Жанр: Фантастика
Руна смерти
...ниях мастерской оружейника Зени Фальца наступила тишина. Некогда беспрерывно
гудевшие точильные станки остановились. Не разлетались больше снопы искр, не звенели
молотки и молоточки, не поднимались клубы пара, когда в чан со смешанным в особых
пропорций маслом с шипением опускался раскаленный клинок. Но беды только начинались.
В 1935 году умирает его отец. Его жена, тоже еврейка, вынуждена эмигрировать в
Австрию, где жили их дальние родственники. Его сын изгоняется из университета и также
покидает Германию. Фальц по дешевке распродает оборудование и посылает вырученные
деньги жене и сыну. Чтобы как-то жить, он заводит знакомства с нечистыми на руку
торговцами антиквариатом и драгоценностями. В тридцать восьмом году его арестовывает
полиция. Суд и десять лет лагеря.
Казалось бы, жизнь загублена. Но в Дахау, куда он попадает, к нему проявляет интерес и
сострадание известный немецкий оружейник Пауль Мюллер. Поблизости, в одноименном с
лагерем городке Дахау, у него великолепная мастерская. Он один из нескольких оставшихся в
Германии мастеров, кто еще владеет секретами дамасской стали. Более того, он развивает
теорию дамасского клинка и по поручению Гиммлера создает в Дахау специальную школу по
воспитанию новых мастеров. В тридцать девятом году сорокапятилетний Фальц становится
одним из подмастерьев Мюллера и помогает тому обучать подрастающее поколение.
Ему разрешено жить за пределами лагеря, прямо в мастерской. Он с головой окунается в
работу, осваивая новую для себя технологию "дамасска".
Свыше двухсот оружейных фирм в Германии производили в то время миллионы
служебных кинжалов, кортиков, ножей, тесаков, сабель, шпаг и мечей. В большинстве своем
это было очень качественное оружие, несмотря на то что им никто уже не пользовался по
прямому назначению. Все эти клинки с простыми деревянными или обтянутыми кожей
рукоятками, с пластмассовыми, перламутровыми или костяными накладками, украшенные
всевозможными орлами и свастиками, в никеле, серебре или позолоте, дополняли униформу
кителей и шинелей многочисленных служащих Третьей империи. Но дамасских клинков среди
этого великолепия было ничтожно мало. Некоторые мастера предпочитали украшать свои
изделия характерным узором под "дамасск". Всё равно уникальные свойства этой стали не
находили применения в бою. Для предстоящей войны в цехах Рура ковалось совсем иное
оружие.
Тем не менее считалось очень престижным иметь настоящий "дамасск". Кинжал СС с
таким клинком стоил в тридцать раз дороже обычного. И Гиммлер снова и снова заказывал
своему личному оружейнику Мюллеру такие кинжалы и одаривал ими преданных
группенфюреров. На эти клинки с причудливыми узорами линий наносились золоченые
дарственные надписи, имена будущих владельцев и росчерк рейхсфюрера СС.
Каторжный труд по выковыванию дамасской стали, когда одну и ту же полосу железа,
присыпав особым флюсом, сотни раз складывали пополам и расплющивали молотами, повторяя
это в течение дней и недель, окупался той торжественной минутой, когда все собирались
посмотреть на готовый клинок. Как невзрачный с виду алмаз после огранки становится
сверкающим бриллиантом, пусть и потеряв при этом часть своих драгоценных каратов, так этот
кусок железа в какой-то неуловимый момент, впитав в себя мысль и пот человека,
превращается в нечто новое. Он создан не для убийства. Он самодостаточен как украшение и
призван подчеркивать достоинство своего обладателя.
Но Фальц вскоре проявил себя в другом качестве. Кроме дамасских клинков, Гиммлер
заказывал своему оружейнику роскошные сабли и мечи. Наиболее желанной у высших
руководителей СС и партии была его сабля "Ко дню рождения". Делались и индивидуальные
изделия. Подарочный меч для шефа Лейбштандарта Зеппа Дитриха, сабли в память о
церемонии посещения Гитлера в Берхтесгадене герцогом Виндзорским и другие. Именно здесь
Фальц мог выразить себя как художник.
