это исправим, подумал я, и включил лампу возле кровати.
Моя комната тут же погрузилась в кромешную тьму. Я не мог даже разглядеть циферблата. Свет
теперь тьма, подумал я. Черное теперь белое.
Я выключил лампу, и свечение вернулось. Я подошел к замершей в дверях Вики и шепотом
приказал ей выключить свет в ее комнате. Потом я оделся, большей частью нащупывая раскиданную
вокруг одежду и не особо доверяясь призрачному свету, в котором окружающее слишком напоминало
воображаемую сцену, готовую в любой момент превратиться в вихрь разноцветных точек.
Вики вернулась. Она даже прихватила свою маленькую сумочку. Мысленно я порадовался
присутствию духа, о котором говорил этот поступок, но сам не сделал ни малейшей попытки собрать
хотя бы самые необходимые вещи.
- У меня в комнате жутко холодно, - прошептала Вики.
Мы выбрались в коридор. Я услышал знакомый звук - жужжание телефонного диска. В гостиной
я увидел высокий серебристый силуэт. Мгновеньем позже я понял, что это фигура Франца, обведенная
призрачным свечением. Я услышал, как он повторяет:
- Алло, девушка. Девушка!
Мы подошли к нему.
Он поглядел на нас, прижав трубку к уху. Потом положил ее обратно на рычаг и обратился к нам:
- Гленн. Вики. Я пытаюсь дозвониться до Эда Мортенсона, чтоб он посмотрел, случилось тут
чего со звездами, или нет. Но у меня не выходит. Попробуй дозвониться до телефонистки, Гленн.
Он крутнул диск и протянул мне трубку. Я не услышал ни гудка, ни даже потрескивания - только
будто тихонько завывал ветер.
- Алло, девушка, - проговорил я. Не последовало ни ответа, ни каких-то перемен, только все то
же завывание ветра.
- Подожди, - тихо сказал Франц.
Должно быть, прошло не меньше пяти секунд, когда обратно из трубки мне ответил мой
собственный голос, совсем тихий, почти заглушенный одиноким ветром, словно эхо с другого конца
вселенной: "Алло, девушка."
Дрожащей рукой я повесил трубку.
- Радио? - спросил я.
- Такие же завывания, - ответил он мне, - по всем диапазонам.
- А мы решили уходить отсюда, - сказал я.
- Наверное, придется, - отозвался он с каким-то неуверенным вздохом. - Я готов. Пошли.
Едва ступив на "палубу" вслед за Францем и Вики, я сразу почувствовал, что ощущение
постороннего присутствия заметно окрепло. То, что ему сопутствовало, опять навалилось на нас, только
во сто крат сильнее: от привкуса горелого мне чуть не перехватило горло, невидимые паутины хотелось
срывать с тела руками, неосязаемый ветер стонал и свистел во всю мощь, призрачные осыпи
безостановочно шипели и трещали, будто несущаяся в горном ущелье порожистая река. И все это почти
в абсолютной темноте.
Я хотел бегом броситься к гаражу, но Франц подступил к слабо мерцающему поручню. Я
присоединился к нему.
Очертания скалистой стены напротив все еще прорисовывались в темноте призрачными белесыми
линиями. Но с неба над ней потоком лилась совершенно чернильная, мертвая тьма - черней самой
черноты, подумалось мне - которая поглощала призрачное свечение повсюду. С каждым мигом
белесые очертания все больше тускнели, растворяясь в падающем сверху черном потоке. И вместе с
этой чернильной тьмой возник холод, который впился в меня миллионами колючих иголок.
- Смотри, - проговорил Франц, - светает.
- Франц, надо отсюда двигать, - поторопил я.
- Сейчас, - ответил он мягко, протягивая руку назад. - Идите вперед. Заводите машину.
Выезжайте на середину двора. Я сейчас подойду.
Вики взяла у него ключи. За руль села она. Свечения еще было достаточно, чтобы разглядеть
окружающие предметы, но я доверялся ему еще меньше, чем когда-либо. Вики завела мотор и
машинально включила фары. Двор с подъездной дорожкой тут же накрыл веер лучащейся черноты. Она
выключила их и продвинула машину на середину дворика.
Я оглянулся. Хотя вокруг было черно от ледяных солнечных лучей, в призрачном свете я еще
достаточно четко видел Франца. Он стоял там, где мы его оставили, и нагибался вперед, словно во чтото
напряженно всматриваясь.
- Франц! - громко позвал я, перекрывая жуткие завывания и усиливающийся рев сыпящихся
камней. - Франц!
