Жанр: Фантастика
Мечи и ледовая магия (Фафхрд и Серый Мышелов 6)
...дел, как ветерок, раскачивая полевые цветы, ерошит вереск,
настроение у него стало улучшаться. На Сиф сегодня было красно-коричневое платье, а не
обычные брюки, она распустила свои темные, отливающие золотом волосы и держалась
легко и непринужденно. Она была по-прежнему сдержанна, но уже меньше походила на
советницу, и Мышелов вспомнил волнующий вчерашний поцелуй, который он счел ничего
не значащим. Внезапно прямо перед ними появились два жирных лемминга и, прежде чем
нырнуть в кусты, уставились, встав на задние лапки, на людей. Сиф остановилась, чтобы не
наскочить на них, и споткнулась, Мышелов подхватил ее и, чуть помешкав, притянул к себе.
Она на мгновение уступила, но тут же, смущенно улыбнувшись, высвободилась.
- Серый Мышелов, - мягко сказала она, - меня тянет к вам, но вы слишком похожи на
бога Локи - и вчера, когда вы заворожили своим красноречием весь остров, сходство это еще
более бросалось в глаза. Я уже говорила вам, что не хотела брать бога к себе домой и что
наняла ухаживать за ним Хильзу и Рилл, этих знающих свое дело чертовок. Из-за этого
сходства я и к вам сейчас отношусь настороженно, так что лучше будет, наверное, если мы
останемся капитаном и советницей, пока не спасем Льдистый и я не смогу думать о вас
отдельно от бога.
Мышелов глубоко вздохнул и сказал медленно, что - да, наверное, так лучше, а про
себя подумал, что боги вечно мешают личной жизни людей. Ему очень хотелось спросить, не
ждет ли Сиф, что и он, по примеру бога, обратится за утешением к Хильзе и Рилл
(чертовкам, как она выразилась), но решил, что вряд ли она склонна предоставить ему такие
привилегии, независимо от того, сколь велико сходство между ним и богом.
Тут за спиною Сиф Мышелов увидел нечто, что позволяло ему найти выход из
создавшегося неловкого положения, и спросил с облегчением:
- Кстати, о демоницах - не они ли это выходят из Соленой Гавани?
Сиф повернулась и обнаружила, что по вересковому полю к ним действительно спешат
Хильза и Рилл в своих пестрых нарядах, а сзади движется темная фигура матушки Грам.
Рилл почему-то среди ясного дня несла горящий факел. При свете солнца пламени почти не
было видно, и догадаться о нем можно было лишь по колыханию вереска по ту сторону его
трепещущей прозрачной завесы. И когда обе блудницы подошли ближе, по возбужденным
их лицам стало понятно, что они спешат рассказать нечто необыкновенное, но Мышелов
опередил их, спросив сухо:
- Неужели вам темно, Рилл?
- С нами только что говорил бог, из очага в "Огненном логове", и так внятно, как
никогда, - затараторила она. - Сказал: "К Мрачному, Мрачному, несите меня к Мрачному.
Вслед за пламенем спешите..."
Хильза перебила:
- .."куда укажет, - протрещал бог, - туда идите". Рилл продолжила:
- Тогда я зажгла факел от огня в очаге, чтобы бог в него перебрался, и мы следили за
пламенем и шли, куда оно указывало, и пришли к вам!
Тут подоспела матушка Грам, и Хильза снова перебила Рилл:
- Посмотрите, теперь пламя велит нам идти к вулкану. Показывает прямо на него!
И она махнула рукой в сторону ледника на севере, над коим высился безмолвный
черный пик с дымным султаном, тянувшимся на запад.
Сиф и Мышелов, прищурив глаза, послушно посмотрели на призрачное пламя факела.
И после паузы Мышелов сказал:
- Пламя клонится вперед, но, по-моему, оно просто неровно горит. Это зависит от
строения дерева, смолы и масел...
- Нет, оно, конечно же, указывает на Мрачный, - взволнованно сказала Сиф. - Веди
нас, Рилл. - И все женщины, повернув на север, направились к леднику.