Со временем большое внимание он стал уделять исторической достоверности некоторых
своих изделий, предпочитая отполированной до зеркального блеска стали матовую
зазубренность музейного экспоната. Так, он по собственной инициативе изготовил
фантазийную копию меча короля Генриха, сумев вложить в нее ощущение и незримую память
десяти прошедших веков. Но шедевром полуеврея Фальца стал меч Эскалибур - легендарного
короля Артура, почитаемого нацистами наравне со своими германскими предками. Это был
поистине экспонат, достойный отдельного стеклянного саркофага в столичном музее. Фальц
проштудировал тогда всё, что можно было разыскать в легендах о рыцарях Круглого стола и их
славном короле из Камелота.
Когда меч показали посетившему Дахау Гиммлеру, он велел привести автора и долго
смотрел то на перепачканного железной пылью подневольного мастера, то на его творение.
Отсутствие необходимых драгоценных камней, которыми должна была быть украшена рукоять
меча и его мощное перекрестье, Фальц компенсировал их имитацией из граненой стали разных
марок. Он отшлифовал и отполировал стальные камни, которые в зависимости от освещения
искрились холодными тонами от темно-синего до лилово-красного цветов. На набалдашнике же
он поместил шестиконечную стальную звезду из черной углеродистой стали неизвестного
состава.
Но особенно поражали вид и фактура клинка. Какими способами, легирующими
добавками и травлениями удалось придать ему такой благородный блеск, цвет и - следствие
беспощадного времени - легкую пористость? Между двух иссеченных в боях лезвий шел
глубокий фигурный дол-кровосток, гравированный по донышку древнеанглийскими рунами. В
начале и в конце этой строки тусклым золотом блестели изображения двух желтых роз на
усеянных шипами серебряных стеблях.
Никто из присутствующих не знал, что все последние свои работы Зени Фальц клеймил.
Так как ему было запрещено травить клеймо на клинке, как это делали до войны все немецкие
оружейники, он стал ставить его на хвостовик. Только разобрав рукоятку, можно было увидеть
бутон распускающейся розы на стебле с шипами. Никто и не догадывался, что розы на клинке
Эскалибура были не простыми украшениями, а тайными клеймами оружейника Фальца, только
без упоминания имени его родного города.
Гиммлер похвалил мастера и тут же забрал меч с собой. Никто и никогда с того дня его
больше не видел. Скорее всего он был спрятан в одном из тайных подвалов Вевельсбургского
замка. Во всяком случае о нем ходили слухи среди тамошних обитателей. Похоронен ли он был
в дальнейшем под горным обвалом вместе с тысячами эсэсовских колец "мертвой головы" или
был вывезен из Германии на подводной лодке в царство вечных ледяных гор, навсегда
останется неизвестным.
Через несколько дней после этого визита два человека в штатском вошли в мастерскую
Мюллера и увезли Зени Фальца на своем автомобиле.
Шел уже 1942 год. По всей Германии закрывались десятки оружейных мастерских.
Изготовление мундирных кинжалов, кортиков и мечей было постепенно запрещено до лучших
времен. Никель, алюминий, серебро, золото и другие цветные и благородные металлы, а также
рабочие руки требовались отныне только для изготовления настоящего оружия. Продолжалось,
правда, производство боевых штыков и некоторых ножей и сабель, но оно не требовало таких
мастеров и такого количества людей, что прежде.
Все это коснулось и мастерской Мюллера. Его подмастерья и ученики постепенно, один
за другим, отправлялись на фронт. К концу войны он останется почти в полном одиночестве.
Лишь два или три человека, непригодные для военной службы, еще будут помогать ему.
Фальца же привезли в Нюрнберг и поселили на окраине города в промышленной зоне. Его
новое жилище представляло собой одноэтажную, хорошо оборудованную маленькую
мастерскую, состоявшую из двоих рабочих и трех жилых помещений, включая небольшую
кухню. Здесь были горн, плавильная печь, небольшой электрический молот, несколько станков
и станочков и великолепный набор всевозможных инструментов. Фальц сразу понял, что всё
это еще недавно кому-то принадлежало. Во всем ощущался строгий порядок и воля хозяина.
Интересно, куда он подевался?
Выходить ему строго-настрого запретили, да он и не смог бы этого сделать при всем
желании - дверь на улицу запиралась снаружи, на окнах висели решетки, а неподалеку всегда
стояла машина с черными занавесками на окнах. Один из тех двоих, что привезли его сюда,
пришел к нему на второй день. Не снимая темно-серого плаща, он сел за небольшой кухонный
стол и положил перед собой черную папку.
