Рассказы

Фриц ЛЕЙБЕР
Рассказы. Фриц Лейбер
Власть кукол
- Вот, взгляни сам на этого уродца. - Голос Делии взвился к потолку. - Это что, по-твоему, -
обыкновенная кукла?
Она выхватила из сумочки нечто похожее на тряпку и швырнула мне на стол. Я приступил к
осмотру. Голубовато-холодное лицо куклы оскалилось на меня желтозубой ухмылкой. Черный паричок
из конского волоса ниспадал до самых глазниц, зияющих над впалыми щеками. От этой
отвратительной, но искусной работы мастера изрядно попахивало средневековьем. Человек, создавший
ее, не иначе изучал готических горгулий и дьявольские письмена на витражах.
К пустой головке, сделанной из папье-маше, крепилась черная мантия, которая и драпировала всю
фигурку подобно монашеской рясе с миниатюрным клобуком, который сейчас был откинут за спину.
Разумеется, кое-что о куклах мне известно, хотя род моей деятельности весьма далек от
кукловодства - я частный сыщик. Но мне сразу стало ясно, что это не марионетка - той управляют с
помощью ниток, - а обычная ручная кукла. Сделана она была так, чтобы кукольник, просунув руку
сквозь мантию и вставив пальцы в головку и ручки, мог выполнять ими различные движения. Во время
представления артист скрыт за ширмой и огни рампы освещают лишь куклу над его головой.
Я натянул на руку кукольный балахончик, вставил указательный палец в головку, средний - в
правый рукав, большой - в левый. Вот, как говорится, и вся хитрость. Теперь кукла уже не казалась
мне такой обмякшей: рука и запястье сделали свое дело.
Я пошевелил большим и средним пальцами - маленький уродец отчаянно замахал ручонками,
хоть и не совсем уверенно - не так уж часто мне случалось прежде иметь дело с куклами. Потом я
согнул указательный, и головка куклы со всего размаха кивнула мне в ответ.
- Доброе утро, Джек Кетч, - сказал я, заставив человечка поклониться как бы в ответ на мое
приветствие.
- Не надо! - закричала Делия и отвернулась.
Ее поведение показалось мне странным. Я всегда считал Делию в высшей степени спокойной,
уравновешенной женщиной. Я знал ее достаточно долго, пока нить нашего знакомства не оборвалась
три года назад. Тогда она вышла замуж за известного артиста-кукольника Джока Лэтропа, с которым я
был также знаком. Затем дорожки наши разошлись. И все это время я не имел ни малейшего
представления о том, что с ней и как. Но вот сегодня утром она внезапно появилась на пороге моей
нью-йоркской конторы и с ходу окатила меня массой самых невероятных подозрений и смутных
намеков, да таких диких - не уверен, что стенам моего кабинета и моим ушам частного детектива
приходилось раньше слышать что-либо подобное. Хотя за этот год тут было рассказано немало историй
в жанре фантастики и приключений.
Я внимательно посмотрел на Делию: ну, разве что стала еще прекрасней, если только такое
возможно, - более экзотична, что ли. Да это и понятно - как-никак вращается в артистических кругах.
Ее густые золотистые волосы до самых плеч были слегка подвиты на концах. Серый костюм от
хорошего портного, элегантные серые замшевые туфельки. На груди, у самой шеи, золотая брошь
нарочито грубоватой работы. Золотая булавка каким-то хитрым образом держала вуаль на шляпке, а
шляпку на голове.
Однако это была все та же Делия, тот же "викинг в юбочке", как мы ее любили называть. Правда,
какая-то тревога, какая-то печаль опустилась на губы слабым подобием улыбки, и тень страха
поселилась в ее больших серых глазах.
- Так что же все-таки произошло, Делия? - Я сел с нею рядом. - Или Джок совсем от рук
отбился?
- Не говори чепухи, Джордж! - притупила она мое остроумие. - Дело совершенно в другом. А
в этом отношении я за Джока спокойна, и мне не нужен детектив, чтобы собирать на него досье. Я
пришла к тебе, потому что... боюсь за него. Это все из-за этих ужасных кукол. Они пытаются... ну как
мне тебе объяснить! Все шло хорошо, пока он не согласился принять ангажемент в Лондоне - ты,
наверное, помнишь - и не стал лазать по своему генеалогическому древу, перебирая семейные корни.
Теперь у него появилось что-то, о чем он мне никогда не говорит, чего не хочет мне показать. Избегает
меня. И, Джордж, я уверена, что он сам в душе чего-то боится. Ужасно боится.
- Послушай, Делия, - улыбнулся я, - не знаю, какое отношение к нашему разговору имеют
куклы, зато я знаю другое. Ты вышла замуж за гения. А с ними, гениями, порой бывает очень трудно
ужиться. Всем известно, какими невнимательными, что ли, по отношению к другим они могут быть, в
душе сами того не желая. Да ты их биографии почитай! Большую часть времени они бродят туда-сюда,
полностью абстрагируясь от окружающего, по уши погруженные в рождение своих идей. И не дай Бог,
вы неосторожным словом коснетесь этих ушей - они как с цепи срываются, эти гении. Джок
фанатично прикован к своим куклам, душою прирос - а как же иначе! Все критики, которые в этом
хоть чуть смыслят, говорят, что он лучший в мире - лучше самого Франетти. А от его нового
спектакля все просто с ума посходили - "планка его карьеры никогда еще не поднималась так
высоко!".

Делия ударила себя замшевым кулачком по коленке.
- Знаю, Джордж. Я это сама все знаю! Но это не имеет никакого отношения к тому, что я
пытаюсь тебе втолковать. Надеюсь, ты не считаешь меня дамочкой, что готова всякому плакаться в
жилетку: ах, какой у меня муж - за работой совсем жены не замечает! Да я целый год ассистировала
ему, шила куклам костюмы и даже работала некоторые второстепенные персонажи. А теперь он меня
ни в мастерскую не пускает, ни за кулисы. Все делает сам. Я бы не возражала, если бы не этот страх.
Все дело в самих куклах, Джордж! Они... они хотят навредить ему. И мне - тоже.
Я не знал, что ответить, и в своем кабинете чувствовал себя как в гостях. Не очень-то приятно,
беседуя со старым приятелем, обнаружить в его словах признаки параноидальной шизофрении. Еще раз
я окинул хмурым взглядом злобное личико Джека Кетча. Оно было синим, как у утопленника. Джек
Кетч - это палач из традиционной кукольной пьесы "Панч и Джуди". Его прототипом был
королевский палач, живший в семнадцатом веке; он пытал людей каленым железом и казнил их на
виселице в лондонском Тайберне.
- Однако, Делия, - осторожно заметил я, - мне не совсем понятно, куда ты клонишь. Как
может обыкновенная кукла...
- В том-то и дело, что необыкновенная! - резко перебила она. - Я затем и пришла сюда, чтобы
ты сам посмотрел на нее. Ты поближе, поближе взгляни. На каждую деталь. Что - скажешь,
обыкновенная?
И тогда я понял, что она имела в виду.
- Да, немного отличается от обычной, - допустил я.
- Немного - это как? - настаивала она.
- Ну, у этой куклы нет рук. Обычно руки делают из папье-маше или шьют из дешевой материи и
набивают чем-нибудь изнутри. Потом они крепятся к рукавам.
- Верно. Что еще?
- Еще голова, - неохотно продолжал я. - На ней нет глаз - вместо них дырочки. Да и сама
голова много тоньше тех, что мне случалось видеть. Скорее похожа на... маску какую-то.
Делия схватила меня за руку и крепко стиснула ее.
- Вот именно, Джордж! - воскликнула она. - Именно на маску! Теперь ты понимаешь? Джок
больше сам не водит своих кукол. За него это делают какие-то ужасные маленькие твари, похожие на
крыс. Они надевают кукольные костюмы и просовывают свои морды в головы кукол. Вот почему во
время спектакля он никого не пускает за ширму - ни меня и никого другого. И они пытаются ему
навредить, хотят убить его! Я знаю. Я слышала, как они угрожали ему.
- Делия, - я накрыл ладонью ее дрожащую руку, - ты сама не знаешь, что говоришь. Ты
перенервничала, слишком возбуждена сейчас. Твой муж просто-напросто изобрел новый тип
марионеток - и ничего удивительного. Все его секреты именно этим и объясняются - работой над
новыми куклами.
Она отпрянула от меня.
- Джордж, ну пойми же ты наконец! Знаю, мои слова могут показаться тебе бредом, но я не
сумасшедшая. Однажды ночью, когда Джок думал, что я уже заснула, я слышала, как они угрожающе
пищали на него. Голоса у них тоненькие, сиплые, как свисток локомотива. "Отпусти нас, отпусти -
или мы убьем тебя!" - кричали они. Я просто оцепенела от страха. Они такие маленькие - везде
пролезут.
- Ты их видела? - быстро спросил я.
- Нет, но я знаю: они существуют. Прошлой ночью одна из этих тварей пыталась выцарапать мне
глаза. Смотри!
Она откинула с виска тяжелую прядь волос, и в ту же секунду я почувствовал, как холодными
иглами на мою спину опустилась сосновая ветка страха. Всего лишь в дюйме от глаза на нежной коже
Делии багровели пять крохотных царапин - будто какой-то злобный гном провел рукой по ее виску.
На мгновение перед моим взором предстало маленькое крысоподобное существо с поднятой вверх
когтистой лапкой.
Затем видение исчезло, и мне подумалось, что даже для гротеска подобное существо было бы
нелепым. Но, как ни странно, теперь у меня не получалось списать рассказ Делии на больное
воображение. Я тоже почувствовал страх. Страх за Делию: против нее замышлялось что-то недоброе,
кто-то хотел ее напугать, ввести в заблуждение. Сыграть на ее суеверном страхе. И я спросил
осторожно:
- Ты хочешь, чтобы я зашел к Джоку?
Будто груз свалился с ее плеч - она облегченно вздохнула.
- Я все ждала, когда ты это скажешь.
На табличке значилось:
"КУКЛЫ ЛЭТРОПА - 2-й этаж"
За спиной примостилась 42-я улица и что-то бормотала мне своим шамкающим ртом в оба уха.
Войдя внутрь, я увидел деревянную лестницу со старыми латунными перилами, лениво отливавшими
желтизной. Она уходила вверх, в царство тьмы и относительной тишины.
- Делия, подожди минутку, - сказал я. - Не могла бы ты ответить мне на пару вопросов? Мне
хотелось бы все окончательно для себя прояснить, прежде чем я увижусь с Джоком.
Она остановилась и согласно кивнула. Но не успел я снова открыть рот, как со второго этажа до
нас донеслись какие-то странные звуки. Наверху кто-то топал, разражаясь проклятьями на непонятном
языке, крушил ногами бедную лестницу, спускался на несколько ступенек вниз и вновь карабкался
наверх - еще фейерверк проклятий - и снова грохот каблуков. Похоже, гнев невидимого
"громовержца" был в самом разгаре.

Внезапно шум прекратился.
Моему воображению сразу представился некто "на миг поправший гнев свой в чуть шипящей
пене".
Так же внезапно шум возобновился: топ-топ-топ - это, сотрясая лестницу, "громовержец"
покидал "олимп" второго этажа. Делия успела прижаться к перилам, прежде чем на нее обрушился
здоровенный толстяк с пылающим из-под седых бровей взором, рот его кривили недовысказанные
проклятья и хула. На нем топорщился дорогой костюм в клетку, под которым разбухала шелковая
сорочка с расстегнутой верхней пуговицей. "Громовержец" завис над нашими головами и драматически
воздел руку в сторону Делии. Другая его рука сминала покорную фетровую шляпу.
- Мадам, это вы и есть жена этого сумасшедший, не так ли?! - обвиняюще прогрохотал он.
- Я жена Джока Лэтропа, если это то, что вы имеете в виду, мистер Франетти, - невозмутимо
ответила Делия. - А в чем дело?
И тогда я узнал Луиджи Франетти. Газетчики величали его нередко старейшиной кукольников. Я
вспомнил, что несколько лет назад Джок учился в его мастерской.
- Это вы меня спрашиваете, что произошло? - прогрохотал итальянец. - Вы меня спрашиваете,
мадам Лэтроп? Каково! - Шляпа скорчилась в его руке. - Очень хорошо - извольте! Ваш муж не
просто сумасшедший. Он еще и неблагодарник! Я его сюда приезжай, чтобы поздравить его с
последняя удача, принимать его в объятья. В концов конце он - мой ученик. Он от меня всему учись.
Какова же его благодарность? Какова - я вас спрашиваю?! Он не позволял мне прикасаться к нему!
Даже руки не подавал! Не пустил к себе в мастерскую! Меня! Франетти, который научай его всему!
Тут он "попрал свой гнев в шипящей пене", как это и рисовалось в моем воображении минутой
раньше. Но пену разогнал опять девятый вал.
- Он умалишенный, говорю я вам! - Палец Франетти затрясся над головой Делии. - Вчера
вечером я присутствовал - хотя он мне не объявлял и не приглашал - на его кукольный спектакль.
Его куклы делают то, что невозможно творить - невозможно без черная магия. Я - Луиджи Франетти,
и я знаю, что говорю! Как бы то ни было, я думай, что, может быть, он сегодня мне все объяснять. Так
нет же - он меня выставляй за дверь! У него дурной глаз и пальцы дьявола, говорю я вам. На Сицилия
с ним не стали бы церемониться. На Сицилия его бы просто пристрелили. Каково! Глаза бы мои его
больше не смотрели! Пропустите меня!
Он погрохотал остаток лестницы, и Делия снова прижалась к перилам. Ей даже пришлось
повернуть голову набок. В дверях Франетти оглянулся для прощального выстрела.
- И еще, мадам Лэтроп, - возопил он, - зачем кукольнику нужны крысишки?!
Он выбежал вон, и в подъезде повисла его последняя реплика: "Каково?!"
От смеха я сложился пополам и смеялся, пока не увидел лицо Делии. Тут только до меня дошло,
что все инсинуации Франетти, какими бы смехотворными они ни были, похоже, совпадали с ее
собственными подозрениями.
- Нельзя же всерьез принимать то, что тут наговорил Франетти, - успокаивающе заметил я. -
Он злится на Джока, что тот-де не снял перед ним шляпу и не высыпал из нее, словно горох, все свои
новые технические придумки и открытия.
Делия молчала. Рассеянно теребя зажатый в зубах носовой платок, она смотрела на дверь,
поглотившую итальянца. Глядя на нее, я мог представить, какой страх испытывает она - будто
маленький уродец, усевшись на подушке, снова пытается выцарапать ей глаза.
- Ты что, расстроилась из-за реплики, которую Франетти отпустил в финале? - с принужденной
легкостью спросил я. - А Джок случайно не держит белых крысок просто для удовольствия?
- Не знаю, - рассеянно промолвила Делия. - Я же сказала тебе, он меня не пускает в свою
рабочую комнату. - Она повернулась ко мне: - Ты говорил, что хочешь меня еще о чем-то спросить?
Я кивнул. По дороге сюда я прокручивал в голове одну малоприятную гипотезу. А что, если Джок
разлюбил Делию и теперь хочет от нее избавиться? Тогда ее бредовые подозрения всецело лежат на его
совести. Ему ничего не стоило сыграть с нею какую-нибудь злую шутку.
- Ты сказала, перемены в поведении Джока появились во время вашего пребывания в Лондоне,
- начал я. - Расскажи-ка мне поподробнее.
- Его всегда интересовали старинные книги и генеалогия, но, знаешь, не в такой же степени, -
после некоторого раздумья отвечала Делия. - Всему виною был случай. Несчастный случай. Это было
очень серьезно. Его руки... Ему на руки упала оконная рама и размозжила все пальцы. А какой же
кукольник без рук? Джоку пришлось на три недели воздержаться от выступлений. И чтобы хоть как-то
провести время, он стал посещать Британский музей и его библиотеку, так как безделье просто выводит
его из равновесия. Когда же мы вернулись сюда, он по-прежнему продолжал какие-то свои
исследования и долгое время не выступал.
А потом, когда Джок был уже готов возобновить спектакли, он заявил мне, что решил работать с
куклами один. Я возразила ему: мол, одному вести спектакль невозможно, что он сможет работать лишь
двумя куклами, не больше. Тогда он мне говорит, что в дальнейшем собирается ставить пьесы типа
"Панч и Джуди", где над ширмой одновременно появляются не больше двух персонажей.

Это было три месяца назад. С того дня он стал меня избегать. Джордж... - Ее голос дрогнул. - Я
чуть с ума не сошла. У меня появились самые дикие подозрения. Дошла до того, что решила... решила,
что в том несчастном случае Джок лишился обеих рук и не хочет мне об этом говорить.
- Ты что, - воскликнул я, - хочешь сказать, тебе самой об этом ничего не известно?!
- Теперь ты видишь, до чего он со мною скрытен? - Усталая улыбка тронула ее губы, и мне
стало по-настоящему жаль бедную женщину. - Мне ничего не известно, - повторила Делия. -
Правда, как-то странно звучит? Но и про руки - насчет них я тоже до конца не уверена. К нему же
близко нельзя подойти, пока не стемнеет, он и перчаток с рук не снимает.
- Но спектакль...
- В том-то все и дело. Этот вопрос я сама себе задаю, когда сижу в зале и гляжу на его кукол. Кто
ими управляет? Что у них внутри?
И тогда я решил сделать все возможное, чтобы помочь Делии избавиться от страха, терзавшего ее
сердце.
- Ты не сумасшедшая, - констатировал я. - Это Джок умом тронулся!
Она несколько раз провела рукою по лбу, как будто он у нее зачесался.
- Нет, - возразила она. - Это все куклы. Все, как я и говорила тебе.
Когда мы поднимались по лестнице, я заметил, что Делии ужасно хочется, чтобы мое интервью с
Джоком началось как можно скорее. Нервы Делии так разболтались, что каждая секунда промедления
нарушала ее душевное состояние. Но, видно, Судьбе не угодно было ускорить наш подъем.
На этот раз препятствием послужило появление стройного мужчины в синем костюме-двойке.
Впрочем, он пытался незамеченным проскользнуть мимо нас в лестничном полумраке. Однако Делия
узнала его.
- А, Дик, привет! - сказала она. - Старых друзей не узнаешь?
Из темноты проступили тонкие, правильные черты лица в обрамлении не слишком густых
бесцветных волос.
- Дик, позволь представить тебе Джорджа Клейтона, - продолжала Делия. - Джордж, это -
Дик Уилкинсон. Дик ведет страховые дела моего мужа.
- Здравствуйте, - произнес Уилкинсон с таким напряжением, будто его рот был заклеен
пластырем и он забыл его по рассеянности снять. Чувствовалось, что ему не терпится поскорее уйти.
- Зачем ты понадобился Джоку? - поинтересовалась Делия, и смущение Уилкинсона стало еще
более заметным. Он кашлянул, затем, видимо, пришел к какому-то внезапному решению.
- Последнее время Джок стал несколько импульсивен, не правда ли? - обратился он к Делии.
Та медленно кивнула.
- Я так и думал, - сказал Уилкинсон. - По правде сказать, сам не знаю, зачем он меня звал.
Думал, может, это как-то связано с травмой его рук. Два года назад он получил страховой полис на пять
тысяч долларов, но, похоже, совсем забыл о своей страховке. Впрочем, не знаю точно, зачем именно я
ему понадобился. Битых полчаса я прождал его в коридоре, став невольным свидетелем душеизлияний
мистера Франетти. Возможно, из-за этого Джок и расстроился. Во всяком случае, минут через пять
после того как Франетти удалился, весь кипя от злости, Джок высунулся из двери мастерской и заявил
мне, что передумал, - что именно, он не сказал, - и... велел мне уйти.
- Извини, Дик, - промолвила Делия, - это было крайне грубо с его стороны. - Тут ее голос
зазвучал быстрым, нетерпеливым легато: - А дверь в мастерскую он оставил открытой?
Уилкинсон наморщил лоб.
- Да, кажется... вроде бы не закрыл. По крайней мере мне так показалось. Однако, Делия...
Но Делия уже неслась вверх по лестнице. Я быстро попрощался с обескураженным страховым
агентом и последовал за ней.
Поднявшись на второй этаж, я вошел в небольшой коридорчик. Через открытую дверь был виден
плотный ряд кресел кукольного театра. Тем временем Делия исчезла за другой дверью в конце
коридора. Я пошел следом. Но не успел переступить порог, как услышал ее крик:
- Джордж! Джордж! Он бьет куклу плетью!
Хотя мой мозг отказывался понимать то, что слышали уши, я бросился в комнату - наверно, это
была мастерская Джока Лэтропа - и на мгновение застыл в дверях. В мастерской тоже царил
полумрак, но было светлее, чем в коридоре. Можно было различить столы, полки, заваленные
кукольными атрибутами.
Делия стояла, прижавшись к стене, в глазах ее холодел ужас. Но мое внимание было приковано к
приземистой, коренастой фигуре джентльмена, стоявшего посреди комнаты, - это был муж Делии. В
левой руке, точнее в кулаке, он сжимал куклу. Другой, облаченной в перчатку, сжимал миниатюрную
плеть-девятиремневку, которой и хлестал куклу. Та корчилась, извивалась, загораживаясь от ударов
маленькими ручками, и это казалось со стороны настолько естественным и реалистичным, что у меня
дыхание перехватило. Ситуация была столь необычной, что мне почудилось, будто я слышу, как
бедняга пищит что-то скрипучим голоском, словно моля о пощаде. Нет, действительно, все было
настолько реально, и еще эта зловещая усмешка на лице Лэтропа. И тут я услышал собственный голос:
- Перестань, Джок! Прекрати!