- Но, леди, у нас нет времени на прогулки по горам, - протестующе закричал им вслед
Мышелов, - надо готовиться к обороне Льдистого и к завтрашнему плаванию.
- Так приказывает бог, - ответила Сиф через плечо. - Ему лучше знать.
А матушка Грам прорычала:
- Уж, конечно, он не поведет нас на самую вершину. Окольный путь ближе, чем
прямой, так я думаю.
Выслушав это таинственное замечание, Мышелов пожал плечами и, поскольку
женщины не останавливались, поневоле последовал за ними, думая о том, какая это глупость
- носиться с горящей палкой, словно это сам бог, только из-за того, что пламя клонится.
(Голос пламени он и сам слышал позапрошлым вечером.) Что ж, на "Бродяге" в его
присутствии сегодня не нуждались; Пшаури не хуже него справлялся с командованием,
неплохо, во всяком случае. Лучше присмотреть за Сиф, пока не кончится этот приступ
безумия, чтобы с ней - да и с этими тремя чудными служительницами бога - не
приключилось ничего худого.
Сиф была бы такой милой, сильной, умной и прелестной женщиной, когда бы не эти
страсти по богам. До чего же эти боги надоедливые, требовательные и придирчивые хозяева,
никогда не дадут покоя! (Думать об этом безопасно, успокоил он себя, боги не умеют читать
мысли, и какая-то свобода у человека остается - хотя расслышать они могут и самый
тишайший шепот и уж, конечно, все понимают, стоит тебе вздрогнуть невольно или
скорчить гримасу.).
В голове у него вновь зазвучала назойливая песня: "Мингол должен умереть...", и он
почти обрадовался этому жужжанию, ибо бесплодно размышлять о причудах богов и
женщин ему совсем не хотелось.
По мере приближения к леднику становилось все холоднее, и вскоре они наткнулись на
низкорослое мертвое дерево, позади которого торчала из земли невысокая скала
темно-фиолетового, почти черного цвета, в, середине коей чернела дыра высотою и
шириною с дверь.
Сиф сказала:
- В прошлом году этого здесь не было, - а матушка Грам проворчала:
- Ледник открыл ее, убывая, - и Рилл вскричала:
- Пламя тянется к пещере! - и Сиф сказала:
- Войдем, - на что Хильза заметила дрожащим голосом:
- Там темно, - а матушка Грам громыхнула:
- Не бойся. Темнота порой лучше света, и путь вниз - лучший путь вверх.
Мышелов же, не тратя время на слова, отломил от мертвого дерева три ветки
(факел-Локи не мог гореть вечно) и, взвалив их на плечо, последовал за женщинами внутрь
камня.
Фафхрд упорно карабкался по казавшемуся бесконечным склону последней ледяной
скалы, за которой начинался уже снежный покров Адовой горы. В спину ему светило солнце,
холодный оранжевый свет заливал всю эту сторону горы и верхний темный пик, и столб
дыма над ним, клонившийся к востоку. На твердой, как алмаз, скале было много выступов,
специально выбитых для восхождения, но Фафхрд очень устал и уже проклинал себя за то,
что бросил своих людей в опасности ради этого дурацкого романтического преследования.
Ветер дул с запада, крестообразно его восхождению.
Вот что бывает, когда берешь в опасный поход девочку и слушаешься женщин -
вернее, одной женщины. Афрейт была так в себе уверена, так величественно отдавала
приказы, что он переступил через глубочайшие свои убеждения. И полез-то он на эту гору за
Марой в основном из страха, что подумает о нем Афрейт, если с девочкой что-то случится.
О, он прекрасно понимал, почему взвалил это дело на себя, а не, поручил парочке своих
людей. Потому что решил, что Мару похитил принц Фарумфар, и, памятуя рассказ Афрейт и
Сиф о спасении их от чар Кхахкта летучими горными принцессами, питал надежду, что
принцесса Хирриви, его возлюбленная всего на одну прекрасную и давно минувшую ночь,
прилетит, невидимая, на своей невидимой воздушной рыбе и поможет ему в борьбе с
ненавистным Фарумфаром.