- Итак, пришло время заняться делом, господин Фальц, - сказал он усевшемуся
напротив оружейнику. - Вам поручается очень ответственное и интересное задание. Если вы
справитесь с ним хорошо, то получите всё, что пожелаете: безупречные документы, свободу,
любимое занятие.
У Фальца даже перехватило дух. Он не сразу смог совладать с охватившим его волнением.
- Что... - Он прокашлялся. - Что я должен делать, господин...
- Лаутенройт.
- Господин Лаутенройт.
Человек в темно-сером плаще раскрыл папку и извлек из нее большой цветной
фотоснимок. Фальц сразу узнал священный наконечник Копья Власти.
- Копию. Одну-единственную копию этого исторического предмета, - сказал
Лаутенройт, кладя снимок перед Фальцем. - Думаю, излишне говорить, что она должна быть
безупречна.
Фальц взял фотографию в руки и стал рассматривать.
- Совершенно идентичную, в ювелирном понимании, копию предмета такого рода
выполнить невозможно, - как бы в раздумье проговорил оружейник. - Это должна быть
копия или муляж, господин Лаутенройт?
- Это должно быть точно такое же копье из железа, - с расстановкой отчеканил
Лаутенройт. - Человек, взявший его в одну руку, а оригинал в другую, не должен
почувствовать никакой разницы. Вы понимаете?
- Да, господин Лаутенройт. Но хочу вас сразу предупредить: если у него будет
увеличительное стекло и увеличенные фотоизображения оригинала и если...
- Я вас понял. Давайте сформулируем задачу следующим образом: вместо хофбургского
оригинала под стеклом оказался его двойник, изготовленный вами. Никто ни о чем не по
дозревает и не лезет к нему с лупой.
- Тогда я готов взяться.
- Но эта копия должна быть лучше той, что в Вевельсбурге. Много лучше. Вы
понимаете?
- К сожалению, я не был там и не видел того, о чем вы говорите.
- Ну... может быть, это как раз и неплохо. - Лаутенройт раскрыл свою папку и извлек
еще пачку фотографий. - Здесь все виды и ракурсы, включая сильно увеличенные фрагменты.
Здесь также данные обмеров, взвешивания и химического состава материала. Кроме того, вам
обеспечат доступ в само хранилище к оригиналу. Ну так как, беретесь?
- Да.
- Сколько вам нужно времени?
- Не меньше двух месяцев, - неуверенно ответил Фальц,
- Получите три. Завтра у вас будет помощник, который поселится здесь же, чтобы вам не
было скучно. Ежедневно вас будет кто-нибудь навещать, и вы сможете заказывать всё, что
потребуется для работы. Вероятно, уже завтра мы с вами посетим и само хранилище. Вам
что-нибудь нужно для этого?
- Да. Мне нужна пачка чистой фотобумаги, можно засвеченной, но с совершенно белой
подложкой, и акварельные краски высшего качества. И разумеется, набор хороших кистей.
Лаутенройт поднялся и пообещал всё достать.
На следующий день, вернее, уже поздно вечером в машине с плотно задернутыми
черными занавесками на окнах Фальца привезли в какой-то двор, Его ввели в здание, где,
спустившись в подвал, он очутился в небольшой, ярко освещенной комнате. На стоявшем в
центре комнаты столе лежал наконечник. Рядом находился стул.
Фальц сел, разложил принесенные с собой краски, кисти и бумагу и попросил принести
банку с чистой теплой водой. Копье, этот считавшийся священным железный наконечник,
выглядело достаточно обыденно. Невозможно было представить, что вот это острие
девятнадцать с половиной веков тому назад пронзило тело распятого Христа.
Фальц повертел его в руках и принялся на белых листах фотобумаги, с той стороны, где
не было желатиновой эмульсии, подбирать цвет различных участков. Он смешивал краску,
делал мазки и ждал их полного высыхания. Испещрив таким образом несколько листов, он
сделал карандашом множество пометок и подписей. Так он начал работу над копией копья
Лонгина. Фальц не подозревал еще, что каждый прожитый день приближал его не только к
завершению работы, но и к концу собственной жизни.