Там, вырастая откуда-то из глубины каньона, прямо перед Францем, башней громоздясь над ним и
чуть наклонившись к нему, маячила огромная фигура, будто сотканная из тончайших нитей мерцающей
бархатно-черной черноты - мерцал не призрачный свет, мерцала сама тьма - которая походила на
гигантскую раздувшую капюшон кобру, или прикрывшуюся капюшоном мадонну, или огромную
многоножку, или колоссальное первобытное изваяние, или на все это вместе, или ни на что вообще.
Я увидел, как серебристые очертания тела Франца начинают крошиться, превращаясь в
беспорядочный вихрь белых крупинок. В тот же самый момент темная фигура качнулась вперед, и
вокруг него словно сомкнулись колоссальные пальцы, затянутые в черную шелковую перчатку, или
закрывающиеся лепестки огромного черного цветка.
С чувством человека, бросающего первую горсть земли на гроб друга, я хрипло каркнул Вики:
- Поехали!
Свечение уже почти полностью растворилось во тьме - дороги почти не было видно, когда
"Фольксваген" рванулся с места.
Вики выжимала из машины все возможное.
Треск осыпающихся камней становился все громче и громче, заглушая неосязаемый ветер,
заглушая шум мотора. Вскоре он превратился в настоящий гром. Я чувствовал, как под движущимися
колесами содрогается земля - эти толчки были ощутимы, даже несмотря на то, что машина
подскакивала на ухабах.
Сбоку от каньона перед нами вдруг открылась яркий провал. Мгновенье мы неслись словно сквозь
напластования густого дыма, потом Вики резко притормозила, мы вывернули на дорогу и нас чуть не
ослепил утренний свет.
Но Вики не остановилась. После поворота она тут же прибавила ходу, и мы помчались дальше по
дороге Малого Платанового каньона.
Нигде не было ни единого признака темноты. Гром, который сотрясал землю, затих вдали.
Там, где дорога резко уходила от вершины склона в сторону, Вики свернула к обочине и
остановила машину.
Вокруг нас громоздились горы. Солнце еще не поднялось над ними, но небо было уже ярко-синим.
Мы поглядели вниз вдоль склона. На месте сползшей вниз земли осталась обширная впадина. Ее
уже не закрывали облака пыли, хотя пыль еще поднималась откуда-то со дна каньона.
Осевший склон тянулся теперь от нас до самого края обрыва сплошной единой плоскостью, без
единого разрыва или бугорка, без единого выдающегося над ровной земляной поверхностью предмета.
Абсолютно все унес и похоронил под собой оползень.
Таков был конец Домика-На-Обрыве и Франца Кинцмана.
Фриц ЛЕЙБЕР
ОБВЕНЧАННЫЙ С ПРОСТРАНСТВОМ И ВРЕМЕНЕМ
С пространством и временем старый Ги Маннинг был в самых близких
отношениях всю свою жизнь, а не только в течение тех нескольких месяцев,
которые предшествовали его загадочному и до странности незаметному
исчезновению. Он не писал о них стихов, хотя выражался иногда в несколько
возвышенном духе. Эта увлеченность не сделала его ни физиком, ни
астрономом, хотя, казалось бы, что как ни звезды больше всего связаны с
пространством и временем. Нет, этот вид привязанности в последние годы
после смерти жены (детей у них не было) и ухода из издательства, где он
занимал скромную должность, имел кое-какие явные признаки длительного
брака. Это была такая преданность, которая на протяжении всей жизни
поддерживала в нем интерес к науке и научной фантастике, заставляла его
напряженно всматриваться вдаль и - уже ближе к концу - увлечься малыми
числами и всевозможными расчетами, этим примитивным средством измерения
времени и пространства.
Однако эта сдержанная и скромная, скорее метафизическая, любовь стала
настолько очевидной для нескольких человек, которые в последние годы были
его друзьями, что никто из них после его случайного загадочного
исчезновения не удивился забавному предположению, что старый Ги попросту
растворился в пространстве и времени, что он "обручился" с ними, надеясь
слиться воедино.
В самом деле характер исчезновения Ги Маннинга придавал всей истории
какой-то бесшабашный вид, как если бы он встал однажды со стула, чтобы
выпить стакан воды, а сам взял и вышел из жизни или, по меньшей мере,
отошел от нее, и было бы просто нелепо, а может даже бессмысленно
спрашивать, в каком именно направлении.
Впрочем, предположение о "растворении во времени и пространстве"
принадлежало Джоан Майлз, чудаковатой молодой особе, увлекавшейся, хоть и
не слишком серьезно, астрологией, белой магией и другими подобными вещами.