С женщинами еще и потому вечная морока, что никогда их нет, когда хочется или
когда они на самом деле нужны. Они приходят на помощь, это правда, но ждут обычно, что
мужчина совершит все мыслимые и немыслимые подвиги ради великого дара - их любви, -
и чем же оборачивается эта любовь, когда тебя ее удостаивают наконец? Всего лишь
быстротечной сладостью объятий в ночной темноте, озаренной единственно непостижимой
прелестью нежной обнаженной груди, после чего уделом твоим остаются растерянность и
печаль.
Подъем делался все круче, солнечный свет - краснее, и все мускулы у него ныли.
Фафхрд начал опасаться, что темнота застанет его на этом склоне и придется ждать часа два
по меньшей мере, пока из-за горы покажется луна.
Только ли ради Афрейт пошел он искать Мару? Может быть, свою роль сыграло и то,
что девочку звали, как первую его юную возлюбленную, которую он бросил с нерожденным
еще ребенком, сбежав из Мерзлого Стана с другой женщиной, которую тоже бросил - или
привел нечаянно к смерти, что, по сути, одно и то же? Не хотел ли он оправдаться как-то
перед той Марой, спасая эту? Вот и еще одна морока с женщинами, во всяком случае, с теми,
кого ты любишь или когда-то любил - они, даже после своей смерти, заставляют тебя
чувствовать себя виноватым. Ты незримо прикован к каждой женщине - любил ты ее или не
любил - с которой был когда-то близок.
А может быть, истинная причина, по которой он ищет Мару, лежит еще глубже? -
спросил он себя, понуждая свою мысль блуждать в потемках разума, как понуждал
онемевшие руки искать при гаснущем свете дня следующий выступ на крутом склоне.
Может быть, он, думая о девочке, возбуждался, как похотливый старик Один? Может, и за
Фарумфаром погнался, поскольку счел принца развратным соперником в борьбе за
обладание этим лакомым кусочком девичьей плоти?
И, коли уж на то пошло, не юность ли, игравшая в самой Афрейт, - ее хрупкость,
невзирая на высокий рост, ее маленькие манящие грудки, рассказы 6 разбойничьих играх с
Сиф, мечтательность фиолетовых глаз, отчаянная храбрость, - привлекла его еще в далеком
Ланкмаре? Афрейт да еще серебро Льдистого покорили его и вынудили встать на
совершенно неподобающий путь - сделаться капитаном, ответственным за целую команду, -
это его-то, кто всю жизнь свою был одиноким волком и в друзьях имел одинокого леопарда
Мышелова. Сейчас, оставив своих людей, он вернулся к привычному одиночеству. (Да
помогут боги сохранить Скору голову и да возымеют действие хоть немногие из поучений
Фафхрда и его призывов к благоразумию!) Ох, ну что же это все-таки за жизнь - в вечном
рабстве у девушек, этих капризных, наивных, расчетливых, легконогих и вечно
ускользающих маленьких демонов с каменными сердцами! О, эти нежные, с тонкими
шейками и острыми зубками, вечно суетящиеся ласки, глаза которых полны чувства, как у
лемуров!
Протянутая вверх рука его вдруг попала в пустоту, и Фафхрд понял, что, занимаясь
самобичеванием, незаметно добрался до верха скалы. Он подтянулся и с запоздалой
осторожностью заглянул через край. Глазам его открылся в последних темно-красных лучах
солнца уступ футов в десять шириной, за которым вновь уходил круто вверх бесснежный
горный склон. На этом склоне виднелось большое углубление - вход в пещеру шириною с
уступ и раза в два выше. Внутри царила тьма, но он все же разглядел красный плащ Мары и
обращенное в его сторону маленькое личико под капюшоном, очень бледное, с огромными
глазами, казавшееся на самом деле отсюда размытым пятном.
Он вскарабкался на уступ, с подозрением огляделся, потом, тихонько окликнув Мару,
зашагал к ней. Она не ответила ни словом, ни жестом, хотя по-прежнему смотрела на него. В
пещере было тепло, из недр горы задувал, шевеля ее плащ, слабый, пахнувший серой ветер.