Он обернулся, увидел меня и... прямо-таки зашелся от смеха. Его бледное курносое лицо было
передернуто веселой маской комедии. Я ожидал любой реакции, кроме этой.
- Итак, даже прожженный скептик, матерый сыщик Джордж Клейтон - и тот купился на мои
дешевые трюки, - наконец сквозь смех сумел проговорить Лэтроп.
Закончив смеяться, он как-то сразу весь преобразился, приняв позу иллюзиониста, готового
продемонстрировать публике очередную серию фокусов. Швырнув плетку на стоящий рядом стол, он
ухватил куклу свободной рукой и неуловимым движением высвободил свою левую руку из ее чрева.
Нижняя подача - и пока тряпичный мячик летел в мою сторону, Джок быстро засунул руки в карманы
и начал что-то насвистывать.
Тут Делия не выдержала и, судорожно всхлипнув, выбежала из комнаты. И уж если мне
показалось, что из-под левой руки Джока выскочила какая-то мелкая тварь и торопливо скрылась за его
спиной, поблескивая голеньким тельцем, - представляю, каково было Делии, и без того находящейся
на грани нервного срыва.
- Можешь ее осмотреть. - Голос Лэтропа был лишен всяких эмоций. - Кукла это или нет?
Я взглянул на бесформенную массу тряпок и папье-маше, которую инстинктивно схватил после
броска Джока. Несомненно, это была кукла, и изготовлена она была точь-в-точь как та, которую мне
принесла в контору Делия. Разве что костюмчик этой был сшит из разноцветных веселых лоскутков. По
сардонической улыбке, дерзким чертам лица и крючковатому носу я сразу узнал персонаж. Это был
Панч.
Меня просто очаровало изящество, с каким мастер выполнил свою работу. Выражение лица не
было таким жестоким, как у Джека Кетча. Однако в чертах Панча было нечто другое: в них таилось
взрывоопасное коварство отъявленного злодея. Каким-то непонятным образом оно являло собой
составной портрет всех знаменитых преступников и убийц, о которых мне когда-либо доводилось
читать.
Но я пришел туда совсем не для того, чтобы восхищаться куклами.
- Послушай, Джок, - обратился я к нему, - до чего ты довел Делию, черт возьми? Бедняжка
перепугана до смерти.
Джок как-то странно посмотрел на меня.
- Ты слишком многое принимаешь за чистую монету, - спокойно заметил он. - Полагаю, она
пришла к тебе как к другу, а не как к детективу. Однако не разумнее ли заслушать обе стороны, прежде
чем выносить судебное решение? Могу вообразить, какую несусветную чепуху нагородила тебе Делия.
Дескать, я ее избегаю, так? Дескать, с куклами творится что-то неладное? Да чего уж там - куклы-то
живые, так ведь? Говорила?
Тут я услышал под столом какую-то возню, шуршание, и холодные мурашки разбежались по моей
спине. Джок Лэтроп усмехнулся, а потом - как свистнет! Из-под вороха джоковских принадлежностей
на свет Божий, принюхиваясь и озираясь по сторонам, вылезла белая крыса.
- Мой любимчик, - насмешливо объявил Джок выход белого мага. - Кажется, Делия считает,
что я дрессирую крыс для работы с куклами?
- Да забудь ты хотя бы на время, что считает Делия! - сердито перебил я. - Кто бы ни были эти
твари, ты за них отвечаешь! И нет никакого прощения тебе за попытку мистифицировать, запугать ее!
- Ты так уверен? - загадочно произнес Лэтроп.
- Черт возьми, она же твоя жена, Джок! - Я чуть было не набросился на него.
Его лицо посерьезнело, и голос сменил тональность.
- Я знаю, что она моя жена, - сказал он. - И я очень ее люблю. Однако, Джордж, неужели тебе
в голову не приходило более простое объяснение всему происходящему? Мне неприятно говорить об
этом, но дело в том, что Делия страдает... гм... невропатическими галлюцинациями. Не знаю, что
взбрело ей в голову, но - хотя на то нет у нее ни малейших оснований - ею овладело глубокое
чувство ревности, и ревность свою она обрушила на моих кукол. Сам не знаю почему. Я бы многое
отдал, чтобы это узнать.
- Допустим, - быстро парировал я. - Но зачем ты упорно продолжаешь ее мистифицировать?
- Отнюдь, - возразил Лэтроп. - А если я порой и не пускаю ее в мастерскую, так это для ее же
блага.
Его доводы казались мне все более и более убедительными. Голос Джока Лэтропа звучал сухо и
веско, и у меня появилось такое чувство, будто я сам себя выставил на посмешище. Но тут я вдруг
вспомнил кое-что.
- А эти царапины на ее лице... - начал было я.
- Я их видел, - сказал Джок. - Опять же мне неприятно говорить, но я нахожу тому
единственно разумное объяснение: она это сделала сама, чтобы ей было сподручнее обвинить меня. А
может, просто случайно себя во сне поцарапала. Так или иначе, известно, что люди, страдающие
галлюцинациями, способны на любые поступки. Они не остановятся ни перед чем, только бы сохранить
свои бредовые иллюзии. Я так считаю, и это правда.
Мысленно взвешивая слова Джока, я окинул взглядом его мастерскую. Здесь было все, что нужно
опытному мастеру для изготовления кукол: лекала, краски, лаки, глиняные формы кукольных головок,
папье-маше, обрезки бумаги и клей. В углу стояла швейная машинка с разбросанными вокруг
разноцветными лоскутьями.

На мольберте, слегка прихваченные кнопками, висело несколько эскизов кукол, выполненных как
красками, так и в карандаше.
На столе - две недокрашенные головки, насаженные на маленькие колышки так, чтобы их
удобнее было расписывать. На противоположной стене в ряд были развешаны куклы: принцессы и
золушки, колдуны и ведьмы, крестьяне, уродцы, бородатые старики, черти, попы, доктора.
Казалось, целый кукольный мир предстал передо мной. Куклы разглядывали меня, вот-вот
готовые прыснуть и разразиться своим сиплым, хриплым, нечеловеческим смехом.
- Почему ты до сих пор не отправил Делию к врачу? - опомнившись, спросил я.
- Потому что она отказывается идти. Я ее несколько раз уговаривал обратиться к психиатру.
Я не знал, что еще сказать. И тут в моем поле зрения вновь появилась белая крыса. "Наверно, -
подумал я, - это она там шуршала под столом - и чего только не померещится". Все больше и больше
я начинал соглашаться со словами Лэтропа. Подозрения Делии казались мне просто нелепыми. Должно
быть, Лэтроп прав.
- Послушай, - уже без прежнего энтузиазма поинтересовался я, - а что там Делия утверждает,
что с тобой что-то в Лондоне произошло? Какая-то перемена. Начал вдруг генеалогией заниматься.
- Боюсь, перемена произошла не во мне, а в Делии, - с горечью произнес Лэтроп. - А что
касается генеалогии - это верно. Я действительно узнал кое-что потрясающее об одном из своих
предков, если он, конечно, является моим предком.
Он начал что-то рассказывать, и так живо, с таким интересом, что я невольно поразился перемене,
которая произошла с его лицом. И куда только девалась его скованность, напряженность! Взгляд Джока
мне уже не казался вызывающе дерзким.
- Я в самом деле очень люблю Делию, - негромко сказал он с трепетом в голосе. - Что
подумала бы она обо мне, Джордж, окажись ее подозрения хоть на йоту верными? Разумеется, это
чушь. Но ты сам видишь, мы попали в беду - в ужасную беду. Конечно, это не для частных
детективов. У тебя работа конкретная, хотя и ты, наверно, не раз в своих расследованиях мог убедиться,
что порой разумом и телом человека завладевают какие-то страшные силы. Я не имею в виду нечистую
силу, нет. Но нечто... Даже трудно говорить об этом...
Джордж, ты не мог бы сделать мне небольшое одолжение? Приходи сегодня вечером на
спектакль. После представления мы с тобой еще раз все обсудим, уже более обстоятельно. И вот что
еще. Видишь, вон там, на столе, книжку? Так вот, у меня есть все основания считать, что она касается
одного моего пращура. Возьми ее с собой. Прочти. Но Боже тебя упаси показать ее Делии! Понимаешь,
Джордж...
Он умолк, так и не докончив фразы. Похоже, он собирался посвятить меня в одну из своих
сокровенных тайн, но на лице его вновь появились суровые черты отчужденности.
- А сейчас оставь меня, - глухо промолвил он. - Наш разговор... да еще этот старый кретин
Франетти!.. В общем, у меня нервы тоже ни к черту.
Я подошел к столу, аккуратно положил на него Панча и взял в руки старую-престарую книжицу с
пожелтевшими страницами.
- Увидимся вечером, после спектакля, - на прощание сказал я.
Когда я закрывал за собою дверь, мне показалось, что в глазах Лэтропа холодным пламенем
зажегся тот же самый страх, что я видел в глазах Делии. Но на этот раз не страх - ужас. И тогда только
я вспомнил, что за все время нашего разговора Лэтроп ни разу не вынул руки из карманов.
Ко мне подбежала Делия. Было видно, что она плакала.
- Что же делать, Джордж? Что же нам теперь делать? Что он тебе сказал? Что?
Ее возбужденное состояние и почти предгорячечная манера говорить, увы, должен признать,
полностью подтверждали слова Джока о невропатических галлюцинациях.
- А правда, Делия, - обратился я к ней, - что он уговаривал тебя обратиться к психиатру?
- Да, а что? - Я заметил, как она вся напряглась. - А-а, Джок сказал тебе, что это все плоды
моего воображения, и ты поверил ему? - с горечью заключила она.
- Да нет, вовсе нет, - соврал я. - Но мне нужно некоторое время, чтобы все хорошенько
обдумать. Вечером я иду на спектакль. Там поговорим.
- Он все-таки убедил тебя, - настаивала Делия, схватив меня за рукав. - Ты не должен ему
верить, Джордж. Он их боится! Он... Он еще в большей беде, чем я.
- Отчасти я с тобою согласен, - сказал я, на этот раз не будучи уверен, правду ли говорю или
нет. - А после представления мы все с тобою обсудим.
Тут вдруг она отпустила мой рукав и отшатнулась от меня.
- Если ты мне не поможешь, - сказала она, тяжело дыша, - я знаю, как можно узнать, права я
или нет. Наверняка.
- Ты... Что ты имеешь в виду, Делия?
- Сегодня вечером, - проговорила она срывающимся голосом, - ты это узнаешь.
Как я ни настаивал, большего добиться от нее я так и не сумел. Я простился с Делией, но еще
долго у меня перед глазами стояло выражение ее лица, ее зрачки - два безумных холодных бриллианта
в золотистой оправе волос.

Быстрым шагом я миновал коридор и спустился вниз по лестнице.
Выйдя из кромешной тьмы подъезда, я словно окунулся в кромешный ад, но 42-я улица с ее вечно
кипящей толпой мне показалась раем. Приятно было видеть это множество людей, идти вместе с ними,
подставляя бока чужим локтям, и к черту забыть все выдуманные страхи и ужасы, населявшие квартиру
Делии и Джока Лэтропов.
Я бросил взгляд на книжицу, которую сжимал в руке. Шрифт был древним, и буквы плясали по
строкам. Листы сильно пообтрепались по краям. Я прочел длиннющую надпись на титульном листе:
ПРАВДИВЫЙ РАССКАЗ, записанный рукою некоего заслуживающего доверия джентльмена из
уст одной Высокочтимой Особы, излагающий обстоятельства жизни и смерти ДЖОКИ ЛОУТРОПА из
Англии, устроителя кукольных представлений, и повествующий о том, что, по предположению многих
и многих, смерть его была сопряжена с вышеупомянутыми куклами.
На улицы и крыши Нью-Йорка с неба бесшумно спрыгнула ночь. Мой офис стал похож на
кладбище теней. С места, где я сидел, был виден окаменевший мастодонт Эмпайр Стейт Билдинг,
громадным клыком выпирающий над мелкозубой челюстью горизонта.
Я потер усталые веки. Все те же мысли кружили в голове. Кому я должен верить? Делии или
Джоку? Что могло довести человеческий рассудок до такого помрачения, что он превратился в
неуправляемый генератор сумасбродных, чудовищных подозрений? И чей именно рассудок? Ответы на
эти вопросы вряд ли можно было отыскать в голове обыкновенного частного сыщика.
Уже начало смеркаться, и я придвинулся вместе с книжкой поближе к окну. Затем еще раз прочел
два абзаца, которые произвели на меня особенно сильное впечатление.
В те времена ходили слухи о том, что Джоки Лоутроп заключил союз с дьяволом, дабы достичь в
искусстве своем большего совершенства. Многие люди могут засвидетельствовать, что куклы его
действовали и двигались со столь диковинной ловкостью, коей обычный христианин не может
достичь. Однако Джоки никогда не имел помощников и никому не соблаговолил объяснить, что
движет его человечками...
Рассказывают, что Молл Сквайерз и некий французский доктор ни слова не проронили о том, что
ощутили, когда впервые увидели труп Джоки. Доподлинно известно, что сердце его пронзила длинная
тонкая игла, а руки его были отсечены в запястьях. Жена Джоки, Люси, конечно же, предстала бы
перед судом присяжных по обвинению в убийстве, но после смерти мужа ее больше никто не видел.
Молл Сквайерз поклялась на Святом писании, что руки у Джоки забрал дьявол в уплату за нечистую
силу, которая помогала в мастерстве кукольнику. А некоторые, и таких немало, утверждают, будто он
был убит своими же куклами, кои избрали своим орудием иглу как наиболее удобное оружие
смертоубийства в их маленьких руках. Припоминают, что однажды священник Пенроуз предал Джоки
анафеме со словами: "Это - не куклы, а исчадия ада, и те, кто узрит их, - да будут прокляты".
Я откинул книжку в сторону. Какое человеку дело до событий, происшедших полтораста лет
назад? Какой-то слабый отголосок из недр восемнадцатого столетия, наполненного страхом и
предрассудками. Особенно когда автор этих сумасбродных строк явно претендует на сенсацию.
Правда, имена Лоутроп и Лэтроп звучат почти одинаково. Да, Джок еще говорил, что он якобы
имеет и другие доказательства того, что является прямым потомком этого Лоутропа.
Книжка меня просто разозлила. Было такое ощущение, будто кто-то хочет запугать меня детскими
сказочками о гоблинах и привидениях.
Я включил свет и посмотрел на часы. Было без пятнадцати восемь...
Когда я пришел в театр, публика уже шумела. В фойе было изрядно накурено. Когда девушка с
томным взглядом вручала мне билет, меня кто-то окликнул. Я оглянулся и увидел доктора Грендала.
Сразу было ясно, что у старого болтуна под сияющей лысиной скрывается какой-то коварный вопрос.
Мы перекинулись парой дежурных фраз, и он наконец-то мне его задал.
- Ты видел Джока после того, как он вернулся из Лондона?
- Так, виделись мельком, - осторожно ответил я.
- Ну, и как он тебе? - Глаза доктора хитро блеснули из-под очков в серебряной оправе.
- Беспокойный какой-то стал. Задерганный.
- Вот-вот-вот, - просюсюкал доктор, увлекая меня за собой в угол. - Знаешь, - зашептал он,
- Джок стал каким-то странным. Конечно, это строго между нами. Он был у меня. Я сначала подумал,
может, у него со здоровьем нелады. Но оказалось, его интересовали пигмеи.
- Пигмеи? - У меня чуть глаза на лоб не вылезли.
- Вот именно. Пигмеи. Удивился, да? Я тоже был немало удивлен. Больше всего он
интересовался, какой может быть наименьший рост у взрослых людей этой расы. Все расспрашивал
меня, могут ли они поместиться в футляры, коробки - ну, вроде как его куклы. Я говорю, это просто
невозможно. Разве что грудные дети и зародыши.
А потом он вдруг как-то перевел разговор на другую тему. Просил меня поподробнее рассказать
об их физиогномической наследственности и вообще о кровном родстве. Все спрашивал, какие бывают
близнецы-пигмеи - двойняшки, тройняшки и все такое. По-видимому, считал меня бездонным
кладезем подобной информации, зная, что я нацарапал пару трудов о физиологических отклонениях
человека. Ну, конечно, я ему рассказал все, что знал, но некоторые его вопросы показались мне
странными. Примат духа над материей - ну, и все такое прочее. У меня было такое впечатление, что у
него вот-вот нервы не выдержат. Я ему так и сказал. А он мне и говорит: "Убирайся". Правда,
несколько странно?

Я не знал, что на это ответить. То, что рассказал мне Грендал, вновь разбудило в моей голове
мысли, от которых я пытался избавиться последние несколько часов. Прямо и не знал, стоит ли
доверяться этому старому доктору, и если да, то до какой степени.
А люди из фойе уже начали переходить в зал. Я буркнул под нос что-то неопределенное, и мы с
Грендалом последовали за всеми. Прямо перед нами в зал ввалилась шарообразная фигура Луиджи
Франетти. Маэстро бормотал свои обычные проклятья. Видно, старик не устоял перед соблазном еще
раз насладиться магическим искусством своего бывшего ученика. Он бросил на стол девушке
презренный металл - плату за билет, - словно это были тридцать сребреников Иуды Искариота. Затем
он протопал в зал, уселся в кресло, сложил на груди руки и устремил свой пылающий взор на занавес.
Зал был набит почти до отказа - человек двести, не меньше. Театр ослеплял вечерними
туалетами. Но Делии нигде не было видно. Правда, на глаза мне попался Дик Уилкинсон; страховой
агент был просто неотразим.
Из-за занавеса донеслось нестройное звучание музыкальной шкатулки, задуманное, наверно, как
имитация кукольного оркестра. Мы с Грендалом сидели недалеко от первого ряда, несколько сбоку.
Свет в зале стал гаснуть. Мягкая подсветка скользнула по шелковому квадрату красных кулис.
Музыкальная шкатулка поперхнулась, словно в ней что-то сломалось, подбросив к потолку отчаянный
крик захлебнувшейся ноты. Пауза. Унылым стоном прогудел гонг. Пауза. Затем мужской голос - я
сразу узнал Лэтропа - проверещал фальцетом:
- Дамы и господа! Сегодня вечером - ради смеха, вам на потеху - куклы Лэтропа
представляют... "Панч и Джуди"!
Я услышал за спиною сакраментальное: "Каково!"
Шелестя шелком, занавес раздвинулся. Из-за ширмы, как чертик из ящика, выскочил Панч, хрипло
рассмеялся и начал выписывать разные кренделя, рассыпая по сторонам скабрезные остроты, порою в
адрес публики.
Я узнал эту куклу: это ее мне показывал Джок у себя в мастерской. Но что было внутри? Рука
Джока? Через несколько секунд я уже не задавался этим вопросом, успокоив себя тем, что присутствую
на обычном кукольном спектакле. Обыкновенная ловкость рук. И явный голос Джока Лэтропа, только
фальцетом.
По какой-то глупой иронии имена Панча и Джуди обычно связывают с куклами в детской, а тут...
Мне редко приходилось видеть пьесы отвратительнее этой. Современные педагоги при одном
упоминании о ней начинают махать руками. Она не похожа ни на одну другую сказку или феерию, но
сюжет ее определенно является порождением земного зла.
Панч олицетворяет собою тип эгоистичного, жестокого преступника. На первых полосах газет
таких обычно называют "человек-мясорубка" или "отродье бешеной собаки".
Итак, в пьесе Панч сначала убивает свое постоянно плачущее дитя и свою сварливую жену Джуди
только за то, что они раздражают его, мешая ему спать. Убивает доктора, потому что недоволен
лекарством, которое тот ему предложил. Затем он приканчивает полицейского, который приходит его
арестовать. И наконец, после того как Панча все-таки бросают за решетку и приговаривают к смертной
казни, ему удается перехитрить самого Джека Кетча, палача, повергающего в ужас всю Англию, и
отправляет его на тот свет вместо себя.
В финале пьесы перед Панчем является дьявол, чтобы забрать себе его душу. А в некоторых
постановках Панч разделывается и с самим дьяволом. Все время, пока Панч совершает свои страшные
убийства, его не покидает неизменно мрачный, омерзительный юмор; все свои злодеяния он вершит,
весело шутя.
"Панч и Джуди" уже не первый год и век считается одним из самых популярных кукольных
спектаклей. Причина его популярности у маленького зрителя, видимо, заключается в следующем: дети
в отличие от взрослых не успели еще обзавестись столь большим количеством нравственных запретов,
и они открыто выражают свои симпатии по отношению ко всему, даже по отношению к примитивному
эгоисту - Панчу. Ведь Панч по своей самовлюбленности и бездумной жестокости похож на
испорченного ребенка.
Эти мысли с привычной быстротой пронеслись в моей голове. Так бывает со мною всегда, когда я
смотрю эту пьесу или когда мне просто приходят на ум Панч и Джуди. Но на этот раз моя память
одарила меня еще одним видением: я вспомнил, как Джок Лэтроп хлестал куклу плетью.
Я уже говорил, что начало представления подействовало на меня успокаивающе. Но чем дальше
продвигалось развитие сюжета, тем больше тревожных мыслей появлялось в моей голове. Движения
кукол были слишком мягки, слишком осмысленны и расторопны. В пьесе много стычек и драк, когда
куклы мутузят друг друга палками. Причем у каждой куклы палка зажата между рук. Точнее - между
большим и средним пальцами кукольника. Но куклы Джока Лэтропа творили нечто немыслимое: свое
оружие они держали одной рукой, как люди. Это что же надо было изобрести, чтобы достичь такого
эффекта?!

Я выудил из кармана театральный бинокль и направил его в сторону сцены. Мне стоило немалых
трудов сфокусировать его на какой-то одной кукле: они скакали взад-вперед по всей сцене. Наконец
мне удалось поймать руки Панча. Я не был точно уверен, но, кажется, из-под рукавов торчали
малюсенькие ручки. Этими ручками кукла лихо обращалась со своим оружием: перехватывала его из
руки в руку, и за конец палки, и посередине. И все это выглядело настолько органично, настолько
естественно!
Мое приглушенное восклицание Грендал принял за выражение восторга.
- Да-а-а, - доктор закивал, как китайский болванчик, - хитро, хитро придумано.
Я откинулся на спинку кресла. Разумеется, эти проворные ручонки - всего лишь какое-то
мудреное приспособление, имеющее механический привод от пальцев Лэтропа. В этом и крылась
причина страхов Делии. Она, как и я, купилась на поразительную органику в движении кукол.
Однако чем же объяснить поведение самого Джока? Эти странные вопросы, которыми он забросал
доктора Грендала... может, в целях рекламы? Чтобы просто заинтриговать публику?
Но даже для "крутого сыщика" было бы уж слишком круто признаться, хоть и не вслух, что всего
лишь минуту назад он сам чуть было не поверил в то, что куклы живые. Признавайся не признавайся, а
ведь именно так оно и было. И нечего теперь глаза от сцены воротить.
И тут я увидел Делию. Она сидела совсем рядом, на два места в сторону от меня. Сейчас она
ничем не походила на "викинга в юбочке", разве что строгим вырезом серебристого вечернего платья
из ламе. В приглушенном свете софитов ее лицо казалось холодным, как мрамор. От взгляда,
замерзшего в полыньях ее глаз, мне стало как-то не по себе.
За спиной у меня послышалось знакомое бурчание. Я обернулся. Фигура Франетти катилась меж
кресел к боковому проходу. Казалось, сцена притягивает его как магнит. Он не сводил глаз с кукол, не
прекращая бормотать себе под нос что-то неразборчивое.
Но два раза я четко услышал, как он воскликнул: "Невозможно! Невозможно!" Люди бросали на
него неодобрительные взгляды, когда корабль Франетти задевал днищем их коленки, и возмущенно
шипели ему в спину. Но Франетти не обращал на них никакого внимания. Наконец он выпутался из
саргассов человеческих ног и вышел в открытое море. "Громада Титаника" исчезла в ночи
занавешенной портьерой двери. Дверь вела за кулисы.
Действие пьесы неумолимо двигалось к развязке. Панч сидел в холодной и мрачной тюрьме, выл и
скулил от жалости к самому себе. А сбоку к нему уже подбирался Джек Кетч. Слабый свет, падающий
из тюремного окна, зловещими бликами дрожал на его лице и черных смоляных волосах. В одной руке
он нес петлю, другою держал меч, похожий на иглу дюймов пяти длиной, и привычно помахивал
обеими.
Я уже не мог смотреть на происходящее бесстрастными глазами скептика. Это был настоящий
кукольный мирок, населенный убийцами и негодяями. Реальность, которую рассматриваешь как бы с
другого конца телескопа.
Вдруг по залу пробежал всеобщий ропот. Я оглянулся.
Делия вскочила со своего места. В руках у нее блеснул какой-то предмет. Раздался звук, похожий
на удар хлыста. И прежде чем кто-либо из публики успел опомниться, она разрядила в сторону сцены
весь барабан своего крохотного револьвера.
Четвертая пуля прошила голову Панча.
Делия не стала сопротивляться, когда несколько вышедших из оцепенения мужчин схватили ее за
руки и отобрали опустевший револьвер. Все это время она не сводила глаз со сцены. Я тоже. Я знал, что
Делия хотела доказать этими выстрелами.
Панч куда-то исчез. Но Джек Кетч замер над ширмой, и его взгляд был устремлен в сторону
Делии, как будто пистолетная пальба входила в замысел режиссера. Вдруг раздался пронзительный
визг, исполненный злобы и ненависти. Это не был фальцет Джока Лэтропа. Взмахнув над головой
своим иглоподобным мечом, Джек Кетч нырнул за ширму.
Вопль, последовавший за первым, был страшнее и отчаяннее. Так кричат люди, охваченные
судорогами предсмертной агонии. И на этот раз голос принадлежал Джоку. Толпа замерла и умолкла.
Расталкивая зрителей, я побежал к двери, ведущей за кулисы. За спиной я слышал тяжелое
дыхание старого Грендала. Первое, на что наткнулся мой взгляд, была беспомощная махина Луиджи
Франетти, который сотрясался, стоя на коленях и пытаясь вспомнить какие-то молитвы.
И тут я увидел Лэтропа. Он лежал навзничь за ширмой.
Зрители, вбежавшие вслед за мной и доктором, сначала вскрикивали, узрев эту ужасающую
картину, и тут же переходили на шелестящий шепот.
- Смотрите! Он мертв - человек, который работал с куклами!
- Это она уложила его! Всю ширму изрешетила!
- Я видел все своими глазами. Двенадцать выстрелов - наповал.
- Говорят, она его жена.
- Нет! Она достала его только последним выстрелом. Я слышал, как он вскрикнул. Она сошла с
ума!
Я понимал, что все они ошибаются, так как все выстрелы Делии были направлены выше уровня
ширмы.