Ход жизни и времени был придуман ею самою по лунному календарю, в котором
каждому полнолунию она дала свое название, как, например, Жатва и Охотник.
Были в нем, например, Сеятель и Одиночка, Привидение и, конечно же,
Влюбленный. Между прочим, согласно ее календарю, внезапное исчезновение Ги
произошло в Ночь Убийцы - тогда наступило ближайшее к летнему
солнцестоянию полнолуние, когда мутная луна поздно появляется и поздно
заходит и низко, словно крадучись, проплывает по южной стороне неба.
Были у Маннинга и другие молодые приятели, например Джек Пенроуз,
который тоже был другом Джоан, - эдакий непоседа, серьезно
интересовавшийся оккультизмом и наукой и собиравшийся стать
писателем-фантастом, - ему Маннинг поверял свои мечты.
Или, скажем, мистер Саркандер, человек с худым, болезненного цвета
лицом, психолог из клиники гериатрии. Маннинг вначале консультировался с
ним по поводу рецидивов депрессии, но постепенно их отношения переросли в
дружбу. Многие знакомые Саркандера считали его ужасным циником и
насмешником, резким в оценке людей, в чем и они, и их друзья не раз имели
возможность убедиться. Но как бы там ни было, все сошлись на том, что
строже всего мистер Саркандер относился к собственной персоне. Лучшие
проявления души он тратил на своих пациентов, ободряя их и заражая
оптимизмом, искренность же сохранял для тех, с кем мог по-настоящему
расслабиться.
Наконец, в число друзей Маннинга входил добродушнейший доктор
Льюисон, его лечащий врач, связанный со старым Ги не только чисто
профессиональными узами. Он даже имел ключи от квартиры Маннинга. Впрочем,
как и Джек Пенроуз.
Эти четыре человека, знакомые друг с другом и при жизни Маннинга,
вернее, до его исчезновения, впоследствии несколько раз встречались, чтобы
поговорить о нем самом и о случившемся, тем более, что полицейское
расследование не дало ни результатов, ни каких-либо надежд на то, что он
будет найден, потому что полиция, надо сказать, не очень старалась.
Таким, на удивление узким, оказался круг последних друзей пропавшего,
если не считать (а вообще-то стоило бы) мистера Брина, крупного
темноволосого ирландца с безумным взглядом и ужасно рассеянного,
управляющего дома, в котором Маннинг снимал квартиру на самом верхнем
этаже. Брин не первым заметил его исчезновение (первой была Джоан), но
сделал в связи с этим одно любопытное открытие, которое всех озадачило, а
именно: припомнил некоторые сопутствующие делу обстоятельства:
- Я был на крыше, когда заметил связку ключей на ступеньках к
машинному отделению лифта. О Маннинге вначале и не подумал, хотя он
поднимался сюда ежедневно - иногда дважды на дню, а то и по ночам, чтобы
определить погоду или взглянуть на звезды. Случалось, он оставлял на этом
самом месте курительную трубку, спички или недопитую чашку кофе, а как-то
раз забыл бинокль. Я присмотрелся к ключам - и узнал их. Это мне
показалось странным: ведь без ключей нельзя спуститься вниз или выйти из
здания, потому что входная дверь и дверь на крышу отпираются одним и тем
же ключом. Сейчас ключи в полиции.
Доктор Льюисон мысленно улыбнулся: молодые люди относятся к подобным
выходкам легкомысленно. А Джоан Майлз в это время видела белеющий в свете
луны космический корабль яйцевидной формы, тихо приземляющийся на
выпачканный смолой гравий, его стекловидную оболочку и открывающуюся дверь
и старого Ги Маннинга, приветствующего корабль вежливым поклоном и
поднимающегося на его борт. "Чтобы спуститься вниз, ключ ему не нужен, -
подумала она. - Что касается путешествий подобного рода, то чтоб совершить
их, не требуется никакого ключа, по крайней мере из тех, какими пользуются
у нас на Земле".
Но вслух сказала совсем другое:
- Когда он взирал сверху на город, он обычно щурил глаза и качал
головой из стороны в сторону - вот так. Сперва я этому удивлялась, потом
поняла, что он по-своему воспринимает все, на что смотрит - здания,
флагштоки, облака, звезды. И точно так же он качал головой, когда смотрел
в бинокль. Он сказал мне однажды, что изучает звезды - не только крупные
созвездия, но и более мелкие образования, входящие в них и очень похожие
друг на друга. Он любил повторять, что этой работы ему надолго хватит. У
него было пространственное воображение.