Сначала они с помощником, владевшим опытом работы с металлом и даже познаниями о
древней металлургии, изготовили несколько железных заготовок. Постепенно они
превращались в заветный предмет, сравниваясь с ним по цвету и форме. Одновременно с этим в
работе оставалось всё меньше заготовок, наименее удачные из которых выбраковывались.
Через полтора месяца Фальц уже работал преимущественно с одним наконечником,
протравливая его различными растворами и простукивая зубильцами. Весь его рабочий стол
был завален пробниками - кусочками железа, на которых он проверял свои протравы.
Он еще несколько раз посетил комнату с ярким освещением, привозя с собой свою копию.
Через два с половиной месяца после первого знакомства с оригиналом он мощными ударами
молота испортил все оставшиеся заготовки, кроме одной, - той, которая стала вторым Копьем
Судьбы.
Лаутенройт положил копию в специальный футляр и, забрав с собой
помощника-металлурга, уехал. Целый месяц Фальц сидел без дела в полной неопределенности
и одиночестве. Казалось, что о нем позабыли. Но это только казалось. Автомобиль с
зашторенными окнами по-прежнему стоял напротив его зарешеченного окна, и раз в неделю
какой-то мрачный тип приносил и швырял ему в открытую дверь сверток с едой. Именно в эти
дни вынужденного безделья Фальц вдруг начал осознавать, что оказался причастным к
тщательно охраняемой тайне. И он понял - ему не только не видать свободы, но скоро и не
жить. Как только заказчик его работы (а Фальц догадывался, кто это мог быть), ознакомится с
копией и она его удовлетворит, исполнителя, как опасного свидетеля просто убьют. Почему он
пришел к такому выводу, он и сам бы не смог объяснить. Но то, что копия предназначалась для
подмены оригинала, именно для тайной подмены, он чувствовал с каждым днем всё
явственней. А та задержка, благодаря которой он всё еще жил, могла быть вызвана занятостью
рейхсфюрера.
Как раз в ту ночь, когда эта страшная мысль окончательно стала для него ясной, как
прозрение, на Нюрнберг был совершен один из сильнейших за последние месяцы воздушных
налетов. Бомбили как раз заводской район, и всё вокруг грохотало и рушилось. Фальц через
щелку в шторах видел, как из машины напротив выскочил человек - тот, что последнее время
приносил еду. Он метался, то отбегая в сторону, то возвращаясь, то падая на землю. В это время
раздался страшный взрыв, и Фальца отбросило от окна. Всё мгновенно потонуло в цементной
пыли и дыму. Задыхаясь, оглушенный, он стал метаться по комнатам. В одном месте полыхал
огонь, в другом... В другом он забрался на какую-то плиту и вдруг ощутил на лице капли воды
и ветер. Он задрал голову и сквозь клубы дыма увидел лучи прожекторов и пунктиры
трассирующих снарядов и ощутил, что с неба, кроме бомб, падают редкие капли дождя. Часть
его одноэтажной мастерской была разрушена, крышу снесло ударной волной, а потолочная
плита обрушилась внутрь. Фальц выбрался наружу через какой-то пролом и только успел
заметить горящий и покореженный автомобиль. Ничего не соображая, он бросился бежать
вдоль дороги...
Зени Фальц закашлялся и прижал ко рту грязный платок. Он закрыл глаза, сделав
успокаивающий жест рукой, мол, подождите минутку, сейчас это пройдет. Ротманн встал и
скорее для того, чтобы размяться, вышел в коридор и крикнул санитара. Через минуту в
дальнем конце коридора появился костлявый согбенный старик. Он спешил шаркающей
походкой в сторону озадаченного Ротманна, размахивая согнутой в локте правой рукой и
прижимая к себе левой больничное судно.
- Вы даете ему хоть какие-то лекарства? - спросил Ротманн подошедшего старика.
Но тот, видимо, совсем выжил из ума и мало что соображал. Он сделал крюком своей
правой руки отодвигающее движение и, что-то буркнув, вошел в палату. Ротманн покачал
головой, закурил и стал прохаживаться вдоль пустынного коридора.