Я подошел к телу Джока Лэтропа. Меня всего передернуло. Правое глазное яблоко Джока по
самую рукоятку пронзил пигмейский меч Джека Кетча. На обе руки Джока Лэтропа были надеты
балахоны Панча и Джека Кетча с нанизанными на них головками из папье-маше.
Грендал протиснулся вперед и опустился на колени перед трупом. Испуганный шепот за моей
спиной постепенно перешел в скандирование "ахов" и "охов". Слева от меня проплыло желтоватокоричневое
пятно страхового агента. Уилкинсон заглянул через плечо Грендала. Агент судорожно
вздохнул, медленно обернулся и указал пальцем в сторону Франетти.
- Мистера Лэтропа не застрелили, а закололи, - совершенно спокойно произнес Уилкинсон. Но
его негромкий голос был услышан толпою зевак. - Я видел, как этот человек прошмыгнул за кулисы.
Это он убил мистера Лэтропа. Больше некому. Держите его кто-нибудь и тащите в зал.
Франетти не оказал никакого сопротивления. Вид его был совершенно ошеломленным и
беспомощным.
- Остальным тоже лучше подождать в зале, - продолжал распоряжаться Уилкинсон. - Я
позвоню в полицию. Проследите, чтобы миссис Лэтроп никто не беспокоил и ни в коем случае не
говорил о случившемся. Сюда ее не впускать.
Сцена на какое-то мгновение заполнилась гулом бессвязных восклицаний, кто-то у кого-то что-то
переспросил, но толпа потихоньку отхлынула в зал.
За кулисами мы остались втроем - Грендал, Уилкинсон и я.
- Что, совсем никакой надежды? - сумел выдавить я. Грендал покачал головой.
- Мертвее не бывает. Этот острый предмет проник в глазную впадину и вошел глубоко в мозг.
Убийца не промахнулся.
Я еще раз взглянул на скрюченный труп Лэтропа. Даже теперь один вид кукол вызывал у меня
отвращение. Даже теперь глазницы их масок зияли холодом возмездия.
Я осмотрел пулевое отверстие в маске Панча. Из него тонкой струйкой струилась кровь. Вероятно,
пуля зацепила бедняге палец.
В этот момент из-за кулисы, постепенно усиливаясь, донесся ропот толпы. Я услышал топот чьихто
ног и приглушенные портьерой крики.
- Берегитесь! Она вырывается!
- Сейчас убежит. Держите ее!
- Она бежит за кулисы! Ну, кто-нибудь, задержите же ее. Откинув на ходу портьеру, в дверь
пулей влетела Делия.
Чья-то рука из-за портьеры пыталась ухватить ее за платье. Золотистые волосы взметнулись над ее
лбом, ламе платья залило серебром полумрак сцены, и... она вырвалась. Ее глаза были расширены
безумием.
- Они убили его! Это они! Они! - закричала Делия. - Это сделала не я. Не Франетти. Они! Я
попала только в одного. О Джок, Джок! Ну встань, пожалуйста!
Она подбежала к его телу.
И здесь начался просто кошмар.
Безобразная маска Джека Кетча вздрогнула, руки куклы зашевелились, и из-под маски
послышался визгливый, злорадный смех.
Делия, уже готовая обвить руками голову мужа, рухнула на колени. Из ее груди вырвался вопль
ужаса. Серебристое платье соскользнуло с ее плеча. А кукла продолжала хихикать и визжать, словно
насмехаясь над нею и празднуя свою победу.
- Уберите с его рук этих тварей! - услышал я собственный крик. - Уберите эту мерзость!
Уилкинсон сорвал с рук мертвеца кукольные балахоны, ухватив их за головы, у доктора ничего не
вышло, слишком тряслись руки. Сам же Уилкинсон, похоже, не понимал, что происходит. Он был попрежнему
убежден, что в гибели Лэтропа повинен Франетти. После моего крика он действовал скорее
автоматически, чем осознанно.
Теперь мне стало ясно, как погиб Джок Лэтроп. Я понял, почему он был таким замкнутым и
почему древняя книжица произвела на него такое глубокое впечатление. Да, не зря Делия подозревала
что-то неладное, хотя и не совсем верно. Так вот почему он задавал доктору все эти странные вопросы.
И почему куклы двигались как живые. До меня дошло, почему у Джоки Лоутропа были отсечены руки.
И я понял наконец, почему Джок Лэтроп носил перчатки и никому не позволял взглянуть на свои руки с
тех пор, как вернулся из Лондона и в его поведении произошла какая-то "перемена".
Мизинец и безымянный палец на каждой его руке были самыми обыкновенными. Другие пальцы,
которыми кукольник манипулирует куклами, совсем не походили на пальцы. Вместо большого и
указательного были какие-то крохотные, но мускулистые, почти человеческие руки. Первый палец на
обеих руках был вроде маленького червячка, правда, имел форму пальца. Но на нем кривилось в
усмешке - как бы это объяснить - мерзкое подобие рта, скорее похожего на маленький сфинктер. А
чуть выше - два малюсеньких глазика неправильной формы, представлявших собой просто два черных
зрачка. Один глаз вышибла пуля Делии. Другой был цел.
Я раздавил всю эту гадость каблуком.
Среди бумаг Джока Лэтропа нашли одну записку, написанную размашистым почерком. Повидимому,
она была написана не так давно:
"Если я умру, знайте, это они убили меня. Поскольку я совершенно уверен в их ненависти ко мне.
Я пытался доверить свою тайну разным людям, но оказалось, что не в состоянии этого сделать. Я
обречен все держать в секрете ото всех. Может быть, это они так хотят, так как власть их над
собой я чувствую все сильнее и сильнее с каждым днем. Делия возненавидела бы меня, узнай она об
этом. Она уже что-то подозревает.

Я думал, что сойду с ума в Лондоне, когда мои поврежденные пальцы начали заново расти. Это
было чудовищно. Эти новые пальцы - мои братья, которые в момент моего рождения были
заключены в мою плоть, но до сих пор я не знал, что они там! Случись так, что они родились бы
вместе со мной и были бы так же доношены, как и мой эмбрион, - мы бы стали тремя братьямиблизнецами.
Но так, как они рождаются сейчас, - это ужасно!
Человеческая плоть подвержена, как оказалось, просто невообразимым мутациям, извращениям.
Могут ли мои мысли, моя работа оказать на все это определенное воздействие? Неужели то, что я
кукольник, как-то повлияло на их умственное развитие, и их мышление находится на уровне Панча и
Джека Кетча?
И еще эта старая книжка. То, что я прочел... Отсеченные руки... Мог ли союз моего предка с
самим дьяволом превратить его искусство в дьявольское колдовство? Неужели его смерть -
результат того, что он, мой прапрапрадед, достиг в своем ремесле кукольника чудовищных высот? И
возможно ли, что эти физические аномалии, как бы уснувшие до времени, были унаследованы другим
Лэтропом, еще одним кукольником, который разбудил их в себе в угоду собственным амбициям?
Не знаю. Знаю лишь то, что, пока я жив, я - лучший кукольник в мире. Но какой ценой?! Я
ненавижу их, а они ненавидят меня, Я едва могу контролировать их. Прошлой ночью, пока я спал, они
чуть не выцарапали Делии глаз. Даже сейчас, едва я на секунду задумался, один из них развернул перо и
попытался проткнуть мне вену... "
Когда-то я мог бы весело посмеяться над всем этим. Но не теперь. Теперь вопросы, которые
задавал себе Джок Лэтроп, уже не кажутся мне смешными ни на йоту. Я же видел их, и я видел
крохотный меч, который пронзил глаз Лэтропа. Нет-нет, я не намерен больше забивать голову всем
этим. Не намерен проникать еще глубже в тайны Джока Лэтропа, в загадку его мастерства. Теперь мне
нужно другое. Не как частному сыщику, а как человеку.
Заставить Делию все это забыть...
Фриц ЛЕЙБЕР
ГРЯДЕТ ПОРА РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Кабриолет с приваренными к бамперу рыболовными крючками влетел на
тротуар, словно нос какого-то кошмарного существа. Оказавшаяся на его пути
девушка стояла как парализованная, лицо ее, закрытое маской, вероятно,
исказил страх.
Хоть раз рефлексы меня не подвели. Я быстро сделал шаг к ней, схватил
за локоть и рванул назад, так что затрепетало ее черное платье.
Кабриолет промчался рядом, гремя двигателем, и что-то треснуло. За
стеклом я заметил три лица. Когда машина вновь выехала на мостовую, я
почувствовал горячее дуновение из выхлопной трубы. Густая туча дыма,
подобно черному цветку, распустилась за поблескивающим задом автомобиля.
На крюках висел кусок черной ткани.
- Вас не задело? - спросил я девушку.
Она повернулась, чтобы взглянуть на разорванное платье. Под ним были
нейлоновые панталоны.
- Крючки меня не коснулись, - ответила она звучным голосом. -
Кажется, мне повезло.
Вокруг зазвучали голоса:
- Эти молокососы! Что они еще придумают?
- Они угрожают безопасности, их нужно арестовать!
Взревели сирены, и вслед за кабриолетом на полной мощности
вспомогательных ракетных двигателей промчались два полицейских мотоцикла.
Однако черный цветок превратился в чернильный туман, заполнивший всю
улицу. Полицейские выключили двигатели и повернули, затормозив возле
облака дыма.
- Вы англичанин? - спросила девушка. - У вас английский акцент.
Ее дрожащий голос доносился из-под черной атласной маски, и я
подумал, что, наверное, она стучит зубами. Голубые глаза смотрели на мое
лицо из-за черного муслина, прикрывающего вырезанные в маске отверстия. Я
ответил, что она угадала.
- Вы придете ко мне сегодня вечером? - спросила вдруг женщина. - Я не
могу отблагодарить вас сейчас, а кроме том, вы сможете помочь мне кое в
чем другом.
Я все еще обнимал ее за талию, чувствуя, как дрожит ее тело, и
ответил на эту немую просьбу, как и на выраженную словами, сказав:
- Конечно.
Она назвала мне адрес - номер апартамента где-то к югу от Ада - и
время. Потом спросила, как меня зовут, и я представился.
- Эй, вы!
Я послушно обернулся на окрик полицейского, который распихивал
небольшую толпу женщин в масках и гололицых мужчин. Кашляя от дыма,
оставленного кабриолетом, полицейский попросил у меня документы. Я дал ему
самые главные. Он взглянул на них, потом на меня.
- Английский торговец? Долго вы собираетесь пробыть в Нью-Йорке?
Сдерживаясь, чтобы не сказать "как можно меньше", я ответил, что буду
здесь около недели.

- Вы можете потребоваться как свидетель, - объяснил он. - Эти
мальчишки не имеют права использовать против нас газы, и если сделали это,
их следует арестовать.
Казалось, он считает, что самое главное в происшествии - дым.
- Они пытались убить эту женщину, - подчеркнул я.
Полицейский с умным видом покачал головой.
- Всегда делают вид, что хотят это сделать, но на деле хотят только
сорвать платье. Я уже задерживал потрошителей, в квартирах которых было
более пятидесяти различных платьев. Конечно, случается, что они подъезжают
слишком близко.
Я объяснил ему, что, не дерни женщину в сторону, ее ударило бы
кое-что посерьезнее рыболовных крючков, однако он прервал меня:
- Если бы она считала, что ее действительно хотели убить, то осталась
бы здесь.
Я оглянулся. Он был прав: женщина исчезла.
- Она была очень испугана, - сообщил я.
- А кто бы не испугался? Эти мальчишки испугали бы самого старика
Гитлера.
- Я имел в виду страх перед чем-то большим, чем "дети". Они вовсе не
походили на "детей".
- А на кого они походили?
Без особого успеха я попытался описать те три лица. У меня осталось
только смутное впечатление жестокости и изнеженности - не слишком.
- Ну что ж, я могу ошибаться, - сказал он наконец. - Вы знаете эту
девушку? Знаете, где она живет?
- Нет, - наполовину солгал я.
Второй полицейский спрятал радиотелефон и направился к нам, пиная
ленты расплывающегося дыма. Черное облако уже не скрывало мрачных фасадов
зданий со следами атомного огня пятилетней давности. Вдали уже
просматривались развалины Эмпайр Стейт Билдинг, торчащие из Ада, подобно
искалеченному пальцу.
- Их еще не поймали, - пробормотал подошедший полицейский. - Руан
говорит, они оставили за собой облако дыма на пять кварталов.
Первый покачал головой.
- Это плохо, - мрачно заметил он.
Я чувствовал себя слегка неуверенно и пристыженно. Англичанин не
должен лгать, во всяком случае машинально.
- Похоже, дело будет нелегким, - продолжал первый полицейский тем же
мрачным голосом. - Потребуются свидетели. Боюсь, вам придется остаться в
Нью-Йорке дольше, чем вы собирались.
Я понял, что он имеет в виду, и ответил:
- Я забыл показать вам все свои документы. - И протянул ему еще
несколько бумаг, убедившись, что между ними лежит банкнот в пять долларов.
Когда он вернул мне документы, голос его уже не был таким зловещим. Мое
чувство вины прошло, и чтобы укрепить наше соглашение, я еще поболтал с
ним об их работе.
- Я думаю, маски затрудняют вашу работу, - заметил я. - В Англии я
читал о группе замаскированных бандитов-женщин.
- Пресса раздула дело, - заверил меня первый полицейский. - На самом
деле хлопот больше с мужчинами, переодетыми женщинами. Поймав такого, мы
бьем его ногами.
- Кстати, женщин можно узнать и в масках, как если бы их не было, -
сказал второй полицейский. - Ну, вы понимаете: руки и все остальное.
- Главное, все остальное, - со смехом согласился первый. - Скажите,
это правда, что в Англии девушки часто не носят масок?
- Да, некоторые переняли эту моду. Однако их не очень много. Это те,
что подхватят любой новейший стиль, как бы он ни был экстравагантен.
- Телевидение показывает англичанок только в, масках.
- Пожалуй, только из уважения к морали американцев, - признал я. -
Честно говоря, мало кто из девушек носит маску..
Второй полицейский задумался над моими словами.
- Девушки, ходящие по улицам с обнаженными лицами... - трудно было
понять, относится он к этому одобрительно или наоборот. Вероятно, и то и
другое.
- Кое-кто из послов пытается протащить закон, вообще запрещающий
маски, - продолжал я.
Второй полицейский покачал головой.
- Что за идея! Понимаешь, приятель, маски - это очень хорошая штука.
Еще пару лет, и я заставлю свою жену носить ее даже дома.
Первый пожал плечами.
- Если бы женщины перестали носить маски, через шесть недель ты бы
уже не замечал разницы. Привыкнуть можно ко всему, в зависимости от того,
сколько людей это делает или не делает.
Я согласился с этим и покинул их, направившись на север от Бродвея
(думаю, прежде это была Десятая авеню), и быстро шел, пока не миновал Ада.

Проход по зоне радиоактивности всегда расстраивает человека. Слава Богу,
что пока в Англии таких мест нет.
Улица была почти пуста, хотя со мной заговаривали несколько нищих с
лицами, изборожденными шрамами вроде тех, что оставляет взрыв водородной
бомбы. Я не мог определить - настоящие это шрамы или же просто грим.
Толстая женщина протянула в мою сторону ребенка со сросшимися пальцами рук
и ног. Я подумал, что он родился бы деформированным, невзирая на
обстоятельства, а женщина лишь пользуется страхом людей перед мутациями,
вызванными бомбами, однако дал ей семь с половиной центов. Из-за маски я
чувствовал себя так, словно приношу жертву какому-то африканскому идолу.
- Да будут ваши дети благословлены одной головой и одной парой глаз.
- Спасибо, - ответил я, содрогнувшись, и торопливо отошел.
- "...Под маской же только гной, так голову в сторону, вот принцип
твой: прочь, прочь от девиц!" - То были последние строки антисексуальной
песни, которую пели какие-то религиозные фанатики в половине квартала от
увенчанной знаком круга и креста святыни феминистов. Это несколько
напомнило мне наших британских монахов. Наверху был полный хаос
объявлений, рекламирующих заранее переваренные продукты, обучение борьбе,
радиоосязатели и тому подобное.
Я разглядывал эти истерические призывы с каким-то неприятным
очарованием. Поскольку в американской рекламе нельзя использовать женское
лицо или тело, сами буквы объявлений были полны эротики. Например,
толстобрюхая и грудастая большая В или сладострастное двойное О. Однако
лучше всем секс в Америке представляет маска.
Британский антрополог писал, что хотя перенос сексуальных интересов с
бедер на груди потребовал у эволюции пяти тысяч лет, время лица пришло
спустя всего пятьдесят лет. Сравнение американского стиля с мусульманскими
традициями неуместно; мусульманки носят маски, поскольку являются
собственностью мужа, и это должно сделать собственность еще более личной.
Зато американки подчиняются только моде и пользуются масками, чтобы
создать вокруг себя атмосферу таинственности.
Однако, отодвинув в сторону теорию, настоящую причину этой моды можно
найти в антирадиационных комбинезонах времен III мировой войны, породивших
борьбу в масках, популярнейший сегодня вид спорта, а затем - современную
женскую моду. Сначала просто проявление экстравагантности, однако вскоре
маски стали так же необходимы, как некогда бюстгальтеры и губная помада.
В конце концов до меня дошло, что я думаю не о масках вообще, а над
тем, что скрывается за одной из них. В этом кроется все двуличие этой
вещи: никогда не знаешь, то ли девушка прячет свою красоту, то ли
уродство. Я представил себе холодное, милое лицо, на котором страх был
виден лишь в расширенных зрачках. Вспомнил ее густые светлые волосы,
контрастирующие с черной атласной маской. Она пригласила меня в 22.00.
Я поднялся по лестнице в свой апартамент, находящийся недалеко от
британского консульства. Лифт не работал после какого-то давнего взрыва -
большое неудобство в высотных нью-йоркских зданиях. Прежде чем сообразил,
что сегодня выйду еще раз, я оторвал из-под куртки кусок фотопленки и
проявил ее. Она показывала, что количество радиоактивности, которое я
получил за день, по-прежнему находится в пределах нормы. Я не чувствовал,
подобно другим, никаких фобий, связанных с радиоактивностью, но все-таки
считал, что нет смысла рисковать.
Опустившись на кровать, я взглянул на тихий динамик и экран видео в
углу комнаты. Как обычно, это зрелище принесло с собой горькие мысли о
двух великих народах мира. Одинаково изувеченные, но все еще сильные -
гиганты-калеки, продолжающие отравлять планету своими мечтами о
невозможном равновесии и не менее невозможной победе одного над другим.
Я с раздражением включил динамик. К счастью, комментатор возбужденно
говорил о перспективах рекордных урожаев с полей, засеянных с самолетов.
Внимательно выслушал я все до конца, но не было ни одного интересующего
меня сообщения. И разумеется, никакого упоминания о Луне, хотя каждый
знал, что американцы и русские соревнуются в стремлении превратить свои
базы на Луне в крепости, способные посылать на Землю ракеты, начинающиеся
на самые разные буквы алфавита. Я сам отлично знал, что британское
электронное оборудование, обмениваемое при моем посредничестве на
американскую пшеницу, будет использовано в космических кораблях.
Я выключил аппарат. Начинало темнеть, и я вновь представил себе
нежное, испуганное лицо под маской.
С самого отъезда из Англии я ни разу не встречался с женщиной. В
Америке очень трудно познакомиться с девушкой; здесь даже такая мелочь,
как улыбка, может вызвать крик о помощи, не говоря уже о постоянно
растущем пуританстве и гангстерах, отучающих женщин выходить из дома по
вечерам. Ну и, конечно, маски, которые наверняка не последний вымысел
капиталистической дегенерации, а признак психической неуверенности.

Русские могут не носить масок, но у них есть свои собственные символы
стресса.
Подойдя к окну, я нетерпеливо вглядывался в темнеющее небо. Вскоре на
южном горизонте появилась жуткая фиолетовая туча. Волосы зашевелились у
меня на голове, однако я тут же рассмеялся. Я испугался, что это
радиоактивное облако из воронки от Адской Бомбы, хотя должен был сразу
понять, что это всем лишь вызванное излучением зарево на небе над центром
развлечений и жилым районом к югу от Ада.
Ровно в 22.00 я стоял у дверей квартиры моей незнакомой подруги.
Электронное устройство спросило мою фамилию. Я четко ответил: - Вистен
Тюрнер, - гадая, закодировала ли она мое имя в механизме. Вероятно, да,
потому что дверь открылась. С бьющимся сердцем я вошел в небольшую пустую
гостиную.
Комната была меблирована дорогими современными пневматическими
подножками и лежанками. На столе я заметил несколько книг, и та, которую
поднял, оказалась типичным криминалом о двух женщинах-убийцах, пытающихся
уничтожить друг друга.
Телевизор был включен, на экране одетая в зеленое девушка в маске
плаксиво пела о любви. В правой руке она что-то держала - я не разобрал,
что именно. Заметив, что телевизор снабжен осязателем, которых в Англии
еще не было, я с интересом сунул руку в отверстие возле экрана. Вопреки
ожиданиям все было не так, словно я сунул руку в пульсирующую резиновую
перчатку, а скорее так, как если бы девушка с экрана действительно держала
меня за руку.
За моей спиной открылась дверь, и я поспешно вырвал руку из
осязателя; можно было подумать, что меня поймали на подглядывании в
замочную скважину.
Девушка стояла в дверях спальни и, казалось, дрожала. На ней была
серая шуба с белыми пятнами и серая бархатная вечерняя маска с серыми
кружевами вокруг глаз и губ. Ногти ее покрывал серебряный лак. Мне даже в
голову не приходило, что мы куда-то пойдем.
- Нужно было сказать вам, - тихо произнесла она. Взгляд ее из-под
маски нервно бегал от книг к телевизору или устремлялся в темные углы
комнаты. - Но здесь говорить нельзя.
- Есть одно место рядом с консульством... с сомнением сказал я.
- Я знаю, где мы можем быть вместе и поговорить, - быстро сказала
она. - Если вы не имеете ничего против.
Когда мы вошли в лифт, я заметил:
- К сожалению, я отпустил такси.
Оказалось, однако, что машина еще на месте по причинам, известным
только водителю. Выскочив, он, улыбаясь, открыл перед нами переднюю дверь.
Я сказал, что мы предпочитаем сидеть сзади, и он неохотно открыл заднюю
дверь, захлопнул ее за нами и сам уселся впереди.
Моя спутница наклонилась вперед.
- Рай, - сказала она. Водитель включил двигатель и телевизор.
- Почему вы хотели знать, британец ли я? - спросил я, чтобы начать
разговор.
Она отодвинулась от меня, прижав маску к стеклу.
- Посмотри на Луну, - сказала она быстро.
- Ну скажи, почему? - настаивал я, понимая, что раздражен и не она
тому причиной.
- Она медленно движется вверх по пурпурному небу.
- А как тебя зовут?
- Из-за этого пурпура она кажется еще более желтой.
И тут я вдруг понял причину своем раздражения. Это был квадрат
мерцающего света возле водителя.
Я ничего не имею против обычной борьбы, хотя смотреть ее мне скучно,
но совершенно не выношу схваток женщин с мужчинами. То, что силы в
основном "равны" - мужчины слабые и с короткими руками, а женщины в масках
молодые и ловкие, - делало для меня эти схватки еще более отвратительными.
- Пожалуйста, выключите экран, - попросил я.
Водитель не оглядываясь покачал головой.
- И говорить не о чем, дорогуша, - сказал он. - Эту девушку готовили
для схватки с Малым Зирком добрых несколько недель.
Я с яростью вытянул руку вперед, но девушка удержала меня.
- Пожалуйста, - испуганно прошептала она, качая головой.
Разочарованный, я вновь опустился на сиденье. Теперь девушка сидела
ближе, но молчала. Несколько минут я следил за борьбой крепко сложенной
девушки в маске с жилистым и тоже замаскированным противником. Его попытки
атаковать напоминали движения паука-самца.
Я повернулся, глядя на свою спутницу.
- Почему эти трое хотели вас убить? - резко спросил я.
Отверстия ее маски были устремлены на экран.
- Потому что ревнуют, - прошептала она.
- А почему они ревнуют?