Предчувствуя недоброе, Фафхрд ускорил шаги, сдернул плащ и увидел маленький
ухмыляющийся череп, насаженный на верхушку деревянного креста футов четырех высотой
с короткой перекладиной.
Тяжело дыша, Фафхрд вышел обратно на уступ. Солнце село, и серое небо словно
раздвинулось и побледнело. Стояла глубокая тишина. Он посмотрел с уступа в обе стороны,
но ничего не увидел. Затем снова заглянул в пещеру и стиснул челюсти. Достал кремень,
трутницу, зажег факел. Подняв высоко левую руку с факелом, а в правой зажав снятый с
пояса топор, он прошел, стараясь не наступить на красный плащ, мимо жуткого маленького
пугала и двинулся в глубь горы по проходу со странно гладкими стенами, достаточно
широкому и высокому для великана или человека с крыльями.
Мышелов не знал, сколько времени следовал за четырьмя свихнувшимися на боге
женщинами по странной, похожей на туннель, пещере, которая уводила их все глубже и
глубже под ледник, в самые недра Мрачного вулкана. Во всяком случае, он успел обстругать
и расщепить концы всех трех ветвей, которые захватил с собой, чтобы они могли загореться
быстро. И уж точно он успел изрядно устать от песни, пророчившей минголам смерть,
которая звучала уже не только в его голове - ее скандировали вслух, словно марш (совсем
как ему померещилось при виде людей Гронигера), все четыре женщины. Ему не пришлось
себя спрашивать, откуда они ее знают, поскольку позапрошлым вечером в "Огненном
логове" они слышали ее все вместе, но легче ему от этого не было и сама песня не
становилась сколько-нибудь привлекательней.
Он попытался было поговорить с Сиф, которая неслась вслед за остальными, словно
обезумевшая менада, и объяснить ей все безрассудство и рискованность похода в никем не
изученную пещеру, но она только показала ему на факел Рилл и ответила:
- Смотрите, как пламя тянется вперед. Бог приказывает, - после чего вновь начала
петь.
Он не мог отрицать того, что пламя и впрямь тянулось вперед, когда по всем правилам
при таком быстром продвижении должно было отклоняться назад, - да и горел факел
дольше, чем вообще полагается факелу. Поэтому все, что оставалось Мышелову, - это
пытаться запомнить дорогу внутри скалы, где поначалу было холодно из-за окружавшего ее
ледника, но постепенно становилось все теплее, и ветерок из глубин доносил слабый запах
серы.
Он может, конечно, быть орудием и игрушкой таинственных сил, думал про себя
Мышелов, сил, куда более могущественных, чем он сам, которые даже не соизволили
поставить его в известность, о чем они говорят его устами, но это не значит, что такое
положение должно ему нравиться (речь, им произнесенная, из коей он не помнил ни слова,
беспокоила его все больше и больше). И утверждать свою зависимость от этих сил, как
делали эти женщины, бессмысленно повторяя песню смерти, ему вовсе не хотелось.
А еще ему было неприятно сознавать, что он зависит от женщин и все глубже
вовлекается в их дела, как сознавал он это все три последних месяца, взявшись в Ланкмаре
выполнять поручение Сиф, что вдобавок поставило его в зависимость от Пшаури, Миккиду и
прочих его подчиненных и от собственных амбиций и честолюбия.
И больше всего ему не нравилось, что он зависим теперь и от сложившегося
представления о нем как о невероятно ловком парне, способном обвести вокруг пальца
минголов со всеми их богами и божками, о герое, от которого все ждут богоподобного
совершенства. Почему он не признался даже Сиф, что не слышал ни слова из своей
замечательной, по словам всех, речи? И если он и впрямь может справиться с минголами, так
почему же мешкает?
Туннель, по которому они так долго шли, вывел их в нечто вроде грота, наполненного
испарениями, и внезапно они уперлись в огромную стену, уходившую вверх, казалось, до
бесконечности и столь же бесконечно тянувшуюся в обе стороны.