- Не буду вдаваться в подробности той ночи, господин штурмбаннфюрер, - продолжил
вскоре арестант из двенадцатой камеры свой рассказ. - Утром меня подобрали спасатели. Где
я был и чем меня стукнуло, я не помню. Меня привезли в наспех оборудованную больницу,
раздели и уложили на кровать. Врач, осмотревший мое тело, сказал, что никаких серьезных
внешних травм он не видит, но есть опасность внутренних повреждений и, вероятно,
сотрясения мозга. Сказав, что меня нужно пронаблюдать день или два, он перешел к другим
раненым. К тому времени многие уже лежали на полу, поскольку кроватей не хватало, а людей
всё приносили.
Мне сделали укол и дали выпить лекарства. Потом спросили, как меня зовут и где я живу.
Не помню, каким именем я тогда назвался, но точно не своим. Что касается адреса, то,
поскольку я совершенно не знал города, назвал наобум не то Кенигштрассе, не то
Кайзерштрассе и вымышленный номер дома. Такие улицы есть в каждом немецком городе, и
риск оказаться уличенным в неправде был невелик. Хуже всего то, что через несколько минут я
напрочь забыл и свое новое имя, и точный адрес. Видимо, у меня действительно было
сотрясение.
На следующее утро я увидел, как двое полицейских шли вдоль рядов кроватей и тех, кто
лежал на полу, определенно кого-то разыскивая. Искать, конечно, могли и не меня, успокаивал
я себя, но всё же мне стало ясно, что надо уходить. Вечером я потихоньку оделся, благо одежда
была тут же, под кроватью, и направился искать выход. Да, чуть не забыл, в тот день мне
принесли справку, в которой значилось, что я такой-то, об утере документов вследствие
бомбежки заявил. Мне сказали, что для получения новых документов я должен где-то
зарегистрироваться. Да, так вот, проходя с этой самой справкой мимо лестничной клетки, где
курили двое врачей или санитаров, я услышал обрывок их разговора.
- Слыхал, полиция ищет какого-то Фальца?
- Долго же им придется искать в такой кутерьме, когда у мужчин документы их жен, а у
женщин - детей. Многие вообще без ничего да вдобавок еще и без сознания. А двоих сегодня
опять отправили в психушку.
Так примерно они говорили. Найдя выход, я наткнулся на какого-то человека, который
сначала не хотел меня выпускать. Я что-то сказал о своем доме и родственниках, и он махнул
рукой.
Было уже совсем темно, когда я, блуждая по дымящимся улицам, выбрался на окраину
Нюрнберга. Тут опять начался налет. Грешно говорить, но он был как нельзя кстати.
Контрольные посты открыли, и я без документов, примкнув к группе беженцев, смог улизнуть
из города.
Среди беженцев я заметил женщину с двумя детьми лет десяти-двенадцати. Дети по
очереди катили коляску с вещами, а женщина большую двухколесную тележку. Поскольку я
был совсем налегке, то предложил ей свою помощь. Так мы и пошли вместе на север и через
два дня добрели до Форхейма.
Надо сказать, что по дороге несколько семей познакомились и стали держаться рядом.
Мы, а я тоже стал членом их временного сообщества, вместе устраивали бивуаки, готовили
пищу, разводили общие костры. В Форхейме, оставив под присмотром нескольких пожилых
людей и двух женщин своих маленьких детей, остальные взрослые из нашей компании
разбрелись по городу. Мы с фрау Зеверин пошли на местный рынок в надежде что-нибудь
продать или обменять на молоко и хлеб. И вот тут мне неожиданно повезло. Я встретил старого
знакомого - одного из торговцев, с которыми до войны познакомился в Дортмунде. Он
подивился, что я еще жив и на свободе, а выслушав мою историю, сказал, что может помочь.
Здесь же в Форхейме этот человек (знакомые его называли Адмирал) каким-то образом
сделал мне временные документы беженца, и я даже получил причитающееся пособие. Таким
образом на последующие два с лишним года я окончательно стал Герхардом Майзингером,
слесарем из Дортмунда. Адмирал предложил мне ехать с ним в Шверин, поправить на озере
здоровье и пообещал найти там хорошую работу. Деваться мне всё равно было некуда, и на
третий день пребывания в Форхейме я распрощался с фрау Зеверин и ее детьми, отдал им
половину своих денег и отправился с Адмиралом на север в Мекленбург.