Она по-прежнему не смотрела на меня.
- Из-за него.
- Кого?
Молчание.
- В чем вообще дело? - спросил я.
Она все так же не смотрела в мою сторону.
- Послушай, - весело сказал я, меняя тактику. - Ты должна мне
что-нибудь рассказать о себе. Я даже не знаю, как ты выглядишь. - Полушутя
я поднес руку к ее шее, и тут же последовал быстрый удар. Я отдернул руку,
чувствуя резкую боль: на тыльной стороне ладони виднелись четыре маленькие
точки, из одной уже сочилась тонкая струйка крови. Я взглянул на ее ногти
и заметил, что на них надеты остроконечные серебристые наперстки, которые
я принял за лак.
- Мне очень жаль, - услышал я ее голос. - Ты меня так испугал. На
мгновение мне показалось, что...
Она наконец повернулась в мою сторону, шуба ее распахнулась: под нею
было вечернее платье в стиле критского Возрождения - кружева,
поддерживающие груди, но не закрывающие их.
- Не злись, - сказала она, обнимая меня за шею. - Сегодня ты был
великолепен.
Мягкий серый бархат ее маски касался моего лица. Сквозь кружева
высунулся влажный теплый кончик языка и прильнул к моему подбородку.
- Я не злюсь, - ответил я. - Просто удивлен и хочу тебе помочь.
Такси остановилось. По обе стороны улицы виднелись черные отверстия
окон с торчащими в них осколками стекла. В туманном пурпурном свете я
заметил несколько оборванных фигур, движущихся к нам.
- Это движок, - пробормотал водитель. - Приехали. - Он сидел
сгорбившись, неподвижно. - Плохо, что это случилось именно здесь.
- Обычно хватает пяти долларов, - прошептала моя спутница. Она с
таким страхом смотрела на собирающиеся фигуры, что я поборол возмущение и
сделал, как она советовала. Водитель взял банкнот без единого слова. Вновь
запуская двигатель, он высунул руку в окно, и я услышал, как о мостовую
звякнули несколько монет.
Моя соседка вновь прижалась ко мне, но смотрела на экран телевизора,
где крепко сложенная девица как раз укладывала на лопатки конвульсивно
дергающегося Малого Зирка.
- Я так боюсь, - прошептала она.
"Рай" оказался таким же разрушенным районом, но там был клуб с
занавесками на окнах, в дверях которого стоял грузный швейцар, одетый в
космический скафандр. Меня это слегка ошеломило, но, пожалуй, понравилось.
Мы вышли из такси в момент, когда на тротуар упала пьяная старуха,
сорвав при этом маску. Какая-то шедшая перед нами пара отвернула головы от
полуоткрытого лица, словно смотрели на отвратительное тело на пляже. Когда
мы входили за ними в клуб, я услышал голос швейцара:
- Быстрее, бабуля; иди и закройся.
Внутри царил голубой полумрак. Девушка утверждала, что здесь мы
сможем поговорить, но мне это показалось невозможным. Кроме хорового
сморкания и покашливания (говорят, что половина американцев аллергики)
здесь был еще ансамбль, игравший исключительно громко в новейшем стиле,
согласно которому электронная компонующая машина выбирала случайные группы
звуков, а музыканты добавляли к этому свои мизерные индивидуальности.
Большинство клиентов сидели в отдельных боксах. Ансамбль играл за
баром, а на эстраде танцевала девушка, совершенно голая, если не считать
маски. Небольшая группка мужчин в конце бара не обращала на нее внимания.
Мы изучили меню, написанное золотыми буквами на стене, и нажали
кнопки, заказывая цыпленка, жареные креветки и два шотландских. Минуту
спустя раздался звонок, я поднял сверкающую крышку и взял наши бокалы.
Группа мужчин из конца бара направилась к дверям, но, прежде чем
выйти, оглядели зал. Моя спутница как раз сняла шубку. Взгляды мужчин
остановились на нашем боксе. Я отметил, что их было трое.
Музыканты ансамбля прогнали танцовщицу со сцены. Я подал женщине
соломинку, и мы стали пить.
- Ты хотела, чтобы я тебе чем-то помог, - сказал я. - Кстати, должен
сказать, что ты прелестна.
Она кивнула, что могло означать благодарность, осмотрелась и
наклонилась ко мне.
- Мне трудно было бы попасть в Англию?
- Нет, - ответил я, несколько удивленный. - Конечно, при условии, что
у тебя есть заграничный паспорт.
- А его трудно достать?
- Пожалуй, да, - сказал я, удивленный ее невежеством. - Твоя страна
не любит, когда ее граждане путешествуют, хотя и не так строга в этом
отношении, как другие.
- А британское консульство может помочь мне получить паспорт?

- Трудно сказать, чтобы то была их...
- А ты мог бы?
Я заметил, что за нами следят. Рядом с нашим столом прошел мужчина в
обществе двух девушек. Девицы были высокие, с волчьими движениями, их
маски сверкали драгоценностями. Мужчина шел между ними крадущимся шагом,
словно лис на задних лапах.
Моя спутница даже не взглянула на них, однако постаралась вжаться
поглубже в кресло. Я заметил у одной из девушек большой желтеющий синяк на
левой руке. Через минуту все трое скрылись в глубокой тени одного из
боксов.
- Ты их знаешь? - спросил я. Она не ответила. - Не уверен, что Англия
тебе понравится. Наша суровая жизнь отличается от вашего американского
стиля.
Она снова наклонилась вперед.
- Но я должна бежать отсюда.
- Почему? - мне это уже начало надоедать.
- Потому что боюсь.
Опять зазвенело. Я поднял крышку и подал ей жареных креветок. Соус,
которым полили грудку цыпленка, был великолепной комбинацией из миндаля,
сои и имбиря. Однако что-то было не в порядке с микроволновой печью,
которая размораживала и разогревала мою порцию, потому что уже в первом
куске я разгрыз оказавшийся в мясе кусок льда. Эти тонкие механизмы
требовали постоянного контроля, а механиков не хватало.
Я отложил вилку.
- Чего ты, собственно, боишься?
Впервые ее маска не отвернулась от моего лица. Ожидая ответа, я
чувствовал усиливающиеся в ней страхи, хотя она их еще не назвала, -
маленькие, темные фигурки, роящиеся в ночи снаружи, собирающиеся в
радиоактивной свалке Нью-Йорка, ныряющие в пурпур. Мне вдруг стало жаль
девушку, захотелось помочь ей. Это теплое чувство соединилось со страстью,
родившейся во мне в такси.
- Всем, - сказала она наконец.
Я кивнул и коснулся ее руки.
- Я боюсь Луны, - начала она тем же мечтательным голосом, что и в
такси. - На нее нельзя смотреть и не думать об управляемых ракетах.
- Та же самая Луна светит и над Англией, - напомнил я.
- Но то уже не английская Луна, она наша и русских. Вы не виноваты. А
кроме том, я боюсь автомобилей, банд, одиночества и Ада. Боюсь вожделения,
срывающего маску с лица. А еще... - голос ее стал тише, - боюсь борцов.
- Вот как? - спросил я.
Ее маска приблизилась ко мне.
- Ты слышал о борцах? - быстро спросила она. - О тех, что борются с
женщинами? Они часто проигрывают, ты это знаешь, и тогда им нужна девушка,
чтобы излить свою неудовлетворенность. Мягкая, слабая и испуганная
девушка. Им это нужно, чтобы почувствовать себя мужчинами. Другие мужчины
не хотят, чтобы у борцов были девушки, хотят лишь чтобы они боролись с
женщинами и были героями. Однако им нужна девушка, и для нее это ужасно.
Я крепко сжал ее пальцы, словно мог таким образом передать ей свой
оптимизм. При условии, что сам его имел.
- Думаю, что смогу забрать тебя в Англию, - сказал я.
Тени вползли на наш стол и остановились. Я посмотрел вверх, на троих
мужчин, которых я видел в кабриолете. На них были черные свитеры и
обтягивающие черные брюки, лица их ничего не выражали, как у наркоманов.
Двое встали рядом со мной, третий склонился над девушкой.
- Исчезни, приятель, - это ко мне. Третий тем временем говорил с
девушкой.
- Поборемся, сестра? Что выберешь: дзюдо, бокс или "до первой
смерти"?
Я встал. Бывают минуты, когда англичанин просто обязан дать себя
избить. Однако именно в этот момент плавным шагом, словно звезда балета,
подошел человек-лис. Реакция троих мужчин удивила меня - они явно
смутились.
Пришелец улыбнулся.
- Такими штучками вы моей благодарности не добьетесь, - сказал он.
- Не пойми нас неверно, Зирк, - умоляюще сказал один.
- Я сделаю это, если будет нужно, - ответил он. - Она рассказала мне,
что вы хотели сделать сегодня. Это тоже не вызывает у меня симпатии к вам.
Убирайтесь.
Они неохотно отступили.
- Пошли, - громко сказал один, когда они отвернулись. - Я знаю место,
где голые борцы дерутся на ножах.
Малый Зирк мелодично рассмеялся и скользнул на место возле моей
партнерши. Она отодвинулась, но совсем немного. Я наклонился вперед.
- Кто твой приятель, детка? - спросил он, не глядя на нее.
Она жестом адресовала вопрос мне. Я ответил.

- Англичанин, - заметил он. - Просила помочь бежать из страны? - Он
мило улыбнулся. - Она любит планировать бегство, правда, детка?
Его маленькая рука гладила ее запястье, пальцы слегка изогнулись,
жилы набрякли, словно он собирался схватить ее руку сильнее и выкрутить
ее.
- Слушайте, вы, - резко сказал я. - Спасибо, что избавили от этих
мерзавцев, но...
- Это мелочи, - ответил он. - Они опасны только за рулем автомобиля.
Хорошо тренированная девчонка могла бы искалечить любом из них. Да, даже
сидящая здесь Теда, если бы ей нравились такие вещи... - Он повернулся к
ней, перенеся ладонь с запястья на волосы. Он ласкал их, и локоны медленно
скользили между пальцами. - Ты знаешь, что я проиграл сегодня вечером,
правда, детка? - мягко спросил он.
Я встал и сказал:
- Идем отсюда.
Она продолжала сидеть и уже не тряслась. Я попытался прочесть ответ в
ее глазах.
- Я возьму тебя с собой, - заявил я. - Это можно сделать.
Он улыбнулся мне.
- Она хотела бы пойти с вами. Правда, детка?
- Идешь или нет? - спросил я.
Она сидела не двигаясь. Мужчина медленно стискивал пальцы на ее
волосах.
- Слушай, ты, жалкий червяк, - рявкнул я. - Убери свои лапы!
Он вскочил со стула как змея. Я не силен в борьбе, знаю только, что
чем больше испуган, тем точнее и сильнее бью. На сей раз мне повезло.
Однако, когда мой противник упал, я почувствовал удар - четыре полосы боли
на моей щеке - и коснулся ее пальцами. Из четырех ран, оставленных ее
острыми наперстками, сочилась кровь.
Она не смотрела на меня. Склонившись на Малым Зирком и прижавшись
маской к его щеке, она шептала:
- Все хорошо. Не беспокойся. Потом ты сможешь меня избить.
Вокруг раздавались разные звуки. Я наклонился и сорвал с нее маску.
Не знаю, почему мне казалось, что ее лицо будет другим? Конечно, оно
было очень бледно, без всякой косметики. Пожалуй, косметика не имеет
смысла, когда носишь маску. Брови у нее были запущены, губы потрескались.
Если же говорить об общем впечатлении, о чувствах, отражавшихся на ее
лице...
Вы когда-нибудь поднимали камень с сырой земли? Видели когда-нибудь
мерзких белых личинок?
Я взглянул на нее вниз, а она подняла голову, глядя на меня.
- Да, ты очень испугана, правда? - с иронией сказал я. - Боишься этой
маленькой ночной драмы, да? Просто смертельно испугана.
И я вышел прямо в пурпурную ночь, продолжая прижимать ладонь к щеке.
Никто меня не остановил, даже борцы, дерущиеся с девушками. Мне очень
хотелось сорвать из-под рубашки пленку, проверить ее и убедиться, что я
получил слишком большую дозу облучения и тем самым заслужил право переезда
на драй берег Гудзона; отправиться в Нью-Джерси, мимо радиоактивных
остатков, а потом в Сэнди-Хук, чтобы ждать там ржавый корабль, который
отвезет меня через море обратно в Англию.
Фриц Лейбер
Крупинка Темного Царства
Fritz Leiber. A Bit of the Dark World (1962)
I
"В голове у него была трещина - вот и залетела туда
крупинка Темного Царства, да и задавила его до смерти."
Редьярд Киплинг, "Рикша-призрак"
Старомодный, с приплюснутым носом черный "Фольксваген" с водителем и еще двумя
пассажирами помимо меня с натужным гудением влезал на перевал хребта Санта-Моника, вплотную
огибая приземистые, густо поросшие кустарником вершины с причудливо обветренными каменными
выступами, похожие на какие-то первобытные изваяния или на мифических чудищ в плащах с
капюшонами.
Мы ехали с опущенным верхом и достаточно медленно, чтобы ухватить взглядом то стремительно
удирающую ящерицу, то здоровенного кузнечика, размашистым скачком перепрыгивающего из-под
колес на серый раскрошенный камень. Раз какой-то косматый серый кот - которого Вики, в
дурашливом испуге стиснув мою руку, упорно именовала барсом - мелкой рысью пересек узкую
дорогу прямо перед нами и скрылся в сухом душистом подлеске. Местность вокруг представляла собой
огромный потенциальный костер, и напоминать о запрете на курение никому из нас не приходилось.
День был кристально ясный, с плотными облачками, которые четко вырисовывались в
головокружительной перевернутой глубине синего неба. Солнце между облаками было ослепительно
ярким. Уже не раз, когда мы, взлетая на крутую горушку, нацеливались прямо на этот низко повисший
над далеким горизонтом раскаленный шар, я чувствовал жалящие уколы его лучей, после чего страдал
от черных пятен, которые потом еще с минуту плавали у меня перед глазами. Солнечных очков,
конечно, никто не захватил.

Свернув с автомагистрали, ведущей вдоль тихоокеанского побережья, мы разминулись лишь с
двумя автомобилями и заметили только с полдюжины домиков и жилых вагончиков - поразительное
безлюдье, особенно если учесть, что Лос-Анжелес остался от силы в часе езды позади. Это безлюдье
уже отделило нас с Вики друг от друга своими молчаливыми намеками на тайны и откровения, но еще
не успело сблизить опять - по той причине, что было в чем-то и жутковатым.
Франц Кинцман, сидящий на переднем сиденье справа, и его сосед, который вызвался порулить на
этом довольно непростом отрезке дороги (мистер то ли Мортон, то ли Морган, то ли Мортенсон, я как
следует не запомнил), находились, похоже, под несколько меньшим впечатлением от окружающего
пейзажа, чего и следовало ожидать, поскольку обоим он был куда более знаком, чем нам с Вики. Хотя,
честно говоря, трудновато было определить их реакцию исключительно по виду коротко стриженного
седого затылка Франца или выцветшей парусиновой шляпы мистера М., которую он нахлобучил
пониже, чтобы прикрыть глаза от солнца.
Мы как раз миновали ту точку дороги Малого Платанового каньона, откуда все острова СантаБарбары
- Анакапа, Санта-Крус, Санта-Роза, даже далекий Сан-Мигуэль - виднеются на горизонте,
будто старинный парусник из серо-синеватых, слегка зернистых облаков, застывший на поверхности
бледно-голубого океана, когда я, безо всякой особо глубокой причины, вдруг вслух высказал то, что в
тот момент пришло мне в голову:
- Сомневаюсь, что в наши дни можно написать истинно берущий за душу рассказ про
сверхъестественные ужасы - или же, в том же смысле, испытать настоящий, глубокий,
переворачивающий всю твою сущность сверхъестественный страх.
Вообще-то говоря, для замечания на подобную тему незначительные основания все-таки были.
Мы с Вики работали вместе на съемках пары дешевых кино-"ужастиков", Франц Кинцман в дополнение
к своей славе писателя-фантаста пользовался известностью в среде ученых-психологов, и втроем мы
частенько болтали о судьбах в жизни и искусстве. Вдобавок, некий неуловимый налет тайны ощущался
и в самом приглашении Франца провести с ним выходные в горах, в Домике-На-Обрыве, куда он
возвращался после месяца в Анжелесе. И, наконец, при столь резком переходе от городской сутолоки к
запретным просторам дикой природы всегда становится как-то не по себе... тут Франц будто прочитал
мои мысли.
- Могу назвать первое условие для того, чтоб пережить нечто подобное, - заметил он, не
поворачивая головы, когда "Фольксваген" въехал в прохладную полосу тени. - Для начала нужно
вырваться из Муравейника.
- Из Муравейника? - переспросила Вики, прекрасно понимая, что он имеет в виду, но желая
услышать его речь и заставить повернуть голову.
Франц сделал такое одолжение. У него исключительно красивое, задумчивое, благородное лицо,
словно откуда-то из прежних времен, хотя выглядит он на все свои пятьдесят, а с глаз не сходят темные
круги с той самой поры, как его жена с двумя сыновьями год назад погибли в авиакатастрофе.
- Это я про Город, - сказал он, когда мы вновь выкатились на солнце. - Ареал обитания людей,
где у нас есть полицейские, чтоб нас охранять, психиатры, чтоб заглядывать нам в головы, и соседи,
чтоб болтать с нами, и где наши уши настолько забиты треском средств массовой информации, что
практически невозможно что-либо как следует осознать, или прочувствовать, или осмыслить, что-либо,
что за пределами человеческого рода. Сегодня Город, фигурально выражаясь, покрывает собой весь мир
вместе с морями, и ждет не дождется прорыва в космос. По-моему, что ты имеешь в виду, Гленн, так
это что трудно оторваться от Города даже на природе.
Мистер М. дважды посигналил перед слепым поворотом-серпантином и, в свою очередь, тоже
подал голос.
- Я в таких вещах не особо смыслю, - сказал он, сосредоточенно сгорбившись за рулем, - но
по-моему, мистер Сибьюри, вы можете найти любые страхи и ужасы, даже не выходя из собственного
дома, хотя я бы сказал, что там скорее больше грязи. Это я про нацистские лагеря смерти, промывание
мозгов, убийства на сексуальной почве, расовые волнения, все в таком духе, не говоря уже о Хиросиме.
- Правильно, - парировал я, - но я говорю про ужас сверхъестественный, который по сути
почти полный антитезис даже самым отвратительным проявлениям насилия и жестокости со стороны
человека. Призраки, внезапное прекращение действия незыблемых законов природы, вторжение чего-то
совершенно чуждого ей, ощущение, будто нечто подслушивает у края космоса и царапается с обратной
стороны небосвода.
Пока я произносил эти слова, Франц вдруг поднял на меня взгляд, в котором, как мне показалось,
внезапно промелькнули волнение и тревога, но в этот момент меня вновь ослепило солнце, а Вики
заметила:
- Разве мало тебе научной фантастики, Гленн? В смысле, ужасов иных планет, внеземных
чудищ?

- Мало, - твердо ответил я, моргая на лохматый черный шар, скачками ползущий по горам, -
потому что у чудища с Марса или откуда там еще (по крайней мере, как представляется автору),
столько дополнительных ног, столько всяких щупальцев и кроваво-красных глаз, что оно реальней
полицейского на перекрестке. А если оно случись газообразное, так состав этого газа распишут тебе в
мельчайших подробностях. Герой не успел еще влезть в корабль и вырваться на просторы космоса, а ты
уже знаешь, какую пакость он там встретит. Я думаю о чем-то более, ну... призрачном, что ли, чем-то
совсем уж потустороннем.
- И что же, Гленн - эти самые призрачные, совсем уж потусторонние вещи, по-твоему, нельзя
теперь ни описать, чтоб за душу брало, ни испытать самому? - спросил Франц с совершенно
неожиданной ноткой затаенного нетерпения, вперившись в меня пристальным взглядом, хотя
"Фольксваген" вовсю подскакивал на ухабах. - Почему это?
- Ты только что сам начал набрасывать основные причины, - отозвался я. Пульсирующий
черный шар уже помаленьку уплывал куда-то вбок и тускнел. - Мы стали слишком уж умными,
ловкими и искушенными, чтобы пугаться каких-то там фантазий. Тем более, что к нашим услугам целая
армия всевозможных специалистов, чтобы объяснить любое сверхъестественное явление, едва оно
успеет возникнуть. Вещество и энергия давно уже просеяны физиками сквозь мельчайшие сита, и там
не осталось никаких таинственных лучей и сил, кроме тех, что они описали и скрупулезно занесли в
свои каталоги. Обратная сторона небосвода тщательно обшарена при помощи гигантских телескопов и
представлена астрономами в виде таблиц и графиков. Земля исследована вдоль и поперек - по крайней
мере, исследована достаточно, чтобы доказать: никаких затерянных миров в глубинах Африки или
Хребта Безумия возле Южного полюса нет и быть не может.
- А как же религия? - поинтересовалась Вики.
- Большинство религий, - ответствовал я, - в наши дни все дальше отходят от
сверхъестественного - по крайней мере, те, которые заинтересованы в привлечении на свою сторону
интеллигентных и здравомыслящих людей. Они сейчас больше напирают на всеобщее братство,
социальное обеспечение, наставничество - если не на полную тиранию! - в области морали и
тщательное увязывание теологии с достижениями науки. Им уже не особо-то нужны всякие чудеса и
дьяволы.
- Ну ладно, тогда оккультизм, - не отставала Вики. - Парапсихология там.
- Тут тоже не о чем говорить, - отрезал я. - Если ты и впрямь задумаешь поглубже залезть в
телепатию, телекинез, экстрасенсорику - во всю эту потустороннюю белиберду - то с первых же
шагов выяснишь, что эту территорию уже давным-давно застолбил доктор Райн, вооруженный
нетленными картами Зеннера, а с ним еще целая банда парапсихологов, которые в один голос начнут
тебя уверять, что весь мир духов и привидений у них надежно под колпаком, и которые не меньше
физиков помешаны на классификации и картотеках.
- Но что самое худшее, - продолжил я, когда мистер М. слегка притормозил перед изрытым
ухабами подъемом, - у нас уже тридцать три поколения дипломированных психиатров и психологов
(ты уж прости, Франц!) только тем и занимаются, что объясняют любое твое странное чувство или
настроение либо работой твоего подсознания, либо особенностями взаимоотношений с другими
людьми, либо прошлыми эмоциональными переживаниями.
Вики хмыкнула и вставила:
- Все эти сверхъестественные ужасы у них почти всегда оборачиваются детскими
переживаниями и страхами, связанными с сексом. Мама, мол, это ведьма, с полными тайны
выпуклостями за кофточкой и потайным заводом по деланью детей в животе, а страшный щетинистый
демон с громовым голосом - всего-навсего старый добрый папочка.
В этот момент "Фольксваген", уворачиваясь от очередной россыпи камней, опять нацелился почти
прямо на солнце. Я успел зажмуриться, но Вики оно застало врасплох, насколько я мог судить по тому,
как она через мгновенье заморгала и отвела прищуренные глаза на громоздящиеся сбоку от машины
скалы.
- Вот именно, - сказал я ей. - Дело в том, Франц, что все эти специалисты действительно
специалисты, шутки в сторону, все они давно поделили между собой любые внешние и внутренние
миры, и едва мы замечаем что-либо странное, как тут же обращаемся к ним (неважно, на самом ли деле,
или же просто в воображении), и сразу готовы вполне рациональные и приземленные объяснения. И
поскольку любой такой специалист понимает в своей специальной области гораздо лучше нас, нам
остается только без лишних слов принять такие объяснения на веру - или же спорить, в глубине души
сознавая, что ведем себя точно упрямые романтичные подростки или совершеннейшие чудики.
- В результате, - закончил я, когда "Фольксваген" благополучно миновал несколько глубоких
рытвин, - для потустороннего в мире попросту не остается свободного места - хотя его навалом для
грубых, топорных, дурацких, смехотворных подделок, что убедительно доказывает засилье всяких
заскорузлых "ужастиков" в кинематографе и прорва псевдо-фантастических и психоделических
журнальчиков с их малограмотным черным юмором и битниковскими шуточками.