Женщины перестали петь, и Рилл вскричала:
- Куда теперь, Локи? - и Хильза дрожащим голосом повторила этот вопрос, затем
матушка Грам пророкотала:
- Скажи нам, стена, - а Сиф воскликнула громко:
- Говори же, о бог.
Мышелов быстро подошел к стене и коснулся ее. Она оказалась такой горячей, что он
едва не отдернул руку, но все же сдержался и ощутил ладонью и пальцами ровную, сильную
пульсацию в камне, в точности повторявшую ритм надоевшей песни.
И тут, словно в ответ на просьбу женщин, факел-Локи, от которого оставался уже
небольшой огрызок, вспыхнул внезапно, разветвившись на семь языков, невыносимо
ослепительным пламенем - удивительно, как только Рилл его удержала, - и осветил
каменную поверхность пугающе огромной стены. Мышелову показалось, что камень под его
рукой вздымается и опадает в такт внутренней пульсации и что пол под ногами колеблется
тоже. Затем громадная поверхность стены вспучилась, жар весьма усилился, а с ним и запах
серы, отчего все начали задыхаться и кашлять, и воображение вмиг нарисовало каждому
картину землетрясения и заливающие пещеру потоки раскаленной лавы, хлынувшие из недр
горы.
Мышелов оказался столь предусмотрителен, что, невзирая на изумление и страх,
сообразил в этот момент ткнуть одну из своих расщепленных веток в ослепительно
пылавшее пламя. И сделал это весьма вовремя, ибо божественный огонь потух так же
внезапно, как вспыхнул, после чего в пещере остался лишь слабый свет его загоревшейся
ветки. Рилл, вскрикнув от боли, как будто только сейчас ощутила ожог, бросила мертвый
факел. Хильза захныкала, и все женщины неуверенно попятились от стены.
И, словно услышав приказ, переданный вместе с огнем факела, Мышелов не мешкая
повел их обратно той же дорогой, какой они сюда пришли, прочь от удушающих испарений,
по ставшему вдруг мрачным и путаным проходу, который только он и запомнил и в котором
по-прежнему ощущалась пульсация камня, повторявшая ритм их песни, - прочь, к
благословенному свету дня, к воздуху, небу, полям и к благословенному морю.
Но дальновидная предусмотрительность Мышелова (столь дальновидная, что порой он
и сам не знал ее целей) не кончилась, ибо в момент величайшей паники, когда Рилл
отбросила остаток факела-Локи, он зачем-то подхватил его с пола и спрятал этот маленький,
еще горячий уголек в свой кошель. Потом он обнаружил, что слегка обжег пальцы, но
уголек, по счастью, остыл достаточно, чтобы кошель не загорелся.
Афрейт, закутанная в серый плащ, сидела, отдыхая, возле носилок на заросшем
лишайником камне в широком проходе через Гибельные земли (недалеко от того места, где
Фафхрд впервые наткнулся на минголов, о чем она не подозревала). Налетавший порывами
ветер с востока, чья прохлада казалась прохладой самого фиолетового неба, рябил
задернутые занавески носилок. Помощники Афрейт сидели у одного из костров,
разведенных из принесенного с собой дерева, и ели горячую похлебку. Виселицу они под
руководством девушки установили так, что она возвышалась теперь над носилками
наподобие опрокинутой буквы Г, и угол ее напоминал две балки, оставшиеся от
покосившейся крыши.
На западе еще не догорел закат, и Афрейт видела дым, поднимавшийся из кратера
Адовой горы, а на востоке уже воцарилась ночная тьма, и можно было разглядеть слабое
свечение над Мрачным вулканом. Очередной порыв ветра заставил ее поежиться и натянуть
получше капюшон на голову.
Тут раздвинулись занавески носилок, оттуда выскользнула Мэй и подошла к Афрейт.
- Что это у тебя на шее? - спросила та у девочки.
- Петля, - пылко и не без торжественности в голосе объяснила Мэй. - Это я ее сплела, а
Один показал, как делать узел. Теперь мы все будем принадлежать к ордену Петли - так мы
придумали сегодня с Одином, пока Гейл спала.