При этих словах мистер Саркандер хмыкнул:
- Старики всегда проверяют свое зрение. Хотят доказать себе и другим,
что оно у них нисколько не меняется с годами, даже становится лучше.
Джек Пенроуз, словно в оправдание Ги, заметил:
- Он никому не навязывал своих ощущений. Скорее даже это были
наблюдения. Он любил обращать внимание на детали и так внимательно
рассматривал город, словно ему кто-то поручил.
- Со стариками всегда так, - заметил мистер Саркандер. - Вспомните их
бледные лица, когда они выглядывают из окон и с балконов. Они ведут
наблюдение за своими маленькими мирами, микрокосмом, в котором каждый из
них - Бог. И ждут, когда эти их маленькие миры начнут рушиться. Это их
последнее и единственное занятие.
- Пространство и время, - пробормотала Джоан, - вот что занимало
мистера Маннинга все больше и больше.
Из этих описаний складывалась картина последних дней жизни Ги
Маннинга. Раньше он любил путешествовать и таким образом изучал
пространство. Любил смотреть на море. Позже пристрастие к наблюдениям
вылилось у него в любовь к топографическим картам. Он то и дело измерял на
них расстояния маленькой линейкой из слоновой кости, которую постоянно
носил с собой. Отправляясь на прогулку, обычно шел к ближайшему холму или
возвышенности, чтобы обозревать раскинувшееся вокруг пространство. При
любой погоде постоянным предметом его наблюдения оставались чрезвычайно
далекие и бесконечно знакомые звезды, а также плывущие над головой облака.
Был в его жизни период, когда интерес переключился на большие
внутренние пространства - соборы, индустриальные ансамбли и огромные
неземные структуры вроде тех, которые нарисовало воображение Артура Кларка
в "Свидании с Рамой" или Джона Варли в "Титане".
С временем дело обстояло точно так же, как и с пространством. Был в
его жизни и другой период, когда он чрезвычайно интересовался часами и,
имей большие деньги, непременно бы стал коллекционером, дом которого полон
всевозможным тиканьем и боем. Но в общем-то он склонялся к самым простым и
общепринятым способам измерения времени - к сверке его по наручным часам и
будильникам, по сигналам, передаваемым по радио, тщательному подсчету
секунд, к оценке продолжительности как мгновения (этому чисто внешнему
моменту, состоящему из субъективного и объективного: духовного,
материального, микро- и макрокосма), так и медленного и равномерного
кругового движения звезд по небу.
- Он не пользовался никакими новомодными часами, - заметил доктор
Льюисон, - и в особенности теми, у которых цифры выскакивают только при
нажатии кнопки. Я их тоже не люблю по той же самой причине. Он предпочитал
в часах, будь они наручными или какими другими, простейший циферблат:
прямые черные цифры на белом поле с равными промежутками между ними, где
обозначены минуты и движутся три стрелки.
- Это точно, - подтвердила Джоан Майлз. - Он говорил, что только
таким образом можно отчетливо представить лик времени, а иногда и
догадаться, куда оно ушло.
- А вы знаете, - сказал Джек Пенроуз, - однажды он рассказал сон.
Стоит он, значит, где-то на ровной-ровной песчаной поверхности. Песочек
мелкий, серебристый, свет рассеянный, и ощущение такое, что вокруг
пустыня. И он чувствует спиной ритмичные волны жаркого солнца,
пробивающегося сквозь тонкий слой облаков. И в такт этим горячим волнам
под ногами у него часто-часто вибрирует плотный слежавшийся песок -
пять-шесть едва ощутимых колебаний на каждый удар сердца, будто земля под
ногами непрерывно дрожит. Все вокруг затянуто дымкой, но этот легкий туман
постепенно рассеивается, поднимаясь к небу. И ничего, кроме бесконечной
серебристой слегка вибрирующей пустыни, простирающейся во все стороны, не
видно. Ги, как он сказал, вдруг почувствовал себя ужасно одиноким.
И вот, по мере того как туман рассеивался, он начал различать в двух
милях от себя очертания приземистой и довольно широкой башни, возможно,
какого-то форта. Но, присмотревшись, заметил два тонких темных крыла по
обе стороны башни, таких длинных, что тянулись они на несколько миль - как
они держались, одному Богу известно. Ги с трудом различил конец одного из
них, а когда переместил взгляд на конец второго и пристально в него
всмотрелся, ему показалось, что башня очень медленно движется по
направлению к нему.