- Смейтесь во тьме, - с улыбкой провозгласил Франц, оглядываясь назад, где поднятое
"Фольксвагеном" облако пыли стекало по склону утеса вниз, в поросшее кустарником глубокое ущелье.
- В смысле? - удивилась Вики.
- Люди по-прежнему боятся, - просто ответил Франц, - и все одних и тех же вещей. Они
просто изобрели большее число уловок, чтобы защититься от своих страхов. Научились говорить
громче, быстрей, хитрей, веселей - и с большей претензией на всезнайство - чтоб заглушить эти
страхи. Да что там, я могу привести...
Тут он резко примолк. Его, похоже, действительно всерьез взволновала эта тема, сколь
старательно ни прикрывался он маской холодного философа.
- Я могу пояснить свою мысль, - объявил он, - при помощи простой аналогии.
- Давайте, - согласилась Вики.
Полуобернувшись на сиденьи, Франц пристально оглядел нас обоих. Где-то через четверть мили
дорога впереди опять слегка шла на подъем и пряталась в густой тени от облака, что я отметил не без
явного облегчения - к тому времени у меня перед глазами плавало уже не меньше трех темных
бесформенных шаров, дергано ползущих вдоль горизонта, и я давно мечтал хоть как-то спрятаться от
солнца. По тому, как Вики скашивала глаза, я мог судить, что черные пятна досаждают и ей. Мистер М.
в глубоко нахлобученной шляпе и Франц, обернувшийся назад, похоже, испытывали меньшие
трудности.
Франц сказал:
- Представьте себе все человечество в виде одного-единственного человека, который вместе со
своей семьей живет в доме, стоящем на крошечной полянке посреди темного и страшного леса,
практически неизведанного, практически нехоженого. Пока он работает и пока он отдыхает, пока
занимается любовью с женой или играет с детьми, он всегда с опаской поглядывает на этот лес.
Через некоторое время ему удается разбогатеть настолько, чтобы нанять стражу, которая начинает
присматривать за лесом вместо него, людей, хорошо разбирающихся во всех лесных премудростях и
следах - твоих специалистов, Гленн. Со временем он все больше полагается на них, все больше
прислушивается к их мнению и вскоре готов признать, что каждый из этих людей немного лучше знает
какой-либо близлежащий участок леса, чем он сам.
Но что если все эти стражники однажды вдруг скопом заявятся к нему и скажут: "Послушайте,
хозяин, на самом-то деле никакой вокруг не лес - это сад, который мы давно возделываем, и который
простирается за самых границ вселенной. Нету вокруг никакого леса, хозяин - вы только вообразили
себе все эти черные деревья и непроходимые заросли, потому что вас напугал какой-то шарлатан!"
Поверит ли им этот человек? Будет ли у него хоть малейшее основание им поверить? Или он
попросту решит, что его наемная стража, возгордившись своими небольшими достижениями,
иллюзорно уверилась в собственном всезнании?
Тень от облака была уже совсем близко, в самом конце небольшого подъема, на который мы уже
практически поднялись. Франц Кинцман перегнулся к нам через спинку переднего сиденья и тихо
проговорил:
- Темный и страшный лес по-прежнему существует, друзья мои. За границами космоса,
принадлежащего астронавтам и астрономам, за границами смутных, запутанных областей психиатрии
Фрейда и Юнга, за границами сомнительных пси-полей доктора Райна, за границами земель, которыми
правят политики, священники и врачи, далеко-далеко за границами всего этого мира, что ищет спасения
в безумном, бестолковом, полуистерическом смехе - по-прежнему существует абсолютная
неизвестность, затаившаяся до поры до времени, будто жуткий призрачный зверь, и столь же укутанная
покровом тайны, что и всегда.
Наконец-то, ко всеобщей радости, "Фольксваген" пересек четкую границу тени от облака. Сразу
повеяло холодком и потемнело. Отвернувшись от нас, Франц принялся напряженно и настойчиво
рыскать глазами по ландшафту впереди, который, казалось, с исчезновением прикрытого облаком
солнца внезапно расширился, обрел поразительную глубину и резкость.
Почти сразу его взгляд остановился на сером каменном утесе со скругленной верхушкой, который
только что показался на противоположном краю каньона сбоку от нас. Франц похлопал мистера М. по
плечу, а другой рукой показал на маленькую автостоянку у обочины, на косогоре, который пересекала
дорога.
Потом, когда мистер М. резко свернул и машина со скрипом тормозов замерла почти на самом
краю обрыва, Франц встал и, глядя поверх ветрового стекла, по-командирски ткнул рукой в сторону
серого утеса, а другую руку с растопыренной пятерней вскинул вверх, призывая к молчанию.
Я поглядел на утес. Поначалу я не увидел ничего, кроме полудюжины слившихся воедино
башенок из серого камня, которые выдавались над зарослями кустарника на вершине. Потом мне
показалось, что на нем пристроилось последнее из досаждавших мне пятен от солнца - темное,
пульсирующее, с расплывчатыми косматыми краями.
Я моргнул и перевел взгляд в сторону, стараясь сбросить его или, по крайней мере, сдвинуть вбок
- в конце концов, это было всего лишь остаточное раздражение глазной сетчатки, зрительный фантом,
который совершенно случайно на миг совпал с утесом.

Пятно не сдвинулось. Оно прилипло к скале - темный, просвечивающий, пульсирующий силуэт
- словно его магнитом притягивала туда какая-то неведомая сила.
Я поежился, ощутив, как по напрягшемуся телу пробежал неприятный холодок от столь
неестественного соединения пространства у меня в голове с пространством за ее пределами, столь
жутковатой связи между тем, что видишь в реальном мире и тем, что плавает перед глазами, когда
закрываешь их в темноте.
Я моргнул посильнее и помотал головой.
Без толку. Лохматый темный силуэт с расходящимися из него странными тонкими линиями
прилип к утесу, словно некий неведомый зверь, вцепившийся в великана.
И вместо того, чтобы тускнеть, он наоборот становился все темней, точнее сказать, даже черней,
тонкие линии блеснули черным глянцем, и вся эта штуковина в целом принялась с пугающей быстротой
обретать ясность и выразительность, совсем как те бесформенные фантомы, что плавают перед глазами
в темноте и иногда вдруг оборачиваются лицами, или масками, или звериными рылами, послушные
разыгравшемуся воображению - хотя в тот момент я был бессилен изменить ход превращения того,
что проявлялось на утесе.
Пальцы Вики до боли впились мне в руку. Сами того не сознавая, мы привстали и наклонились
вперед, поближе к Францу. Мои собственные руки крепко вцепились в спинку переднего сиденья.
Остался сидеть только мистер М., хотя он тоже напряженно всматривался в сторону утеса.
- Ой, это так похоже на... - начала было Вики хрипловатым сдавленным голосом, но резким
взмахом руки с растопыренными пальцами Франц приказал ей замолчать. Потом, не отрывая взгляда от
утеса, быстро опустил руку в карман пиджака и не глядя сунул нам что-то.
Краем глаза я увидел, что это были чистые белые карточки и огрызки карандашей. Мы с Вики их
взяли - мистер М. тоже.
Франц хрипло прошептал:
- Не говорите, что видите. Напишите. Только основные впечатления. Прямо сейчас, скорей. Это
долго не продлится - по-моему.
В течение нескольких последующих секунд мы вчетвером смотрели, торопливо царапали на
карточках и поеживались - по крайней мере, могу сказать, что уж я-то точно чувствовал себя весьма
неуютно, хотя и не настолько, чтоб сразу взять и отвести глаза.
Потом застывшее на утесе нечто внезапно пропало. Я понял, что и для остальных это произошло
почти в то же самое мгновенье - по тому, как у них опали плечи, и по сдавленному вздоху, который
испустила Вики.
Никто не произнес ни слова. Мгновенье мы переводили дух, потом пустили карточки по кругу и
зачитали. Буквы на карточках прыгали и разъезжались в разные стороны - что бывает, когда
торопливо царапаешь, не глядя на бумагу, - да еще, вдобавок, были начертаны явно дрожащей рукой,
что особенно бросалось в глаза в наших с Вики записях. Записи были такие:
Вики Квинн:
Черный тигр, горящий ярко. Ослепительный мех - или тина. Оцепенение.
Франца Кинцмана:
Черная царица. Сверкающая мантия из множества нитей. Не оторвать глаз.
Моя (Гленна Сибьюри):
Гигантский паук. Черный маяк. Паутина. Притягивает взгляд.
Мистера М., почерк которого отличался наибольшей разборчивостью:
Ничего я не видел. Не считая трех людей, которые уставились на голую серую скалу, будто в ней
распахнулись врата ада.
Мистер М. и взгляд поднял первым. Мы встретились с ним глазами. Губы у него скривились в
неуверенной усмешке, в которой одновременно промелькнули и язвительность, и тревога.
Мгновенье спустя он произнес:
- М-да, неплохо вы загипнотизировали своих юных друзей, мистер Кинцман.
Франц спокойно отозвался:
- Значит, Эд, это ты так - гипнозом - объясняешь то, что произошло, или то, что произошло
только на наш взгляд?
Тот пожал плечами.
- А чем же еще? - весело поинтересовался он. - У тебя есть какое-то другое объяснение,
Франц? Особенно если учесть, что на меня это не подействовало?
Франц помедлил. Я с нетерпением ждал его ответа, страстно желая выяснить, не знал ли он об
этом заранее, что очень походило на истину, и откуда знал, и сталкивался ли с чем-то подобным
раньше. Ссылка на гипноз, хоть и вполне разумная, казалась полнейшей бессмыслицей.
Наконец, Франц покачал головой и твердо ответил:
- Нет.
Мистер М. пожал плечами и завел мотор.
Говорить никому из нас не хотелось. Пережитое было все еще с нами, покалывало нас изнутри, и
когда свидетельство карточек оказалось столь неопровержимым, параллели столь точными, а
убеждение в одинаковости восприятия столь твердым, можно было не вдаваться в более детальную
расшифровку записей.
Вики только сказала мне, с небрежностью человека, лишний раз проверяющего какой-то момент, в
котором он практически уверен:
- Черный маяк - это значит свет, но черный? Лучи тьмы?
- Конечно, - ответил я, и в той же самой небрежной манере спросил: - Твоя "тина", Вики, твои
"нити", Франц - все это случайно не похоже на такие хрупкие проволочные модели трехмерных
фигур, которыми пользуются на уроках геометрии - ажурные каркасы, заполненные пустотой?

Демонстрирующие привязку точек к бесконечности?
Оба кивнули.
- Как и моя паутина, - сказал я, и на этом разговор и закончился.
Я вытащил сигарету, вспомнил про запрет и сунул ее обратно в нагрудный карман.
Вики опять подала голос:
- Наши описания... чем-то похожи на описания всяких фигур при гадании... каждый видит что-то
свое...
Не получив ответа, она примолкла на полуслове.
Мистер М. остановил машину в начале узкой подъездной дорожки, круто сбегавшей вниз к дому,
единственной видимой частью которого была плоская крыша, неровно засыпанная серым гравием, и
выпрыгнул из-за руля.
- Спасибо, что подбросил, Франц, - сказал он. - Не забудь позвонить - телефон опять
работает - если вас, ребята, надо будет куда-нибудь свозить на моей машине... или еще чего.
Он торопливо бросил взгляд на нас с Вики и нервозно улыбнулся:
- До свиданья, мисс Квинн, до свиданья, мистер Сибьюри. Постарайтесь больше не... - Тут он
примолк, попросту бросил "Пока!" и быстро зашагал вниз по дорожке.
Но мы, конечно, догадались, что он хотел сказать: "Постарайтесь больше не видеть черных тигров
с восемью ногами и женскими лицами" - или чего-нибудь в этом духе.
Франц перелез на водительское место. Как только "Фольксваген" тронулся с места, я понял, по
какой причине обстоятельный мистер М. вызвался лично сесть за руль на горном участке. Не то чтобы
Франц пытался заставить престарелый "Фольксваген" изображать из себя спортивный автомобиль, но
манера езды была у него довольно своеобразная - с лихими поворотами руля и дергаными разгонами
под завывание мотора.
Он пробормотал вслух:
- Одного только никак не пойму: почему этого не видел Эд Мортенсон? Если "видел", конечно,
подходящее слово.
Так что в конце концов я точно выяснил фамилию мистера М. Вовремя, ничего не скажешь. Вики
проговорила:
- Мне видится лишь одна возможная причина, мистер Кинцман. Он ехал не туда, куда едем мы.
II
"Вообразите себе чудовищного южноамериканского паукаптицееда,
принявшего вдруг человеческий облик и наделенного
разумом едва ли в меньшей мере, чем человек, и получите лишь
самое приблизительное представление об ужасе, который
способен вызвать этот жуткий портрет."
М.Р. Джеймс, "Альбом Кэнона Элбрика"
Домик-На-Обрыве располагался где-то милях в двух за обиталищем мистера Мортенсона и тоже
значительно ниже дороги, извивавшейся вдоль крутого ("крутого" - это еще слабо сказано!) косогора.
Вела к нему узенькая дорожка - только-только проехать на машине - явно одна-единственная. С
одной стороны этой дорожки, сразу за цепочкой выкрашенных белой краской валунов на обочине,
начинался практически отвесный обрыв глубиной футов в сто. С другой - поросший густым
кустарником каменистый склон, который поднимался к основной дороге под углом сорок пять
градусов.
Где-то через сотню ярдов подъездная дорожка расширялась, превращаясь в короткую и узкую
площадочку или террасу, где и стоял Домик-На-Обрыве, который занимал чуть ли не половину всего
свободного пространства. Франц, который преодолел начало дорожки с уверенной лихостью местного
жителя, резко замедлил ход, как только показался дом, и "Фольксваген" пополз еле-еле, чтобы дать нам
возможность в подробностях рассмотреть владения Франца, пока те еще находились под нами.
Дом действительно был выстроен на самом краю обрыва, который проваливался вниз даже еще
глубже и отвесней, чем в начале подъездной дорожки. Со стороны въезда, не доходя до стены на какихто
два фута, спускался головокружительно крутой земляной склон практически без единого признака
какой-либо растительности, такой геометрически ровный и гладкий, словно был частью колоссального
коричневого конуса. Где-то на самом его верху цепочка коротких белых столбов, таких далеких, что не
были видны подвешенные между ними провода, обозначала дорогу, с которой мы свернули. Мне
показалось, что крутизна склона никак не меньше сорока пяти градусов - непривычному глазу горы
всегда представляются невероятно крутыми, но Франц сказал, что там от силы тридцать - вроде еще
немного, и весь склон поползет вниз. Год назад он полностью выгорел в результате лесного пожара,
который едва не добрался и до самого дома, а совсем недавно случилось еще и несколько небольших
оползней из-за ремонтных работ наверху, на дороге, которые засыпали последнюю уцелевшую от огня
растительность.
Дом был длинный, одноэтажный, с выложенными асбестовой плиткой стенами. Почти плоская
крыша, крытая серым шифером, имела едва заметный уклон в сторону горы. Дом состоял из двух
одинаковых секций - или крыльев, назовем их так - поставленных под небольшим углом друг к
другу, чтобы максимально использовать пространство у изогнутого края обрыва. Ближнее крыло дома,
с северной стороны, огибал открытый плоский выступ с легкими поручнями (Франц прозвал его
"палубой"), который причудливым балкончиком нависал прямо над обрывом, имевшим в этом месте
глубину в триста футов.

Со стороны въезда располагался мощеный дворик достаточных размеров, чтобы развернуть
машину, и летний гараж без дверей, пристроенный к дому с противоположной стороны от обрыва.
Когда "Фольксваген" въезжал в этот дворик, под колесами лязгнул толстый металлический лист,
перекинутый через канаву, которая огибала его по периметру и служила для отвода воды со склона - а
также с крыши - во время нечастых, но сильных ливней, что случаются в Южной Калифорнии зимой.
Прежде чем мы вышли, Франц развернулся. Сделал он это в четыре приема - свернул к углу
дома, где начиналась "палуба", сдал назад, до упора вывернув руль, пока задние колеса не оказались
почти над канавой, вывернул руль в обратную сторону, проехал вперед, чуть не упершись передними
колесами в металлический отбойник на краю обрыва, и, наконец, откатился задним ходом к гаражу,
практически перегородив задней частью автомобиля дверь, которая, по словам Франца, вела на кухню.
Мы втроем вылезли, и Франц позвал нас на середину дворика, чтобы еще разок оглядеть
окрестности до того, как войдем внутрь. Я заметил, что между булыжниками кое-где проглядывает
настоящий монолитный гранит, присыпанный тонким слоем земли, что говорило о том, что терраса
была не земляная, искусственного происхождения, а представляла собой верхушку скалы, торчащей
сбоку от склона. Это придало мне чувство уверенности, которое я особенно приветствовал по той
причине, что имелись и некоторые другие впечатления - а скорей, неосознанные ощущения -
которые заметно меня беспокоили.
Это были едва заметные, практически неуловимые ощущения - все до одного, шатко
балансирующие на самом пороге осознания. В другой ситуации я вряд ли обратил на них внимание - я
не считаю себя слишком уж чувствительной личностью - но что тут говорить, невероятное видение на
утесе несколько выбило меня из колеи. Для начала, едва заметно пованивало горелой тряпкой, из-за
чего во рту ощущался горьковатый медный привкус; не думаю, что я все это просто себе вообразил,
поскольку заметил, как Франц недовольно принюхивается и проводит языком по зубам. Потом, не
оставляло чувство, будто лица и рук легонько касаются какие-то тончайшие нити - вроде паутины или
водорослей в воде, хоть мы стояли на совершенно открытом месте, прямо посреди двора, а ближайшим
предметом над нами было облако, от которого нас отделяло не меньше полумили. И едва я это ощутил
- чувство было едва уловимым, не забывайте - то тут же заметил, что Вики неуверенно провела
рукой по волосам и затылку, как обычно поступает женщина, когда опасается, что ей на голову упал
паук.
Все это время мы особо много не разговаривали - разве что Франц рассказал, как пять лет назад
на весьма выгодных условиях купил Домик-На-Обрыве у наследников одного любителя серфинга и
спортивных машин, разбившегося на повороте в Корабельном каньоне.
Так что мне, ко всему прочему, начали чудиться еще и какие-то неясные, почти за границами
слышимости звуки в той практически полной тишине, которая нахлынула на нас, когда умолк мотор
"Фольксвагена". Я знаю, когда попадаешь из города на природу, слух непривычно обостряется и
начинаешь слышать даже собственное дыхание, что поначалу немного раздражает, но в том, о чем я
говорю, было действительно что-то необычное. Что-то тихонько посвистывало - слишком высоко и
пронзительно для нормального слуха - и мягко погромыхивало, на слишком низких для него нотах. Но
вместе с тем, что вполне могло объясняться просто шумом в ушах, три раза мне показалось, будто я
слышу шипящее потрескивание осыпающихся камешков или гравия. Каждый раз я поспешно поднимал
голову и оглядывал склон, но так и не заметил даже мельчайших признаков осыпи или обвала, хотя
видел гору почти целиком.
Когда я третий раз поднял туда взгляд, облака уже немного разошлись, и на меня в ответ глянула
верхушка прячущегося за вершину солнца. В голове у меня тут же промелькнуло сравнение со
стрелком, залегшим за горой и берущим меня на мушку. Я торопливо отвернулся. Не хватало еще, чтоб
опять перед глазами поплыли темные пятна. В этот самый момент Франц повел нас через "палубу" ко
входной двери.
Я опасался, что неприятные ощущения усилятся, когда мы зайдем внутрь - особенно почему-то
запашок горелого и невидимая паутина - так что очень приободрился, когда все они моментально
исчезли, будто не выдержав прямого столкновения с присущими Францу сердечностью, душевным
уютом, цивилизованной основательностью и интеллигентностью, которые прямо-таки источала
гостиная.
Это была длинная комната, вначале узкая, где она уступала место кухне с кладовкой и небольшой
ванной, а затем расходящаяся на всю ширину дома. У стен не оставалось ни дюйма свободного
пространства, настолько они были заставлены шкафами - большей частью с книгами. Между книг
виднелись статуэтки, какие-то археологические редкости, научные приборы, магнитофон,
стереосистема и все такое прочее. У внутренней стены, что отделяла гостиную от кухни, стоял большой
письменный стол, несколько картотечных шкафчиков и подставка с телефоном.

Стол был приставлен к глухой стене, но чуть дальше, за углом, где начиналось второе "крыло"
дома, располагалось широкое, как витрина, окно, выглядывающее через каньон на нагромождения скал
и утесов, которые полностью закрывали собой не такой уж далекий океан. Прямо перед этим большим
окном стояли длинный диван и такой же длинный стол.
В конце гостиной узкий коридорчик вел до самой середины второго крыла к двери, которая, в
свою очередь, выходила на небольшую, закрытую со всех сторон лужайку, вполне пригодную для
использования в качестве солярия и достаточную по размерам для игры в бадминтон - если б нашелся
такой хладнокровный человек, чтобы скакать с ракеткой на высоте птичьего полета у самого края
глубочайшего обрыва.
С той стороны от коридора, что ближе к склону, располагались просторная спальня - Франца -
и большая ванная комната, дверь которой выходила в коридор в самом его конце. На противоположную
сторону выходили двери двух спален чуть поменьше, каждая с огромным окном, которые можно было
полностью закрыть плотными темными шторами. Это были комнаты сыновей, заметил он походя, но я
не без облегчения отметил, что в них практически не осталось никаких предметов, могущих напомнить
об их юных обитателях: в глубине моего шкафа, честно говоря, висели какие-то женские вещи. Обе эти
спальни, которые он отвел нам с Вики, соединяла общая дверь, которая с обеих сторон запиралась на
задвижки, сейчас отпертые, хотя сама дверь была прикрыта - типичное проявление, хотя и совсем
незначительное, интеллигентной тактичности Франца: он не знал, или, по крайней мере, делал вид, что
не знает, какие у нас с Вики отношения, и вопрос с дверью оставил решать нам самим, как сочтем
нужным - без лишних слов и многозначительных намеков.
К тому же, прочными задвижками были снабжены и обе двери в коридор - Франц всегда
искренне считал, что гость имеет право на уединение - и в каждой из комнат обнаружилась небольшая
вазочка с серебряными монетками, не какими-то там коллекционными, а самой обыкновенной
американской мелочью. Вики это заинтересовало, и Франц смущенно пояснил, посмеиваясь над
собственной романтичностью, что исповедует старинный обычай испанской Калифорнии, требующий,
чтобы помимо всего прочего под рукой у гостей имелись и необходимые им деньги.
Познакомившись с домом, мы разгрузили "Фольксваген" от нашего скудного багажа и провизии,
которой Франц запасся в Анжелесе. При виде тонкого слоя пыли, собравшейся повсюду за его месячное
отсутствие, он тихонько вздохнул, и Вики настояла, чтобы мы пришли к нему на выручку и на скорую
руку навели порядок. Франц особо не протестовал. По-моему, всем нам - по крайней мере, мне-то уж
точно - очень хотелось поскорей заняться чем-нибудь обыденным, чтоб стереть из памяти недавнее
невероятное событие и вернуть ощущение реальности, хотя вслух этого никто не высказал.
За компанию с Францем с этим делом мы управились легко и непринужденно. За домом он,
конечно, следил, но не никогда не возводил чистоту полов в культ. Сноровисто орудуя веником и
шваброй, Вики просто-таки великолепно смотрелась в своем свитере, тореадорских штанах и сандалиях
с длинными ремешками - она носит современную униформу молодых интеллектуалок, старающихся
не забывать и о своей принадлежности к женскому полу, правда, не подчеркивая это положение, а
исключительно следуя моде.
Покончив с этим делом, мы засели на кухне с кружками черного кофе - выпить почему-то
никому из нас не захотелось - слушая, как побулькивает в котелке мясо, которое Франц поставил
тушиться на плиту.
- Насколько я понимаю, - начал он безо всяких предисловий, - вам хочется узнать, не знал ли
я о том, что нечто подобное должно было случиться, еще когда приглашал вас сюда, и нет ли какойлибо
связи между данным феноменом - довольно претенциозный термин, не правда ли? - и прошлым
этой местности или моим собственным прошлым - или некой деятельностью, осуществляемой в этих
краях, включая военные испытания - и, наконец, нет ли у меня какой-либо теории, могущей все это
объяснить - вроде предположения Эда насчет гипноза.
Вики кивнула. Он абсолютно точно выразил то, что было у нас в головах.
- Кстати насчет гипноза, - вклинился я. - Когда мистер Мортенсон высказал это
предположение, оно показалось мне совершенно невероятным, но теперь я далеко не так в этом уверен.
Я вовсе не хочу сказать, что ты нас умышленно загипнотизировал, но разве не существует таких форм
самогипноза, которые могут передаваться другим? Как бы там ни было, условия для этого были самыми
благоприятными - мы только что говорили о сверхъестественном, было солнце и оставшиеся от него
черные пятна, которые способствовали привлечению внимания, потом внезапный переход к полутьме,
и, наконец, ты так решительно указал на тот утес, словно там и следовало чего-то увидеть.
- Ни на минуту не могу в это поверить, Гленн, - убежденно возразила Вики.