Афрейт нерешительно протянула руку и пощупала петлю из прочного шнура на тонкой
шейке девочки. На ее шее и впрямь оказался настоящий и довольно туго затянутый
палаческий узел, в который был вставлен букетик уже немного увядших мелких горных
цветов, собранных девочкой еще утром.
- Я и для Гейл сделала такую, - сказала девочка. - Но она сначала не хотела ее
надевать, потому что это я помогла Одину придумать. Приревновала.
Афрейт укоризненно покачала головой, хотя думала в это время о другом.
- Вот, - продолжала Мэй, вынимая руку из-под плаща, - для вас я тоже сделала,
немного побольше. И тоже с цветами. Откиньте капюшон. Вам ее, конечно, нужно носить
под волосами.
Афрейт какое-то мгновение смотрела в немигающие глаза девочки. Потом откинула
капюшон, нагнула голову и подняла волосы. Мэй обеими руками затянула петлю у нее на
горле.
- Так и носите, - сказала она, - плотно, но не туго. В это время к ним подошел
Гронигер, неся три миски и небольшой котелок с похлебкой. Мэй и ему рассказала про
петли.
- Чудеснейшая мысль! - вскинув брови, сказал он с широкой улыбкой. - В самый раз
для минголов, чтобы они поняли, что их здесь ждет. И песня, которой нас научил маленький
капитан, тоже замечательная, правда?
Афрейт бросила на Гронигера косой взгляд и кивнула.
- Да, - сказала она, - слова прекрасные. Гронигер ответил ей таким же взглядом.
- Да, слова прекрасные. Мэй сказала:
- Жаль, что я его не слышала. Гронигер раздал им миски и быстро налил густой,
дымящейся похлебки. Мэй сказала:
- Я отнесу Гейл ее миску.
Гронигер же грубовато буркнул Афрейт:
- Ешьте, пока не остыло. Потом немножко отдохните. Пойдем дальше, когда луна
поднимется, хорошо?
Афрейт кивнула, и он, напыжась, зашагал прочь, весело напевая песню, под которую
они весь день маршировали, - песню Мышелова, или, вернее, Локи.
Афрейт сдвинула брови. Сколь она помнила Гронигера, он всегда был человеком
трезвым и довольно вялым, но сейчас в нем появилось что-то шутовское. Можно даже
сказать, чудовищно-шутовское. Она медленно покачала головой. Это появилось во всех
жителях Льдистого - какая-то грубость, хвастливость и даже нелепость. Но, может быть, это
усталость, сказала она себе, заставляет ее видеть все в искаженном и преувеличенном виде.
Мэй вернулась, они достали ложки и принялись за еду.
- Гейл решила поесть в носилках, - через некоторое время сказала девочка. -
По-моему, они с Одином что-то придумывают.
И, пожав плечами, снова заработала ложкой. Потом опять заговорила:
- Я сделаю еще петли для Мары и капитана Фафхрда. Покончив с едой, Мэй отставила
миску и сказала:
- Кузина Афрейт, как по-вашему, Гронигер - тролль?
- А что это такое? - спросила Афрейт.
- Так Один его называет. Это он сказал, что Гронигер тролль.
Из носилок выпорхнула возбужденная Гейл, не забыв, однако, задернуть за собой
занавески.
- Мы с Одином придумали для нас марш! - объявила она, поставив в миску Мэй свою
пустую посудину. - Он говорит, что песня другого бога хороша, но у него должна быть
собственная. Слушайте, сейчас я ее спою. Она короче и поется быстрее. - Девочка сдвинула
бровки и пояснила:
- Как бой барабана.
И притопывая ногой, она запела:
- Марш, марш - по Гибельной земле. Марш, марш - смерть по всей земле. Смерть!
Убей мингола. Смерть! Умри героем. Славная смерть! Смерть! Смерть!
С каждым словом голос ее становился все громче.
- Славная смерть? - переспросила Афрейт.
- Да. Давай, Мэй, пой со мной.
- Что-то мне неохота.
- Ну давай же. Я ведь ношу твою петлю? Один говорит, мы все должны петь эту песню.