Когда туман поднялся еще выше, Ги заметил тень, быстро приближавшуюся
к нему по равнине. Он глянул вверх и - примерно в четверти мили над собой
- увидел третье крыло башни, поднимающееся из ее верхушки. Оно напоминало
гигантскую вращающуюся косу. Ги посмотрел на часы, пытаясь засечь скорость
вращения. Но когда увидел неторопливое движение секундной стрелки по
циферблату, он понял, что очутился...
- В ловушке под одним из камней своих наручных часов, - подхватила
Джоан. - Было ли их тиканье вибрацией песка? Стало ли все ясно после того,
как рассеялся туман? Неужели его место было там, в пустыне? Неужели он
подглядывал за самим собой?
- Он проснулся, когда почувствовал, что ремешок сдавил ему запястье.
Он забыл, оказывается, перед сном снять часы. С возрастом, говорил он,
человек становится очень чувствительным, даже к мелким неудобствам, - так
сказал Джек. Сказал и нахмурился, словно вспомнил о чем-то, что было
невозможно выразить словами.
- Наручные часы тикают пять раз в секунду, - заметил доктор Льюисон,
- хотя мне, к примеру, уже трудно услышать это тиканье. Однако он имел
привычку считать и интересоваться малыми числами... В последнее время у
него, правда, появилась еще одна привычка - рассовывать по карманам монеты
различного достоинства, чтобы потом определить на ощупь количество
денег...
- Тест на остроту осязания, - саркастически уточнил мистер Саркандер.
- Старики часто тешат себя подобным образом, заполняя свободное время
разными пустяками, чтобы не оставаться наедине с неприятными мыслями о
том, что их ожидает.
- А еще он любил возводить в степень малые числа, - продолжал доктор
Льюисон. - То ли прочел где-то, то ли кто-то ему сказал, а он передал мне,
что все люди по-разному отрывают спички от пакетика. Тут же, закуривая
трубку, он стал показывать мне, кто как это делает. Иногда, говорил он,
каждая спичка имеет определенное значение в зависимости от ее
расположения, и их можно отрывать таким образом, что оба ряда, хоть и
утратят симметрию, все равно сохранят баланс...
- Наблюдая за ним, можно было подумать, будто в нем десять разных
людей, - перебил его Джек, обрадовавшийся возможности отвлечься от
тягостных мыслей.
- Он мне об этом тоже говорил, - поддержала Джоан высказывание
доктора Льюисона. - Иногда он думал о спичках так, словно был актером на
сцене, державшим те же "спички" в подсознании. Трюк тут заключается в
следующем: "их" нужно оторвать так, чтобы на сцене сохранился порядок.
Мистер Саркандер резко пожал плечами, выражая таким образом свое
отношение к подобного рода шарадам.
Доктор Льюисон подался вперед.
- Однако одержимость Ги счетом и малыми числами достигла предела,
когда он бросил шахматы ради игры в трик-трак. В этой игре нужно
безостановочно считать и манипулировать в голове малыми числами,
комбинируя их при обдумывании каждого хода. Самой большой цифрой, как вы
знаете, остается при этом шестерка, потому что большей на игральной фишке
нет.
Он мне объяснил, что единственной причиной, обусловившей его выбор,
было то, что трик-трак, как он убедился, больше всего похож на реальную
жизнь. Играя в шахматы, человек имеет дело с неким идеальным миром,
подчиняющимся четким законам, а поведение фигур можно контролировать. В
шахматах можно делать далеко идущие и тщательно продуманные планы, и
никто, кроме вашего противника, не сможет их нарушить. Не то в игре в
трик-трак: бросая фишки, все зависит от слепого случая. Ни в чем не может
быть уверенности, все зависит от возможности и вероятности. Планировать
что-либо, как в шахматах, нельзя. Единственное, что можно, так это
постараться максимально увеличить выгоду или уменьшить потери. - В его
голосе послышались оживленные нотки. - И это только подтверждает
пифагорейское правило: "То, что может случиться с миром, может случиться и
с тобой. Когда фортуна обрушивает на тебя бесконечные удары, постарайся
все же победить или хотя бы выстоять". - Он глубоко вздохнул и откинулся
назад.
- А мне Маннинг рассказывал о другом своем сновидении, - словно
дождавшись своей очереди, начал Джек Пенроуз. - Будто он находится на
плоской квадратной крыше. По ее краям парапет, который едва доходит до
пояса, а посередине примерно такой же высоты стена, делящая крышу на два
прямоугольника. Позже, во сне, ему стало казаться, что это крыши двух
зданий, примыкающих друг к другу, потому что центральная стена толще
других и с широкой трещиной посередине. И когда ему нужно было перелезать
через эт
Закладка в соц.сетях