- Честно говоря, я тоже, - повернулся я к ней. - В конце концов, записи на карточках весьма
наглядно продемонстрировали, что привиделось нам практически одно и то же - небольшие различия
в описаниях способны лишь подкрепить это убеждение - и я не вижу, где по дороге, или при каких-то
наших прежних встречах мы могли получить материал для подобного внушения. И все же мысль о
неком скрытом подсознательном внушении меня упорно не оставляет. Может, это так называемый
дорожный гипноз, или солнечный? Франц, с тобой такое и раньше случалось? Насколько я понимаю,
это именно так.
Он кивнул, но потом обвел нас обоих задумчивым взглядом и проговорил:
- Хотя не думаю, что мне следует рассказывать вам об этом в мельчайших подробностях. Не то
чтобы я опасаюсь, что вы заподозрите меня во вранье или чем-нибудь в этом роде, но просто по той
причине, что если я расскажу, а потом нечто подобное случится и с вами, вы еще больше уверитесь - и
вовсе не без оснований - что дело только во внушении.
- И все же придется мне дать ответ на эти вопросы, - продолжал он. - Только коротко, в
общем и целом. Да, я уже не раз испытывал нечто подобное, когда приезжал сюда один в позапрошлом
месяце - и то же самое, что сегодня, и с некоторыми отличиями. Тогда у меня на этот счет не возникло
никаких фольклорных или оккультных теорий, ни чего-то в этом духе, и все же я настолько
перепугался, что в конце концов поехал в Анжелес и проверил глаза у очень хорошего окулиста,
посетил психиатра и двух психоаналитиков, которым полностью доверяю. Все в один голос меня
заверили, что психика у меня в порядке - зрение тоже. Через месяц я пришел к окончательному
убеждению, что все виденное или прочувствованное мною было просто галлюцинациями, связанными с
одиночеством. Вас я пригласил частично и с той целью, чтобы в случае повторения чего-то подобного
кто-то мог развеять мои сомнения.
- Однако вы не были окончательно убеждены, что все это только померещилось, - заметила
Вики. - Карточки и карандаши вы держали наготове, в кармане.
Франц ухмыльнулся в ответ - замечание угодило точно в цель.
- Верно, - сказал он. - В глубине души я не исключал ничтожной вероятности того, что мне
действительно не померещилось, и заранее приготовился. И как только мы въехали в горы, стал
смотреть на все это совсем по-иному. То, что казалось совершенно невероятным в Анжелесе, стало чуть
ли не само собой разумеющимся. Странно. Ну ладно, пошли пройдемся по палубе - там уже должно
быть попрохладней.
Кружки мы взяли с собой. Снаружи и впрямь заметно похолодало, большая часть каньона уже
часа два как скрывалась в тени, и снизу по ногам поддувал легкий ветерок. Чуть попривыкнув к тому,
что нахожусь на краю ужасающего обрыва, я нашел это восхитительным. Вики, должно быть, тоже,
судя по тому, как она смело перегнулась через жиденькие поручни, заглядывая вниз.
Каньон внизу густо порос темными деревьями и кустарником. Ближе к противоположной стороне
растительность становилась все реже, и прямо перед нами из стены каньона выдавался колоссальный
уступчатый срез бледно-рыжего гранита, слои на котором располагались, точно на картинке в учебнике
по геологии. Выше этой среза опять начинался подлесок, а потом нагромождения отдельных рыжих и
серых скал с темными провалами и пещерами между ними, ведущих уступами к высокому серому
утесу, который заметно возвышался над остальными.
Склон за домом, конечно, уже полностью загораживал от нас солнце, но желтые лучи все еще
касались верха противоположной от нас стены, медленно продвигаясь вместе с заходящим солнцем.
Облака сдуло к востоку, где они еще виднелись на горизонте, но с запада ни одного не пришло к ним на
смену.
Вместо того, чтобы обрести более приподнятое "нормальное настроение", перед выходом на
"палубу" я заранее приготовился к уже испытанным жутковатым ощущениям, но их не было. Что
почему-то не настолько успокоило, как ожидалось. Я заставил себя восхититься пестрой каменной
стеной напротив.
- Господи, просыпаешься - и такой вид! - с энтузиазмом воскликнула Вики. - Словно
окунаешься в разлитый вокруг прозрачный воздух под невероятной вышины небом!
- Да, видок ничего, - согласился Франц.
И тут они вернулись, легчайшие, едва заметные, как и раньше, перышками щекочущие на самом
пороге восприятия - запашок горелого, горьковатый медный привкус, касания невидимых паутин,
полувибрации-полузвуки, шипение и пощелкивание призрачного гравия... те самые незначительные
ощущения, как назвал я их про себя.
Я понял, что Вики с Францем тоже это ощутили, только потому, что больше они не сказали ни
слова и я почувствовал, как они оба напряженно застыли... и тут один из последних солнечных лучей
коснулся какой-то зеркальной плоскости на скалистой вершине напротив, очевидно, кварцевого
вкрапления, поскольку отраженный луч вонзился в меня, словно золотая рапира, отчего я моргнул - и
тут на мгновенье он стал глянцево-черным и мне показалось, что я увидел (хотя далеко не так четко, как
того уже упомянутого паука-многоножку на утесе), черный силуэт - черный диковатой вспененной
чернотой, которую можно увидеть, только закрыв глаза ночью. Силуэт стремительным зигзагом
метнулся куда-то вниз, к изрытым пещерами скальным выступам, провалился окончательно и
бесповоротно в подлесок над гранитным уступом и исчез.

В этот момент Вики судорожно стиснула мой локоть, а Франц резко развернулся к нам, после чего
отвернулся опять.
Все это было очень странно. Я чувствовал испуг и в то же время нетерпение, словно вот-вот
должно было случиться какое-то чудо, вот-вот должна была открыться какая-то тайна. И все это время
наше поведение было на удивление сдержанным и уравновешенным. Одна фантастически тривиальная
подробность - никто из нас не расплескал ни капли кофе.
Минуты две мы разглядывали стену каньона выше уступа.
Потом Франц сказал, каким-то чуть ли не радостным тоном:
- Пора обедать. После поговорим.
Я с глубоким облегчением опять ощутил на себе удивительное действие дома, как только мы
снова в него зашли - тот словно излучал покой, основательность, умиротворение и уют, казался пусть
маленькой, но надежной крепостью, способной защитить от любой опасности, угрожающей извне. Я
понял, что это союзник.
III
"Когда этот глубоко убежденный рационалист впервые
пришел проконсультироваться со мной, он был в таком
паническом состоянии, что уже не только он сам, но и я вместе
с ним почувствовал, откуда ветер дует - со стороны
сумасшедшего дома!"
Карл Густав Юнг, "Психология и символ"
Мы с аппетитом навернули приготовленное Францем мясо с толстыми ломтями черного ржаного
хлеба и розоватым сыром, запили соком и кофе, а потом, взяв с собой еще кофе, переместились на
длинный диван перед большим смотровым окном в гостиной. В небе еще теплился желтоватый
радужный полусвет, но пока мы устраивались, он окончательно угас. Вскоре на севере слабо замерцала
первая звездочка.
- А почему черный - страшный цвет? - неожиданно подала голос Вики.
- Ночь, - отозвался Франц. - Хотя тут можно поспорить, цвет ли это, или же отсутствие цвета,
или просто некая пустая основа для восприятия. Но такой ли уж он изначально страшный?
Вики кивнула, поджав губы.
Я заметил:
- Почему-то самый сильный неосознанный страх лично у меня всегда вызывает фраза "черные
пространства между звездами". На сами звезды могу смотреть, даже не задумываясь, а вот фраза меня
достает.
Вики проговорила:
- А у меня такой страх вызывает мысль о чернильно-черных трещинах, взламывающих вдруг
весь окружающий мир, сначала тротуары и стены домов, потом мебель, полы, машины и прочие
предметы, и наконец, страницы книг, и лица людей, и голубое небо. Трещинах чернильно-черных - где
ничего, кроме беспросветной черноты.
- Как если бы вселенная представляла собой гигантский кроссворд с черной заливкой между
квадратиками для букв? - полуутвердительно вставил я.
- Почти. Или византийскую мозаику. Глянцевое золото и глянцевую черноту.
Франц заметил:
- Нарисованная тобой картина, Вики, хорошо иллюстрирует то ощущение всеобщего развала,
которое не оставляет нас в современном мире. Семьи, нации, классы, любые другие группы, в которые
по тем или иным признакам объединялись люди, распадаются на глазах. Вещи меняются, прежде чем
успеваешь как следует их узнать. Смерть, при которой жизнь уходит по частям, словно взносы при
плате в рассрочку - или гниение столь скорое, что уже неотличимо от смерти. Нежданное-негаданное
рождение. Возникновение чего-то из ничего. Реальность, вытесненная фантастикой с такой быстротой,
что уже не понять, где фантастика, а где реальность. Не отпускающее ощущение дежа-вю - "я тут уже
был - но когда, каким образом?" Даже вероятность того, что попросту не существует такого понятия,
как ход событий, плавно перетекающих из одного в другое, что между ними только какие-то
загадочные провалы. И, конечно же, в каждом таком новом провале - или трещине - сразу гнездится
страх.
- Иллюстрирует также и фрагментарность знания, как это кто-то обозвал, - подхватил я. - Мир
слишком велик и сложен, чтобы охватить его целиком, а не отдельными пятнами. Одному это не под
силу. Нужны целые армии специалистов - армии из армий. У каждого специалиста своя область, свое
пятно, своя строчка кроссворда, но между любыми двумя областями всегда найдется обширный
нехоженный край.
- Правильно, Гленн, - резко вклинился Франц, - и сегодня, по-моему, в один из таких
обширных краев мы втроем и сунулись.
Он помедлил и как-то неуверенно, чуть ли не смущенно проговорил:
- По-моему, каждому из нас хочется сейчас поговорить о том, что мы видели - и вряд ли стоит
держать рот на замке только лишь из опасения, что рассказ об увиденном может как-то повлиять на
представления, сложившиеся у других, и исказить их свидетельства. Так вот, насчет черноты предмета,
или тени, или видения, что наблюдал я (я назвал его "черной царицей", но пожалуй, более точным было
бы слово "сфинкс" - посреди черного лохматого пятна проглядывало длинное звериное или змеиное
тело) - так насчет черноты: чернота эта была явно гуще той клубящейся тьмы, что плавает перед
глазами при отсутствии света, хотя что-то общее с ней имела.
- Верно, - подтвердил я.

- О да, - вторила мне Вики.
- Было ощущение, - продолжал Франц, - будто эта штуковина, возникшая где-то у меня в
глазах, в голове, располагалась при этом и далеко на горизонте - я имею в виду, на утесе. Каким-то
образом она являлась одновременно субъективной - существуя в моем сознании, и объективной -
наличествуя в материальном мире, или же... - тут он помешкал и понизил голос, - или же имела
отношение к некой более основной, более изначальной и менее органической области, нежели
материальный мир и сознание.
- Почему не может существовать каких-то иных типов пространства помимо тех, что мы знаем?
- продолжал он, будто бы оправдываясь. - Неких иных закоулков в пещере вселенной? Одних
пространственных измерений люди уже ухитрились выдумать и четыре, и пять, и более! На что похоже
чувство пространства внутри атома, или пространства между галактиками, или за пределами любых
галактик? О, я прекрасно понимаю, что вопросы, которые я задаю, для большинства ученых просто
нонсенс - это вопросы из тех, сказали бы они, к которым не применимы ни эксперимент, ни логика -
но ведь те же ученые не способны дать даже намека на ответ, где и в каком виде существует
пространство сознания, каким образом студень из нервных клеток способен поддерживать необъятный
пламенеющий мир внутренней реальности - они отговорятся под предлогом (вполне по-своему
законным) что наука имеет дело с вещами, которые могут быть измерены и на которые, что называется,
можно указать пальцем, а кто способен измерить мысль или указать на нее пальцем? Но сознание-то как
таковое есть - это основа, на которой все мы существуем и зародились, это основа, на которой
зародилась сама наука, вне зависимости от того, способна она объяснить ее или нет - так что лично
для меня вполне допустимо предположение о существовании некого основного, первородного
пространства, служащего мостом между сознанием и материей... и о принадлежности того, что мы
видели, именно к такому пространству.
- А может, все-таки есть специалисты в подобной области, да только мы их выпускаем из виду,
- совершенно серьезно сказала Вики. - Не ученые, а мистики и оккультисты, по крайней мере,
некоторые из них - честное меньшинство среди толпы мошенников. У вас в библиотеке есть их книги.
Я узнала заглавия.
Франц пожал плечами.
- Лично я никогда не находил в оккультной литературе ничего, что можно было бы взять за
основу. Понимаете, оккультизм - почти как литературные и киношные "ужастики" - это нечто вроде
игры. Да и как большинство религий. Поверь в игру и прими ее правила - или условности рассказа или
фильма - и испытаешь страх, или чего там тебе еще нужно. Прими мир спиритов - увидишь духов и
побеседуешь с безвременно усопшим родственником. Прими рай - и обретешь надежду на вечную
жизнь и помощь всемогущего бога, работающего на твоей стороне. Прими ад - и столкнешься с
дьяволами и демонами, если это то, что тебе надо. Прими - пусть даже с чисто литературными целями
- колдовство, друидизм, шаманизм, волшебство в каком-то ином современном варианте, и получай
оборотней, вампиров, стихию неведомого. Или поверь в таинственное влияние и сверхъестественное
могущество могилы, старинного дома или изваяния, мертвой религии или старого камня с
полустертыми надписями на нем - и получай нечистую силу все того же общего сорта. Но я думаю про
тот страх - который, пожалуй, больше опасливое изумление - что лежит за пределами любой игры,
что свободен от любых правил, не подчиняется никакой созданной людьми теологии, не поддается
никаким чарам или защитным ритуалам, что бродит по миру невидимым и бьет без предупреждения
куда только пожелает, во многом подобно (хотя и устроен совсем по-иному) молнии, или чуме, или
вражеской атомной бомбе. Про тот страх, ради защиты от которого и ради того, чтобы забыть о нем, и
было возведено все здание цивилизации. Страх, о котором ничего не поведают никакие человеческие
знания.
Я встал и подошел ближе к окну. Звезд на небе почти не прибавилось. Я попытался разглядеть
гранитный уступ напротив, но он скрывался за отражениями в оконном стекле.
- Может, и так, - отозвалась Вики, - но парочку этих книг мне все равно хотелось бы
пролистать заново. По-моему, они как раз над письменным столом.
- Как называются? - спросил Франц. - Я помогу найти.
- А я пока прогуляюсь по "палубе", - бросил я как можно небрежней, двигаясь в
противоположную сторону. Ответа не последовало, но у меня было чувство, что внимательные взгляды
проводили меня до самых дверей.
Как только я толкнул от себя дверь - что потребовало определенного волевого усилия - и
прикрыл ее за собой, до конца не захлопывая - что тоже далось не без труда - я начал сознавать две
вещи: во-первых, что на улице гораздо темней, чем я ожидал - широкое окно гостиной скрывалось за
углом стены и бросало лишь слабый отсвет на узенькую площадку перед обрывом, а не считая звезд,
других источников света здесь не было; и во-вторых, что темнота, как я обнаружил, вселяет чувство
уверенности.

Причина этого была вполне очевидной - испытанный ранее страх ассоциировался с солнцем, с
ослепительным солнечным светом. Теперь я был от него в безопасности - хотя если бы кто-то
невидимый вдруг зажег у меня перед лицом спичку, результат мог оказаться совершенно
непредсказуемым.
Короткими шажками я двинулся вперед, нашаривая вытянутыми руками поручень.
Я прекрасно понимал, зачем вышел из дома. Я хотел испытать свою храбрость, бросив вызов этой
штуковине, какой бы она не была - иллюзорной, реальной или какой-то еще, гнездящейся внутри
нашего разума или вне его, или же способной каким-то образом, как предположил Франц, существовать
в обеих этих областях одновременно. Но помимо этого, как я сознаю теперь, уже присутствовало и
начало очарования.
Наконец мои руки коснулись поручня. Я вперился взглядом в черную стену напротив, то отводя
глаза, то всматриваясь снова, как делаешь, когда пытаешься получше рассмотреть звезду или какой-то
неясный предмет в темноте. Через некоторое время мне удалось разглядеть огромный белесый уступ и
несколько скал над ним, но минуты через две я убедился, что если и дальше буду шарить взглядом по
окутанным тьмой камням, то прыгающих по ним черных теней насмотрюсь хоть отбавляй.
Я поднял взгляд к небу. Млечного Пути еще не было, но он должен был показаться совсем скоро,
звезды разгорались так ярко и густо, как никогда не увидишь в затянутом смогом Анжелесе. Прямо над
обведенным россыпью звезд темным силуэтом скалистой вершины напротив я нашел Полярную звезду
и расходящиеся от нее ломаные цепочки Большой Медведицы и Кассиопеи. Внезапно я словно всем
телом ощутил объем атмосферы, безбрежность расстояния между мной и звездами, а потом - будто
обрел вдруг способность проникать взглядом во все стороны одновременно - ощутил вокруг себя
вселенную, с каждым мигом все больше отдаваясь этому невероятно притягательному чувству, которое
поглотило меня подобно какому-то вязкому веществу.
Пролегшая позади меня безупречно скругленная выпуклость земли около сотни миль вышиной
закрывала собой солнце. За толщей земной коры под моей правой ступней раскинулась Африка, под
левой - Австралия, и дикой казалась мысль о страшно сжатой раскаленной материи, что пролегла
между нами под холодной земной мантией - ослепительно сверкающем расплавленном металле или
камне, где не было глаз, чтобы видеть их сияние, и не имелось даже миллионной доли дюйма
свободного пространства, в котором мог перемещаться этот нестерпимо яркий, наглухо запертый свет.
Я ощутил безмолвные мучения исковерканного льда у безжизненных полюсов, страшное давление воды
в глубинах морей, слепое шевеление пальцев расползающейся во все стороны лавы, почувствовал, как
тяжело ворочаются и осыпаются комочки сырой земли под упорно лезущими вглубь пытливыми
отростками бесчисленного множества корней с копошащимися меж них червями.
Потом несколько мгновений я словно мимолетно заглядывал в два миллиарда пар человеческих
глаз - сознание мое перелетало из разума в разум подобно огню бикфордового шнура. Еще несколько
мгновений я смутно разделял бесчисленное множество чувств и переживаний, вздрагивая при слепых
толчках миллиарда триллионов пылинок микроскопической жизни в воздухе, в земле, в человеческих
жилах.
Потом мое сознание стремительно метнулось прочь от земли во все стороны сразу, будто
стремительно выросшее облако вырвавшегося на свободу чувствительного газа. Я миновал пыльную
сухую крупинку Марса, ухватил мимолетным взглядом молочные полоски Сатурна с его огромными
тонкими кольцами из бестолково кувыркающихся в пустоте зазубренных льдин. Оставил позади
безжизненный и холодный Плутон с его горькими азотными снегами. Я подумал, насколько все-таки
люди похожи на планеты - одинокие крошечные крепости разума, отделенные друг от друга
безмерными черными расстояниями.
Потом быстрота, с которой мое сознание распространялось в пространстве, стала безграничной, и
мой разум тонко рассеялся среди звезд Млечного Пути и других звездных туманностей за его
пределами - выше, ниже, по всем сторонам, среди звезд надира и среди звезд зенита - и на миллиарде
миллиардов планет этих звезд я ощутил бесконечное разнообразие сознающей себя жизни - голой,
одетой, укутанной в мех или упрятанной в панцири, и даже такой, где живые клетки витали отдельно
друг от друга - с лапами, руками, щупальцами, клешнями, присосками, неведомой силой магнетизма
- которая любила, ненавидела, боролась, отчаивалась, мыслила.
Некоторое время мне казалось, что все эти существа сплелись в едином танце, неистово веселом,
остро чувственном, нежно манящем.
Потом настроение этой картины померкло, и весь искрометный хоровод развалился на триллионы
триллионов одиноких пылинок, навек и бесповоротно отделенных друг от друга, сознающих лишь
унылую бессмысленность космоса вокруг них и застывших в предчувствии грядущей гибели вселенной.