Пока девочки повторяли со все возраставшим энтузиазмом своими тонкими голосками
новую песню, к ним подошли Гронигер и еще один островитянин.
- Хорошо, - сказал Гронигер, собирая миски. - Славная смерть - это хорошо.
- Мне тоже нравится, - согласился его спутник. - Смерть! - убей мингола! - повторил
он восторженно. И они отошли, громко распевая новый марш. Стемнело. Ветер все дул.
Девочки наконец затихли. Мэй сказала:
- Холодно. Бог замерзнет. Гейл, пошли-ка лучше к нему. Вам тут удобно, кузина
Афрейт?
- Удобно.
Они удалились и задернули за собой занавески. Немного погодя Мэй высунула голову
и окликнула Афрейт:
- Бог зовет вас к нам.
Афрейт затаила дыхание. И, как могла, спокойно ответила:
- Поблагодари бога, но скажи ему, что я останусь здесь.., на страже.
- Хорошо, - сказала Мэй и снова опустила занавески. Афрейт стиснула под плащом
руки. Она никому не могла признаться, даже Сиф, что Один с некоторого времени начал
постепенно таять. Она его уже почти не видела. Голос еще слышала, но и тот все более
слабел и походил на шелест ветра. Когда они с Сиф давним весенним днем нашли своих
двух богов, Один казался вполне материальным. Он был так близок к смерти тогда, и она так
старалась его спасти! Преисполнилась к нему такого обожания, словно перед нею был
какой-то древний герой или святой, или даже ее любимый умерший отец. И когда он
принялся нежно поглаживать ее, а потом с досадой (в этом можно было не сомневаться)
пробормотал: "Ты старше, чем я думал" и, отодвинувшись, уснул, обожание ее несколько
потускнело, замутненное страхом и неприязнью. Она додумалась привести к нему девочек
(чудовищный поступок? Возможно...), "после чего все как будто наладилось, и она могла
распоряжаться, держась в стороне.
Потом было много чего - полная треволнений поездка в Ланкмар, страшная ледяная
магия Кхахкта, минголы, появление Мышелова и Фафхрда, принесшее с собою новые
треволнения, и подтверждение сходства Фафхрда с Одином - что же случилось такого, что
бог Один начал таять и голос его обратился в шепот? Этого она не понимала, знала только,
что страдает и сбита с толку - и войти к богу этим вечером не может. (Наверно, она и впрямь
чудовище.).
Тут она ощутила острую боль в шее и сообразила, что в душевном смятении задела
нечаянно свободный конец петли, тем самым ее затянув. Она расслабила петлю и заставила
себя успокоиться. Уже совершенно стемнело. Над Адовой горой и Мрачным было теперь
хорошо видно слабое свечение. До девушки доносились обрывки разговоров, смех, пение -
новая песня пришлась всем по вкусу. Стало очень холодно, но она не шевелилась. Восток
озарился серебристым сиянием, и наконец из-за горизонта медленно выплыла полная луна.
В лагере началось движение, вскоре подошли носильщики и подняли виселицу. Афрейт
встала, разминая затекшие мышцы, потопала онемевшими ногами, и все снова двинулись на
запад меж скал, посеребренных луною, вскинув на плечи свое гротескное оружие и не забыв
две ноши побольше. Кое-кто уже хромал (ведь это были рыбаки, не привыкшие к ходьбе), но
под новый марш Одина они шагали весьма резво, поеживаясь от ветра, который дул теперь с
востока сильно и устойчиво.
В туннеле становилось все теплее, и только Фафхрд поджег второй факел от
догорающего огрызка, как проход вывел его в столь огромную пещеру, что свет, который он
нес, совершенно в ней растворился. Брошенный остаток факела ударился о камень, на звук
этот где-то вдалеке откликнулось слабое эхо, и Фафхрд, остановившись, посмотрел вверх и
по сторонам. Вскоре он разглядел множество мелких искорок - это сверкала, отражая свет
факела, слюда, покрывавшая стены, - и посреди пещеры кривоватую, тоже отблескивавшую
слюдой, каменную к
...Закладка в соц.сетях