Одновременно каждая из миллиона абстрактных звезд словно стала для меня тем огромным
солнцем, каким и была, заливая жалящими лучами площадку, на которой стояло мое тело, и дом за ней,
и существ в доме, старя их мерцанием миллиарда пустынных лун, растирая в пыль в одно ослепительно
сверкнувшее мгновение.
Меня мягко взяли за плечи и послышался голос Франца:
- Осторожно, Гленн!
Я замер, хотя на мгновенье каждая нервная клетка во мне была словно на самом пороге взрыва.
Потом я испустил нервный смешок, больше похожий на сдавленный вздох, обернулся и голосом,
который самому мне показался глухим и запинающимся, как у пьяного, отозвался:
- Я просто замечтался. На минуту мне показалось, будто я могу охватить взглядом весь мир. А
где Вики?
- В доме, листает "Символику гадания" и еще пару таких же книжек с толкованиями гадальных
фигур и ворчит, что нет указателей. Но что значит "весь мир", Гленн?
Запинаясь, я попытался описать ему свое "видение", хоть сразу понял, что не в состоянии передать
и сотой доли увиденного. К тому времени, как я закончил, светлое пятно, которым казалось его лицо на
фоне черной стены дома, проявилось в темноте уже достаточно отчетливо, чтобы я увидел, как он
кивнул.
- Вселенная и друг, и враг своих детей, - послышался из темноты его задумчивый голос. -
Насколько мне представляется, при своем бессистемном чтении, Гленн, ты случайно натолкнулся на
одну внешне бесплодную теорию, суть которой в том, что вся вселенная в некотором смысле жива, или,
по меньшей мере, обладает сознанием. Для нее на жаргоне метафизиков существует великое множество
определений: космотеизм, теопантизм, панпсихизм, панфеоматизм - но чаще всего ее называют
обобщающим термином "пантеизм". Основополагающая идея заключается в том, что вселенная это бог,
хотя лично мне "бог" представляется не совсем подходящим словом, с ним привыкли связывать
слишком уж много совершенно разных понятий. Если ты настаиваешь на религиозном подходе,
пожалуй, это ближе всего к древнегреческим представлениям о великом Пане, таинственном природном
божестве, полуживотном, что до паники пугало мужчин и женщин в уединенных местах. В данном
случае для меня гораздо более интересен панфеоматизм с его более туманными концепциями:
утверждением старика Карла ван Хартмана, что основной реальностью является подсознание - это
очень близко тому, о чем мы говорили в доме насчет вероятности существования более основного
пространства, связывающего внутренний и внешний миры, а, может, и наводящего мосты с некими
более обширными сферами.
Когда он примолк, я услышал слабое шуршание осыпающихся камешков, потом оно почти сразу
повторилось, хотя ничего остального из той же серии я не ощутил.
- Но, как все это ни назови, - продолжал Франц, - я чувствую: нечто подобное все-таки есть -
что-то поменьше, чем бог, но побольше, чем коллективный человеческий разум - сила, влияние,
настроение вещей - нечто большее, чем просто набор элементарных частиц, что обладает сознанием,
что выросло вместе со вселенной и что помогает ей оформиться.
Он сделал шаг вперед, так что теперь я различал силуэт его головы на фоне густых звезд, и на
мгновенье возникла причудливая иллюзия, будто говорят скорее звезды, чем он сам.
- По-моему, такие силы существуют, Гленн. Одним элементарным частицам не под силу создать
живые и яркие миры внутри человеческого сознания - что-то должно постоянно тянуть из будущего,
равно как и подталкивать из прошлого, чтобы не останавливалось наше продвижение сквозь время,
должен иметься потолок разума над жизнью, равно как и пол материи под ней.
И снова, когда примолк его голос, я услышал едва уловимое шипение осыпи - два раза совсем
друг за другом, потом еще два. Я с тревогой подумал про склон за домом.
- И если существуют подобные силы, - продолжал Франц, - я уверен, что сегодняшний
человек уже достаточно вырос в своем сознании, чтобы суметь войти с ними в контакт безо всяких
ритуалов и формулы веры, если они волею случая окажутся у него на пути. Для меня это словно какието
невидимые спящие звери, Гленн, которые большую часть времени проводят в умиротворенной
дремоте, сонно поглядывая на нас прищуренными глазами, но иногда - наверное, когда человек вдруг
ощутит их присутствие - полностью открывают глаза и начинают красться следом. И когда человек
окончательно созреет, и когда вздумает вдруг отрешиться от суеты и шума человечества, не сознавая,
что в них его единственная защита - тогда они и позволят ему узнать о себе.
Потрескивания струящихся камешков, по-прежнему слабые, чуть ли не иллюзорные, теперь
ритмично следовали друг за другом, словно - это пришло мне в голову в то же мгновение -
сторожкие шажки, при каждом из которых осыпалось немного земли. Мне показалось, что у нас над
головами на миг вспыхнуло призрачно-тусклое сияние.
- Поскольку они, Гленн - это тот самый страх изумления, про который я говорил в доме, тот
самый страх изумления, что существует за пределами любой игры, что шатается по миру невидимым и
бьет без предупреждения, где только пожелает.

В это самое мгновение тишину разорвал леденящий визг ужаса, донесшийся со стороны мощеного
дворика между домом и подъездной дорожкой. В то же самое мгновенье все мои мускулы словно
пронзило холодом и скрутило судорогой, а грудь сдавило настолько, что на мгновенье я почувствовал
удушье. Потом я метнулся на крик.
Франц влетел в дом.
Я спрыгнул с края "палубы", чуть не упал, крутнулся на каблуках - и остановился, вдруг разом
потеряв представление, что же делать дальше.
В темноте не было видно ни зги. Споткнувшись, я окончательно сбился с направления - в тот
момент я не сумел бы сказать, с какой стороны от меня склон, с какой дом, а с какой край обрыва.
Я слышал, как Вики - я считал, что это могла быть только Вики - тяжело дышит и напряженно
всхлипывает, но где - определить не мог, за исключением того, что звуки доносились скорей откуда-то
спереди, а не из-за спины.
И тут прямо перед собой я увидел с полдюжины тонких, тесно поставленных стеблей, уходящих
куда-то далеко ввысь, оттенок которых я могу описать только как более пронзительную черноту - они
так же отличались от общего фона, как густо-черный бархат отличается от густо-черного войлока. Они
были едва различимы, и все же чрезвычайно реальны. Я поднял взгляд вдоль пучка этих почти
невидимых, словно черная проволока, тонких стеблей туда, где они заканчивались - очень высоко
наверху - плотным сгустком тьмы, казавшимся только пятном на звездной пыли, которую он заслонял,
крошечным, как луна.
Черный сгусток качнулся, и последовала быстрая ответная встряска тесно поставленных черных
стеблей - хотя если бы они могли свободно перемещаться у основания, я назвал бы их скорее ногами.
В двадцати футах от меня распахнулась дверь, и через дворик ударил луч ослепительно белого
света, выхватив из темноты мозаику булыжника и начало подъездной дорожки.
Франц выскочил из кухонной двери с мощным фонариком. Все окружающее нас тут же единым
прыжком оказалось на своих местах.
Луч метнулся вдоль склона, осветив только голую земляную поверхность, потом назад к краю
обрыва. Уткнувшись в то место, где я видел черные стебли, он замер.
Никаких стеблей, ног или нитей видно не было, но Вики, шатаясь, билась там с залепленным
темными волосами лицом, которое до неузнаваемости исказила судорога, подняв стиснутые кулаки на
уровень плеч - в точности будто она изо всех сил пыталась выломать вертикальные прутья тесной
клетки.
В следующий миг натиск ее ослаб, будто то, с чем она боролась, исчезло неведомо куда. Она
пошатнулась и слепыми спотыкающимися шагами двинулась к краю обрыва.
Очнувшись от оцепенения, я бросился к ней, схватил ее за руку, когда она уже подступила к
самому краю, и наполовину оттащил, наполовину отвернул ее оттуда. Она не сопротивлялась. Ее
движение к обрыву было совершенно случайным, и к желанию покончить с собой отношения не имело.
Она подняла на меня взгляд, скривив одну мертвенно-бледную щеку, и выдохнула:
- Гленн.
- Быстро в дом! - завопил нам Франц из кухонной двери.
IV
"Но третья сестрица, коя еще и младшая!.. Тихо!
Шепчите, покуда мы говорим о ней! Королевство ее невелико, не
то горе было бы всему живому; но в границах сего королевства
могущество ее безраздельно. Голова ее, равно как у Сибелии,
вздымается башнею почти за пределами человеческого взора. К
земле она не склоняется; и от глаз ее, что воздеты столь
высоко, можно было бы укрыться благодаря расстоянью. Но
глаза сии таковы, что не укроешься от них... Движенья
сестрицы сей младшей не предугадаешь, словно прыжка
тигриного. Ключи ей не потребны; ибо, хоть и редко появляясь
промежду людей, бурею врывается она в любую дверь, в кою
только пожелает войти. И имя ей Mater Tenebrarum - наша
Госпожа Тьмы."
Томас де Квинси, "Suspira de Profundis"
Как только мы проводили Вики в дом, она быстро оправилась от шока и сразу же настояла на том,
чтоб рассказать нам обо всем в подробностях. Вела она себя при этом с потрясающей
самоуверенностью, живостью и чуть ли не весельем, будто в голове у нее уже захлопнулась некая
защитная дверь, наглухо отгородившая ее от абсолютной реальности того, что случилось.
В одном месте она даже сказала:
- Знаете, я по-прежнему не исключаю, что все это вполне могло быть просто сочетанием
совершенно незначительных звуковых и зрительных ощущений, слившихся в единый образ под
воздействием самовнушения - как в ту ночь, когда я увидела стоящего у стены, едва ли не в футе от
моей кровати, самого настоящего грабителя, увидела, несмотря на темноту, так четко и ясно, что смогла
бы описать его в мельчайших подробностях - вплоть до фасона усов и прищура левого века... пока в
первых проблесках рассвета он не обернулся черным пальто моей соседки по комнате, висящим на
плечиках вместе с наброшенным поверх коричневым шарфом.
Читая, сказала она, она начала слышать тихое шуршание осыпающихся камешков, некоторые из
которых слабо пощелкивали даже по задней стене дома, и сразу вышла через кухню все это
расследовать.

Ощупью продвинувшись на несколько шагов за "Фольксваген" к центру дворика, она посмотрела
в сторону склона и сразу же увидела движущийся по нему какой-то невероятно высокий ажурный
силуэт, похожий на "гигантского паука коси-сено, высоченного, как десять деревьев. Вы знаете, о чем я:
коси-сено - по большому счету даже не паук, такое совершенно безобидное существо, крошечный, на
вид совсем неодушевленный шарик серо-коричневого цвета с восемью длиннющими суставчатыми
ногами-ходулями, тоненькими, как нитки."
Она видела его довольно четко, несмотря на темноту, потому что он был "черный с черным
отблеском". Раз он совершенно пропал, когда проезжающий поверху автомобиль повернул на
серпантине и свет его фар слабо мазнул где-то по самой вершине склона (это могло быть то самое
мимолетное свечение, которое заметил и я) - но как только фары метнулись вбок, огромный черно
мерцающий паук на тонких ходулях сразу возник вновь.
Она не испугалась (скорей, испытала изумление и жуткое любопытство) пока эта штуковина не
принялась быстро подступать к ней. Мерцающие черные ноги замелькали все ближе и ближе, и вдруг
она осознала, что они уже образуют вокруг нее тесную клетку.
Потом, как только она выяснила, что они далеко не так тонки и эфемерны, как ей представлялось,
и спиной, лицом и боками ощутила их щекочущие, чуть ли не колючие прикосновения, она резко
дернулась, издала тот самый испуганный визг и принялась истерически вырываться.
- Жутко боюсь пауков, - закончила она запросто, - и было чувство, будто меня вот-вот готов
втянуть в себя некий черный мозг среди звезд... про черный мозг я подумала уже потом, сама не знаю
почему.
Франц некоторое время не произносил ни слова. Потом начал, как-то очень тяжеловесно,
запинаясь на каждом слове:
- М-да, не думаю, что проявил особый дар предвидения или рассудительность, когда пригласил
вас обоих сюда. Скорей наоборот, на самом-то деле - даже если тогда и не принимал все это всерьез...
Во всяком случае, я чувствую, что сделал большую ошибку. Слушайте, можете прямо сейчас взять
"Фольксваген"... или я сам вас отвезу... и...
- По-моему, я знаю, на что вы намекаете, мистер Кинцман, и зачем, - проговорила Вики со
смешком, вставая, - но лично мне сильных ощущений для одной ночи более чем хватило. У меня нет
ровно никакого желания получить добавку, еще пару часов высматривая в свете фар привидений.
Она зевнула.
- Я просто мечтаю свалиться в ту роскошную постель, которую вы мне предоставили, причем ни
минуты не откладывая. Франц, Гленн - спокойной вам ночи!
Не проронив больше ни слова, она скрылась в коридоре, вошла в спальню, в дальнюю, и закрыла
дверь.
Франц тихим голосом проговорил:
- По-моему, ты понимаешь, Гленн, что я говорил совершенно серьезно. Все-таки это было бы
наилучшим выходом.
Я отозвался:
- В голове у Вики уже сработали какие-то защитные механизмы. Если вытащить ее из дома, они
опять отключатся. Это может оказаться слишком серьезным ударом.
Франц сказал:
- Наверное, уж лучше такой удар, чем тут действительно чего-то случится.
Я заметил:
- До настоящего момента дом был для нас надежной защитой. За его стены вся эта чертовщина
не проникает.
Он напомнил:
- Шорох шагов, который слышала Вики, все-таки проник.
Я сказал, припомнив свое видение космоса:
- Но Франц, если наши предположения верны, и мы действительно столкнулись с некой
нечистой силой, просто глупо рассчитывать на то, что проехав несколько миль и оказавшись среди чуть
более ярких огней, мы окажемся в большей безопасности, чем в доме.
Он пожал плечами.
- Как знать, - проговорил он. - А ты сам это видел, Гленн? С фонариком в руках я ничего не
заметил.
- В точности, как описывала Вики, - заверил я его и коротко поведал о том, что случилось со
мной. - Если все это было только внушение, - добавил я, - то внушение совершенно невероятное.
Я зажмурил глаза и зевнул; внезапно я ощутил полнейшую тупость и пустоту в голове - надо
полагать, вполне естественная реакция на случившееся. Я закончил:
- Пока все это происходило, и когда мы потом слушали Вики, были моменты, когда мне
единственно, чего хотелось - это оказаться опять в старом добром, до боли знакомом мире, где над
головой висит старая добрая водородная бомба и всякая прочая понятная дрянь в этом духе.
- Но при этом разве ты не испытал очарование? - требовательно поинтересовался Франц. -
Разве это не поразило тебя страстным желанием узнать больше? - мысль, что ты видишь нечто
совершенно невероятное, и что тебе дается редкостный шанс действительно понять вселенную - или
по крайней мере, близко познакомиться с ее неведомыми властителями?
- Не знаю, - отозвался я устало. - Пожалуй да, в некотором смысле.
- На что эта штуковина действительно похожа, Гленн? - спросил Франц. - Что это за
существо? - если вообще можно употребить это слово.
- Не думаю, что можно, - отозвался я. У меня уже почти не оставалось сил для ответа на его
вопросы. - Не животное. Даже не разум, в общепринятом смысле. Очень похоже на то, что мы видели
на утесе и стене обрыва.

Я сделал отчаянную попытку привести в порядок разбредшиеся от усталости мысли.
- Нечто среднее между действительностью и символом, - сказал я. - Если это что-то может
значить.
- Но разве ты не испытал очарование тайны? - повторил Франц.
- Не знаю, - ответил я, с усилием поднимаясь на ноги. - Послушай, Франц, я слишком
вымотался, чтобы чего-то соображать и вести подобные разговоры. Жутко хочу спать. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, Гленн, - сказал он, когда я уже направлялся в спальню. И больше ничего.
Когда я уже наполовину разделся, мне пришло в голову, что такая поразительная сонливость
могла быть просто защитной реакцией сознания против разрушительного проникновения в него
неведомого, но даже этой мысли оказалось недостаточно, чтобы меня встряхнуть.
Я натянул пижаму и выключил свет. Сразу после этого дверь спальни Вики отворилась, и она
показалась на пороге, закутанная в легкий халатик.
Я подумывал и сам к ней заглянуть, но решил, что если она уже спит, то это для нее самое лучшее,
и что любая попытка потревожить ее способна нарушить то хрупкое душевное равновесие, которое она
обрела, оказавшись в доме.
Но теперь по выражению ее лица, по свету из ее комнаты я понял, что ни о каком подобном
равновесии и речи быть не может.
И в тот же самый момент и мой защитный барьер - неестественная сонливость - исчез без
следа.
Вики прикрыла за собой дверь. Мы двинулись навстречу друг другу, обнялись и замерли на месте.
Потом улеглись бок о бок на кровать под широким окном, в котором поблескивали звезды.
Мы с Вики давно любовники, но тогда в наших объятьях не присутствовало ни грана страсти. Мы
были просто двумя, пораженными не столько страхом, сколько неким жутковатым благоговением
людьми, ищущими душевного уюта и покоя в присутствии друг друга.
Не то чтобы мы могли надеяться действительно защитить или укрыть друг друга от неведомой
опасности - то, что довлело над нами, обладало для этого слишком грозным могуществом - хрупкое
чувство покоя дарило лишь чувство, что ты не один, что найдется тот, кто разделит с тобой все, что бы
ни случилось.
Мы и не пытались искать временного забытья в любовных утехах, как наверняка поступили бы
перед лицом более физической угрозы - грозящее было для этого слишком сверхъестественным.
Впервые тело Вики было красиво для меня в совершенно холодном абстрактном смысле, что имеет не
большее отношение к страсти, чем радужные переливы мушиного крыла на просвет, или изгиб
древесного ствола, или сверкание заснеженного поля. И все же я продолжал чувствовать, что внутри
этой абстрактной оболочки скрывается близкая мне душа.
Мы ни сказали друг другу ни слова. Не было простых слов, чтобы выразить большинство
овладевших нами мыслей, а порой казалось, что таких слов нет вообще. К тому же мы старались ни
производить ни малейшего звука, словно укрывшиеся в траве мышки, когда поблизости пофыркивает
кот.
Поскольку чувство чего-то нависшего над домом и окрестностями было чрезвычайно сильным. А
теперь просочившегося и внутрь самого дома, поскольку все те же знакомые ощущения опять налетали
на нас тут же тающими снежинками - запашок и привкус горелого, щекочущие касания невидимых
паутинок, низкий гул и пронзительный писк, а потом и шорохи осыпающихся камешков.
И поверх них, переплетенное с ними - гнетущее чувство присутствия затаившейся черноты,
связанной со всем космосом тончайшими черными нитями, податливо тянущимися и не способными
сдержать неумолимого ее приближения...
Я не думал про Франца, я едва ли думал о том, что случилось в тот день, хотя овладевшей мною
тревоге не требовалась помощь памяти...
Мы просто лежали, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на звезды. Минуту за минутой.
Час за часом.
Временами мы, должно быть, проваливались в сон - я точно знаю, что засыпал - хотя лучшим
определением этому сну было бы забытье, поскольку он не приносил отдыха измученному телу и душе,
а пробуждение было связано с кошмаром медленного осознания причины ползущего по телу ломотного
холодка.
Довольно нескоро я заметил, что видны часы в дальнем углу комнаты - наверное потому,
подумал я, что у них светящийся циферблат. Стрелки показывали ровно три. Я осторожно повернул к
ним голову Вики и она кивнула в подтверждение, что тоже их видит.
Только звезды и были тем, что поддерживало в нас рассудок, говорил я себе, в мире, который в
любую минуту был готов рассыпаться в прах.
Почти сразу после того, как я заметил часы, звезды начали менять цвет - все до единой. Сначала
они приобрели фиолетовый оттенок, который постепенно перешел в синий, потом в зеленый.
В каком-то далеком закоулке моего сознания сверкнуло предположение о некой дымке или пыли,
повисших в воздухе, которые и могли вызвать подобную перемену.
Звезды тем временем становились тускло-желтыми, оранжевыми, густо-красными, а потом -
словно последние искры, карабкающиеся по закопченной стене дымохода над потухшим очагом -
мигнули и пропали.

У меня промелькнула совершенно сумасшедшая мысль о звездах, разлетевшихся прочь от земли с
такой невероятной быстротой, что свечение их вышло за границы видимой красной части спектра.
После этого нам следовало бы оказаться в полной темноте, но вместо этого мы начали видеть друг
друга и окружающие предметы, словно обведенные едва различимым мерцанием. Я решил, что это
первый проблеск утра, и полагаю, что Вики тоже так подумала. Мы одновременно посмотрели на часы.
Было едва половина пятого. Потом мы опять посмотрели в окно. Оно не было призрачно-бледным, как
должно было быть с рассветом, а представляло собой черный как смоль квадрат, обрамленный белесым
свечением. Вики увидела то же самое, что я мог судить по тому, как она вдруг стиснула мне руку.
Я не смог выдумать ни единого объяснения этому странному свечению. Оно немного походило на
свечение циферблата часов, только более бледное и белесое. Но еще больше все это походило на те
картины, которые возникают перед глазами в абсолютной темноте, когда беспорядочно мечущиеся
белые искорки на поле сетчатки начинают сами собой складываться в знакомые призрачные силуэты -
будто эта тьма сетчатки вылилась из наших глаз в реальную комнату, и мы видели друг друга и все, что
нас окружало, не благодаря свету, а благодаря силе воображения - которая с каждой секундой
усиливала ощущение чуда, поскольку тускло мерцающая сцена не собиралась рассеиваться в
бестолково бурлящий хаос.
Мы уставились на стрелку, которая медленно подползала к пяти. Мысль о том, что снаружи может
быть светло, и что нечто непонятное отгораживает нас от этого света, в конце концов побудила меня
двинуться и заговорить, хотя прежнее чувство близкого присутствия чего-то нечеловеческого и
неодушевленного оставалось все столь же сильным.
- Надо попробовать выбраться отсюда, - прошептал я.
Пройдя через спальню, словно мерцающий призрак, Вики открыла дверь. Я помнил, что в ее
комнате оставался свет.
За дверью не было даже этого слабого мерцания. Дверной проем был чернильно-черным.
Сейчас мы это исправим, подумал я, и включил лампу возле кровати.
Моя комната тут же погрузилась в кромешную тьму. Я не мог даже разглядеть циферблата. Свет
теперь тьма, подумал я. Черное теперь белое.
Я выключил лампу, и свечение вернулось. Я подошел к замершей в дверях Вики и шепотом
приказал ей выключить свет в ее комнате. Потом я оделся, большей частью нащупывая раскиданную
вокруг одежду и не особо доверяясь призрачному свету, в котором окружающее слишком напоминало
воображаемую сцену, готовую в любой момент превратиться в вихрь разноцветных точек.
Вики вернулась. Она даже прихватила свою маленькую сумочку. Мысленно я порадовался
присутствию духа, о котором говорил этот поступок, но сам не сделал ни малейшей попытки собрать
хотя бы самые необходимые вещи.
- У меня в комнате жутко холодно, - прошептала Вики.
Мы выбрались в коридор. Я услышал знакомый звук - жужжание телефонного диска. В гостиной
я увидел высокий серебристый силуэт. Мгновеньем позже я понял, что это фигура Франца, обведенная
призрачным свечением. Я услышал, как он повторяет:
- Алло, девушка. Девушка!
Мы подошли к нему.
Он поглядел на нас, прижав трубку к уху. Потом положил ее обратно на рычаг и обратился к нам:
- Гленн. Вики. Я пытаюсь дозвониться до Эда Мортенсона, чтоб он посмотрел, случилось тут
чего со звездами, или нет. Но у меня не выходит. Попробуй дозвониться до телефонистки, Гленн.
Он крутнул диск и протянул мне трубку. Я не услышал ни гудка, ни даже потрескивания - только
будто тихонько завывал ветер.
- Алло, девушка, - проговорил я. Не последовало ни ответа, ни каких-то перемен, только все то
же завывание ветра.
- Подожди, - тихо сказал Франц.
Должно быть, прошло не меньше пяти секунд, когда обратно из трубки мне ответил мой
собственный голос, совсем тихий, почти заглушенный одиноким ветром, словно эхо с другого конца
вселенной: "Алло, девушка."
Дрожащей рукой я повесил трубку.
- Радио? - спросил я.
- Такие же завывания, - ответил он мне, - по всем диапазонам.
- А мы решили уходить отсюда, - сказал я.
- Наверное, придется, - отозвался он с каким-то неуверенным вздохом. - Я готов. Пошли.
Едва ступив на "палубу" вслед за Францем и Вики, я сразу почувствовал, что ощущение
постороннего присутствия заметно окрепло. То, что ему сопутствовало, опять навалилось на нас, только
во сто крат сильнее: от привкуса горелого мне чуть не перехватило горло, невидимые паутины хотелось
срывать с тела руками, неосязаемый ветер стонал и свистел во всю мощь, призрачные осыпи
безостановочно шипели и трещали, будто несущаяся в горном ущелье порожистая река. И все это почти
в абсолютной темноте.
Я хотел бегом броситься к гаражу, но Франц подступил к слабо мерцающему поручню. Я
присоединился к нему.
Очертания скалистой стены напротив все еще прорисовывались в темноте призрачными белесыми
линиями. Но с неба над ней потоком лилась совершенно чернильная, мертвая тьма - черней самой
черноты, подумалось мне - которая поглощала призрачное свечение повсюду. С каждым мигом
белесые очертания все больше тускнели, растворяясь в падающем сверху черном потоке. И вместе с
этой чернильной тьмой возник холод, который впился в меня миллионами колючих иголок.

- Смотри, - проговорил Франц, - светает.
- Франц, надо отсюда двигать, - поторопил я.
- Сейчас, - ответил он мягко, протягивая руку назад. - Идите вперед. Заводите машину.
Выезжайте на середину двора. Я сейчас подойду.
Вики взяла у него ключи. За руль села она. Свечения еще было достаточно, чтобы разглядеть
окружающие предметы, но я доверялся ему еще меньше, чем когда-либо. Вики завела мотор и
машинально включила фары. Двор с подъездной дорожкой тут же накрыл веер лучащейся черноты. Она
выключила их и продвинула машину на середину дворика.
Я оглянулся. Хотя вокруг было черно от ледяных солнечных лучей, в призрачном свете я еще
достаточно четко видел Франца. Он стоял там, где мы его оставили, и нагибался вперед, словно во чтото
напряженно всматриваясь.
- Франц! - громко позвал я, перекрывая жуткие завывания и усиливающийся рев сыпящихся
камней. - Франц!
Там, вырастая откуда-то из глубины каньона, прямо перед Францем, башней громоздясь над ним и
чуть наклонившись к нему, маячила огромная фигура, будто сотканная из тончайших нитей мерцающей
бархатно-черной черноты - мерцал не призрачный свет, мерцала сама тьма - которая походила на
гигантскую раздувшую капюшон кобру, или прикрывшуюся капюшоном мадонну, или огромную
многоножку, или колоссальное первобытное изваяние, или на все это вместе, или ни на что вообще.
Я увидел, как серебристые очертания тела Франца начинают крошиться, превращаясь в
беспорядочный вихрь белых крупинок. В тот же самый момент темная фигура качнулась вперед, и
вокруг него словно сомкнулись колоссальные пальцы, затянутые в черную шелковую перчатку, или
закрывающиеся лепестки огромного черного цветка.
С чувством человека, бросающего первую горсть земли на гроб друга, я хрипло каркнул Вики:
- Поехали!
Свечение уже почти полностью растворилось во тьме - дороги почти не было видно, когда
"Фольксваген" рванулся с места.
Вики выжимала из машины все возможное.
Треск осыпающихся камней становился все громче и громче, заглушая неосязаемый ветер,
заглушая шум мотора. Вскоре он превратился в настоящий гром. Я чувствовал, как под движущимися
колесами содрогается земля - эти толчки были ощутимы, даже несмотря на то, что машина
подскакивала на ухабах.
Сбоку от каньона перед нами вдруг открылась яркий провал. Мгновенье мы неслись словно сквозь
напластования густого дыма, потом Вики резко притормозила, мы вывернули на дорогу и нас чуть не
ослепил утренний свет.
Но Вики не остановилась. После поворота она тут же прибавила ходу, и мы помчались дальше по
дороге Малого Платанового каньона.
Нигде не было ни единого признака темноты. Гром, который сотрясал землю, затих вдали.
Там, где дорога резко уходила от вершины склона в сторону, Вики свернула к обочине и
остановила машину.
Вокруг нас громоздились горы. Солнце еще не поднялось над ними, но небо было уже ярко-синим.
Мы поглядели вниз вдоль склона. На месте сползшей вниз земли осталась обширная впадина. Ее
уже не закрывали облака пыли, хотя пыль еще поднималась откуда-то со дна каньона.
Осевший склон тянулся теперь от нас до самого края обрыва сплошной единой плоскостью, без
единого разрыва или бугорка, без единого выдающегося над ровной земляной поверхностью предмета.
Абсолютно все унес и похоронил под собой оползень.
Таков был конец Домика-На-Обрыве и Франца Кинцмана.
Фриц ЛЕЙБЕР
ОБВЕНЧАННЫЙ С ПРОСТРАНСТВОМ И ВРЕМЕНЕМ
С пространством и временем старый Ги Маннинг был в самых близких
отношениях всю свою жизнь, а не только в течение тех нескольких месяцев,
которые предшествовали его загадочному и до странности незаметному
исчезновению. Он не писал о них стихов, хотя выражался иногда в несколько
возвышенном духе. Эта увлеченность не сделала его ни физиком, ни
астрономом, хотя, казалось бы, что как ни звезды больше всего связаны с
пространством и временем. Нет, этот вид привязанности в последние годы
после смерти жены (детей у них не было) и ухода из издательства, где он
занимал скромную должность, имел кое-какие явные признаки длительного
брака. Это была такая преданность, которая на протяжении всей жизни
поддерживала в нем интерес к науке и научной фантастике, заставляла его
напряженно всматриваться вдаль и - уже ближе к концу - увлечься малыми
числами и всевозможными расчетами, этим примитивным средством измерения
времени и пространства.
Однако эта сдержанная и скромная, скорее метафизическая, любовь стала
настолько очевидной для нескольких человек, которые в последние годы были
его друзьями, что никто из них после его случайного загадочного
исчезновения не удивился забавному предположению, что старый Ги попросту
растворился в пространстве и времени, что он "обручился" с ними, надеясь
слиться воедино.
В самом деле характер исчезновения Ги Маннинга придавал всей истории
какой-то бесшабашный вид, как если бы он встал однажды со стула, чтобы
выпить стакан воды, а сам взял и вышел из жизни или, по меньшей мере,
отошел от нее, и было бы просто нелепо, а может даже бессмысленно
спрашивать, в каком именно направлении.

Впрочем, предположение о "растворении во времени и пространстве"
принадлежало Джоан Майлз, чудаковатой молодой особе, увлекавшейся, хоть и
не слишком серьезно, астрологией, белой магией и другими подобными вещами.
Ход жизни и времени был придуман ею самою по лунному календарю, в котором
каждому полнолунию она дала свое название, как, например, Жатва и Охотник.
Были в нем, например, Сеятель и Одиночка, Привидение и, конечно же,
Влюбленный. Между прочим, согласно ее календарю, внезапное исчезновение Ги
произошло в Ночь Убийцы - тогда наступило ближайшее к летнему
солнцестоянию полнолуние, когда мутная луна поздно появляется и поздно
заходит и низко, словно крадучись, проплывает по южной стороне неба.
Были у Маннинга и другие молодые приятели, например Джек Пенроуз,
который тоже был другом Джоан, - эдакий непоседа, серьезно
интересовавшийся оккультизмом и наукой и собиравшийся стать
писателем-фантастом, - ему Маннинг поверял свои мечты.
Или, скажем, мистер Саркандер, человек с худым, болезненного цвета
лицом, психолог из клиники гериатрии. Маннинг вначале консультировался с
ним по поводу рецидивов депрессии, но постепенно их отношения переросли в
дружбу. Многие знакомые Саркандера считали его ужасным циником и
насмешником, резким в оценке людей, в чем и они, и их друзья не раз имели
возможность убедиться. Но как бы там ни было, все сошлись на том, что
строже всего мистер Саркандер относился к собственной персоне. Лучшие
проявления души он тратил на своих пациентов, ободряя их и заражая
оптимизмом, искренность же сохранял для тех, с кем мог по-настоящему
расслабиться.
Наконец, в число друзей Маннинга входил добродушнейший доктор
Льюисон, его лечащий врач, связанный со старым Ги не только чисто
профессиональными узами. Он даже имел ключи от квартиры Маннинга. Впрочем,
как и Джек Пенроуз.
Эти четыре человека, знакомые друг с другом и при жизни Маннинга,
вернее, до его исчезновения, впоследствии несколько раз встречались, чтобы
поговорить о нем самом и о случившемся, тем более, что полицейское
расследование не дало ни результатов, ни каких-либо надежд на то, что он
будет найден, потому что полиция, надо сказать, не очень старалась.
Таким, на удивление узким, оказался круг последних друзей пропавшего,
если не считать (а вообще-то стоило бы) мистера Брина, крупного
темноволосого ирландца с безумным взглядом и ужасно рассеянного,
управляющего дома, в котором Маннинг снимал квартиру на самом верхнем
этаже. Брин не первым заметил его исчезновение (первой была Джоан), но
сделал в связи с этим одно любопытное открытие, которое всех озадачило, а
именно: припомнил некоторые сопутствующие делу обстоятельства:
- Я был на крыше, когда заметил связку ключей на ступеньках к
машинному отделению лифта. О Маннинге вначале и не подумал, хотя он
поднимался сюда ежедневно - иногда дважды на дню, а то и по ночам, чтобы
определить погоду или взглянуть на звезды. Случалось, он оставлял на этом
самом месте курительную трубку, спички или недопитую чашку кофе, а как-то
раз забыл бинокль. Я присмотрелся к ключам - и узнал их. Это мне
показалось странным: ведь без ключей нельзя спуститься вниз или выйти из
здания, потому что входная дверь и дверь на крышу отпираются одним и тем
же ключом. Сейчас ключи в полиции.
Доктор Льюисон мысленно улыбнулся: молодые люди относятся к подобным
выходкам легкомысленно. А Джоан Майлз в это время видела белеющий в свете
луны космический корабль яйцевидной формы, тихо приземляющийся на
выпачканный смолой гравий, его стекловидную оболочку и открывающуюся дверь
и старого Ги Маннинга, приветствующего корабль вежливым поклоном и
поднимающегося на его борт. "Чтобы спуститься вниз, ключ ему не нужен, -
подумала она. - Что касается путешествий подобного рода, то чтоб совершить
их, не требуется никакого ключа, по крайней мере из тех, какими пользуются
у нас на Земле".
Но вслух сказала совсем другое:
- Когда он взирал сверху на город, он обычно щурил глаза и качал
головой из стороны в сторону - вот так. Сперва я этому удивлялась, потом
поняла, что он по-своему воспринимает все, на что смотрит - здания,
флагштоки, облака, звезды. И точно так же он качал головой, когда смотрел
в бинокль. Он сказал мне однажды, что изучает звезды - не только крупные
созвездия, но и более мелкие образования, входящие в них и очень похожие
друг на друга. Он любил повторять, что этой работы ему надолго хватит. У
него было пространственное воображение.
При этих словах мистер Саркандер хмыкнул:
- Старики всегда проверяют свое зрение. Хотят доказать себе и другим,
что оно у них нисколько не меняется с годами, даже становится лучше.

Джек Пенроуз, словно в оправдание Ги, заметил:
- Он никому не навязывал своих ощущений. Скорее даже это были
наблюдения. Он любил обращать внимание на детали и так внимательно
рассматривал город, словно ему кто-то поручил.
- Со стариками всегда так, - заметил мистер Саркандер. - Вспомните их
бледные лица, когда они выглядывают из окон и с балконов. Они ведут
наблюдение за своими маленькими мирами, микрокосмом, в котором каждый из
них - Бог. И ждут, когда эти их маленькие миры начнут рушиться. Это их
последнее и единственное занятие.
- Пространство и время, - пробормотала Джоан, - вот что занимало
мистера Маннинга все больше и больше.
Из этих описаний складывалась картина последних дней жизни Ги
Маннинга. Раньше он любил путешествовать и таким образом изучал
пространство. Любил смотреть на море. Позже пристрастие к наблюдениям
вылилось у него в любовь к топографическим картам. Он то и дело измерял на
них расстояния маленькой линейкой из слоновой кости, которую постоянно
носил с собой. Отправляясь на прогулку, обычно шел к ближайшему холму или
возвышенности, чтобы обозревать раскинувшееся вокруг пространство. При
любой погоде постоянным предметом его наблюдения оставались чрезвычайно
далекие и бесконечно знакомые звезды, а также плывущие над головой облака.
Был в его жизни период, когда интерес переключился на большие
внутренние пространства - соборы, индустриальные ансамбли и огромные
неземные структуры вроде тех, которые нарисовало воображение Артура Кларка
в "Свидании с Рамой" или Джона Варли в "Титане".
С временем дело обстояло точно так же, как и с пространством. Был в
его жизни и другой период, когда он чрезвычайно интересовался часами и,
имей большие деньги, непременно бы стал коллекционером, дом которого полон
всевозможным тиканьем и боем. Но в общем-то он склонялся к самым простым и
общепринятым способам измерения времени - к сверке его по наручным часам и
будильникам, по сигналам, передаваемым по радио, тщательному подсчету
секунд, к оценке продолжительности как мгновения (этому чисто внешнему
моменту, состоящему из субъективного и объективного: духовного,
материального, микро- и макрокосма), так и медленного и равномерного
кругового движения звезд по небу.
- Он не пользовался никакими новомодными часами, - заметил доктор
Льюисон, - и в особенности теми, у которых цифры выскакивают только при
нажатии кнопки. Я их тоже не люблю по той же самой причине. Он предпочитал
в часах, будь они наручными или какими другими, простейший циферблат:
прямые черные цифры на белом поле с равными промежутками между ними, где
обозначены минуты и движутся три стрелки.
- Это точно, - подтвердила Джоан Майлз. - Он говорил, что только
таким образом можно отчетливо представить лик времени, а иногда и
догадаться, куда оно ушло.
- А вы знаете, - сказал Джек Пенроуз, - однажды он рассказал сон.
Стоит он, значит, где-то на ровной-ровной песчаной поверхности. Песочек
мелкий, серебристый, свет рассеянный, и ощущение такое, что вокруг
пустыня. И он чувствует спиной ритмичные волны жаркого солнца,
пробивающегося сквозь тонкий слой облаков. И в такт этим горячим волнам
под ногами у него часто-часто вибрирует плотный слежавшийся песок -
пять-шесть едва ощутимых колебаний на каждый удар сердца, будто земля под
ногами непрерывно дрожит. Все вокруг затянуто дымкой, но этот легкий туман
постепенно рассеивается, поднимаясь к небу. И ничего, кроме бесконечной
серебристой слегка вибрирующей пустыни, простирающейся во все стороны, не
видно. Ги, как он сказал, вдруг почувствовал себя ужасно одиноким.
И вот, по мере того как туман рассеивался, он начал различать в двух
милях от себя очертания приземистой и довольно широкой башни, возможно,
какого-то форта. Но, присмотревшись, заметил два тонких темных крыла по
обе стороны башни, таких длинных, что тянулись они на несколько миль - как
они держались, одному Богу известно. Ги с трудом различил конец одного из
них, а когда переместил взгляд на конец второго и пристально в него
всмотрелся, ему показалось, что башня очень медленно движется по
направлению к нему.
Когда туман поднялся еще выше, Ги заметил тень, быстро приближавшуюся
к нему по равнине. Он глянул вверх и - примерно в четверти мили над собой
- увидел третье крыло башни, поднимающееся из ее верхушки. Оно напоминало
гигантскую вращающуюся косу. Ги посмотрел на часы, пытаясь засечь скорость
вращения. Но когда увидел неторопливое движение секундной стрелки по
циферблату, он понял, что очутился...
- В ловушке под одним из камней своих наручных часов, - подхватила
Джоан. - Было ли их тиканье вибрацией песка? Стало ли все ясно после того,
как рассеялся туман? Неужели его место было там, в пустыне? Неужели он
подглядывал за самим собой?

- Он проснулся, когда почувствовал, что ремешок сдавил ему запястье.
Он забыл, оказывается, перед сном снять часы. С возрастом, говорил он,
человек становится очень чувствительным, даже к мелким неудобствам, - так
сказал Джек. Сказал и нахмурился, словно вспомнил о чем-то, что было
невозможно выразить словами.
- Наручные часы тикают пять раз в секунду, - заметил доктор Льюисон,
- хотя мне, к примеру, уже трудно услышать это тиканье. Однако он имел
привычку считать и интересоваться малыми числами... В последнее время у
него, правда, появилась еще одна привычка - рассовывать по карманам монеты
различного достоинства, чтобы потом определить на ощупь количество
денег...
- Тест на остроту осязания, - саркастически уточнил мистер Саркандер.
- Старики часто тешат себя подобным образом, заполняя свободное время
разными пустяками, чтобы не оставаться наедине с неприятными мыслями о
том, что их ожидает.
- А еще он любил возводить в степень малые числа, - продолжал доктор
Льюисон. - То ли прочел где-то, то ли кто-то ему сказал, а он передал мне,
что все люди по-разному отрывают спички от пакетика. Тут же, закуривая
трубку, он стал показывать мне, кто как это делает. Иногда, говорил он,
каждая спичка имеет определенное значение в зависимости от ее
расположения, и их можно отрывать таким образом, что оба ряда, хоть и
утратят симметрию, все равно сохранят баланс...
- Наблюдая за ним, можно было подумать, будто в нем десять разных
людей, - перебил его Джек, обрадовавшийся возможности отвлечься от
тягостных мыслей.
- Он мне об этом тоже говорил, - поддержала Джоан высказывание
доктора Льюисона. - Иногда он думал о спичках так, словно был актером на
сцене, державшим те же "спички" в подсознании. Трюк тут заключается в
следующем: "их" нужно оторвать так, чтобы на сцене сохранился порядок.
Мистер Саркандер резко пожал плечами, выражая таким образом свое
отношение к подобного рода шарадам.
Доктор Льюисон подался вперед.
- Однако одержимость Ги счетом и малыми числами достигла предела,
когда он бросил шахматы ради игры в трик-трак. В этой игре нужно
безостановочно считать и манипулировать в голове малыми числами,
комбинируя их при обдумывании каждого хода. Самой большой цифрой, как вы
знаете, остается при этом шестерка, потому что большей на игральной фишке
нет.
Он мне объяснил, что единственной причиной, обусловившей его выбор,
было то, что трик-трак, как он убедился, больше всего похож на реальную
жизнь. Играя в шахматы, человек имеет дело с неким идеальным миром,
подчиняющимся четким законам, а поведение фигур можно контролировать. В
шахматах можно делать далеко идущие и тщательно продуманные планы, и
никто, кроме вашего противника, не сможет их нарушить. Не то в игре в
трик-трак: бросая фишки, все зависит от слепого случая. Ни в чем не может
быть уверенности, все зависит от возможности и вероятности. Планировать
что-либо, как в шахматах, нельзя. Единственное, что можно, так это
постараться максимально увеличить выгоду или уменьшить потери. - В его
голосе послышались оживленные нотки. - И это только подтверждает
пифагорейское правило: "То, что может случиться с миром, может случиться и
с тобой. Когда фортуна обрушивает на тебя бесконечные удары, постарайся
все же победить или хотя бы выстоять". - Он глубоко вздохнул и откинулся
назад.
- А мне Маннинг рассказывал о другом своем сновидении, - словно
дождавшись своей очереди, начал Джек Пенроуз. - Будто он находится на
плоской квадратной крыше. По ее краям парапет, который едва доходит до
пояса, а посередине примерно такой же высоты стена, делящая крышу на два
прямоугольника. Позже, во сне, ему стало казаться, что это крыши двух
зданий, примыкающих друг к другу, потому что центральная стена толще
других и с широкой трещиной посередине. И когда ему нужно было перелезать
через эту стену, - а это он проделывал во сне несколько раз, двигаясь
быстро-быстро, - он каждый раз испытывал страх, что на другой стороне либо
вообще ничего нет, либо с ним случится там нечто ужасное.
Была ночь, небо заволокли низкие тучи, и порывистый ветер швырял в
лицо колючий дождь, но света на улицах было достаточно, чтобы разглядеть
все вокруг. Ги увидел, что на нем какая-то темно-серая униформа, неудобная
и грубая на ощупь и безо всяких знаков отличия. И был он не один: на крыше
находилось еще довольно много людей, которые, как и он сам, жались к
стенам - по одиночке, парами или небольшими группками, но ему никак не
удавалось их хорошенько рассмотреть. На протяжении всего сна он так и не
мог взглянуть кому-нибудь из них в лицо или перекинуться с кем-либо
словечком, хотя позднее даже ощутил в этом определенное удобство или, по
крайней мере, чувство уверенности в том, что находится и двигается бок о
бок с кем-то одним из них. Все они, как и он, носили точно такую же серую
униформу; правда, на некоторых она была чуть светлее, но вблизи это
различие было незаметно.

В основном люди вели себя очень тихо и, как ему казалось, следили
друг за другом. Порой отдельные группы быстро двигались вдоль стены и
снова замирали. Если кому-то из них требовалось перелезть через
центральную стену, он делал чуть ли не бросок, но старался при этом не
привлечь к себе внимание. Ги поразило их сходство с солдатами,
упражняющимися в коротких перебежках по обстреливаемой пересеченной
местности.
Ему вдруг ужасно захотелось делать то же самое. Он тоже стал
перебегать и переползать, пытаясь проявить максимум сноровки и
осторожности. Когда это желание пропадало, он замирал на месте, где
случалось в тот миг оказаться, один или рядом с другими, но всегда
старался держаться ближе к стене. Он говорил, что это походило на
музыкальную игру, с той лишь разницей, что не было музыки, приглашавшей к
началу или окончанию.
Ориентиром служил лишь собственный импульс.
Ги заприметил, что солдаты, которые были в светло-сером, всегда
двигались в одном направлении - вдоль и вокруг стены, в то время как сам
он и другие, в темном, пробирались им навстречу. Когда противостоящие
группы сближались или проходили-пробегали мимо друг друга, чувство
опасности усиливалось. Как только светло-серые приходили в движение,
Маннинг, особенно если он оказывался один у стены, весь съеживался и
вбирал голову в плечи, томимый жутким предчувствием, что один из солдат
окажется у него на спине, или, что было почти то же самое, коснется его.
Но если это все-таки случалось, он не испытывал ни боли, ни
потрясения, как того можно было ожидать, а просто наступал перерыв в
сновидений, и все исчезало, после чего он снова оказывался в той точке,
откуда началось сновидение. И снова повторялись эти жуткие ползки и
броски. Во влажной ветреной темноте - перебежки плечом к плечу навстречу
друг другу безликих солдат в одинаковой серой униформе, и больше ничего.
И лишь когда он окончательно освоился и слился с этой темно-серой
массой и солдаты вдруг стали исчезать парами, он понял, что является
участником игры в трик-трак, которую ведут живые люди. И тут, когда он уже
ожидал своей неизвестно когда последующей очереди отчалить от этого
берега, его охватил страх. И еще он почувствовал на себе давление.
На последних своих словах Джек даже щелкнул пальцами.
- Давление! - воскликнул он. Вот слово, которое я никак не мог
вспомнить. Однажды, не припомню теперь в связи с чем, но точно знаю, что
не в связи с трик-траком, а скорее с научной фантастикой, о которой мы с
ним толковали, Маннинг спросил меня, испытывал ли я когда-нибудь чувство,
будто нахожусь под прессом, который вот-вот выдавит меня из мира,
выстрелит мной, словно семечком от яблока...
- ...Или растворит во времени-пространстве, - пробормотала Джоан.
- Нет, серьезно, Джоан, - спросил Джек, - как может возникнуть нечто,
подобное сознанию "раствориться" в материальном мире?
Сознанием обладает все, даже атомы, иначе реальность
разбалансируется. Так сказал однажды Маннинг. И еще он сказал - я это
хорошо запомнил, - что человеку всегда нужно держать наготове чемодан со
всем необходимым на тот случай, если он получит сигнал к отбытию. Вот
только не помню, сказал ли он, что последует при этом собственному голосу.
Тут заговорил мистер Брин. До сих пор он только слушал, и с лица его
не сходило напряженное выражение озабоченности.
- Мне кажется, какой-то чемоданчик всегда стоял в изножье его
кровати, а сейчас его нет, - так он закончил, нисколько, однако, не
успокоившись.
- После того как вы нашли его ключи, - сказал Джек, обращаясь к нему,
- я поднялся наверх и обыскал каждый дюйм крыши. И обнаружил три предмета,
которые скорее всего принадлежали Маннингу, - игральную фишку, крышечку от
бинокля и пакетик с пятью спичками - по две вместе с каждой стороны и одна
посередине.
- Нас здесь как раз пятеро, - крякнул Брин. Он тронул висок и
моргнул. - Я же знал, что вспомню, - виновато признался он. - Ключи лежали
на каком-то клочке бумаги. Вслед за ключами я хотел было поднять и
бумажку, но тогда как-то не подумал, что она может пригодиться, а тут
дунул ветер, и ее понесло по краю крыши. Я заметил, что один край бумажки
неровный - она, верно, была вырвана из блокнота со спиралью. Мне
показалось, на ней было что-то написано печатными буквами.
Все переглянулись и, словно сговорившись, направились на крышу. Как
раз всходила луна-одиночка, еще ее зовут Нахлесткой, потому что она один
год объединяет с другим.

Закладка в соц.сетях