В Шверине я познакомился с несколькими партнерами Адмирала и даже встретил еще
одного знакомого. Мне действительно помогли устроиться на работу в одну столярную
мастерскую, и я смог снять комнату в рабочем квартале. Конечно, я прекрасно понимал, что всё
это делалось не просто так. От меня еще потребуют услуг, ведь я был у них на крючке -
Адмирал знал мое настоящее имя и происхождение.
Но всё же я был благодарен судьбе за наступившие, пусть и ненадолго, недели, а может, и
месяцы спокойной жизни. Я снова был свободен и снова при деле. Столярная фабрика, куда
меня взяли разнорабочим, занималась изготовлением гробов и ящиков под снаряды. Довольно
скоро я сделал несколько интересных стамесок, долот и ножей, облегчивших труд наших
столяров и плотников. Владелец, подивившись моему умению и знанию металла, перевел меня
в инструментальщики и повысил зарплату. Я совсем уже было вздохнул свободно и начал даже
подумывать о том, чтобы в свободное время снова заняться делом своих предков - конечно, с
поправкой на то, что золотая эпоха германского мундирного холодного оружия канула в Лету.
Штыки и боевые ножи меня не привлекали. Но я был уверен, что человек, в какие бы времена
он ни жил, никогда не охладеет к прекрасно изготовленному клинку. Годы гробов и снарядных
ящиков пройдут, женщины снова захотят украшать себя драгоценностями, а мужчины -
владеть благородным оружием, не оскверненным кровью.
Но однажды появился Адмирал. Он сказал, что я должен встретиться с одним человеком и
провести с ним переговоры о продаже какого-то алмаза. Дело незаконное, но прибыльное.
Конечно, я не мог не согласиться.
Так осенью сорок третьего года я снова стал дельцом черного рынка. В сентябре на
местной толкучке я познакомился с неким Крокусом. Он таскал на одной ноге уродливый
ортопедический ботинок и сильно хромал. Я быстро понял, что этот парень прекрасно
разбирается в камнях и имеет определенный вес в кругу ювелиров и спекулянтов
драгоценностями.
Мы сделали свою часть работы, и он уехал. Потом было еще несколько встреч с ним же. Я
уже знал, что этот человек, как и я, выполняет чью-то волю. Сам он оказался еще более
бесправным, чем я. Недавно мне стало известно, что всё это время Крокус был узником
концентрационного лагеря. Нетрудно понять, что обслуживал он кого-то из лагерной
администрации.
Ротманн, ни разу не перебивший рассказ Фальца, неожиданно спросил:
- А название лагеря вы не знаете ?
Фальц задумался.
- Нет, не могу припомнить. Я плохо знаю названия наших лагерей.
- Не Берген-Бельзен?
- Точно! - удивился оружейник. - Именно так. Вы знаете Крокуса?
- Нет. Продолжайте.
- Ну что ж, я в общем-то подхожу к концу своей истории. Поняв, что нам придется еще
не раз встречаться друг с другом, Крокус научил меня, как выходить с ним на связь через газету
"Дойче альгемайне цайтунг". Мы сговорились размещать в этой газете в разделе частных
объявлений сообщения вроде: "Доктор Пиральгазе ищет своего брата из Бремена..."
Далее шел зашифрованный условленным способом номер телефона, по которому
следовало позвонить в восемь часов вечера в указанный город. В этих объявлениях, чтобы они
не вызвали подозрения, всё могло меняться. Неизменным должны были оставаться общий
смысл о поиске родственника и ноль в начале телефонного номера. Прочитав нечто подобное в
колонке объявлений, я звонил и, как правило, разговаривал либо с самим Крокусом, либо с
каким-то, но одним и тем же, незнакомцем.
Мы разработали с ним и способ общения по телефону, - Фальц оживился и даже
приподнялся на кровати, опираясь на локоть. - Наш разговор о камнях мы свели к безобидной
букинистической теме, поставив в соответствие каждому минералу известного немецкого
автора. Например, просто драгоценный камень без уточнения его типа у нас заменял томик
Гете, бриллиант - Шиллера, рубин - Шопенгауэра, шпинель - Ницше и так далее.
Количество страниц, помноженное на условленное число, означало цену, а год издания,
поделенный на десять, - вес. Я, например, заявляя, что могу предложить Канта в отличном
состоянии, девяносто пятого года издания, в кожаном переплете с голубым тиснением,
сообщал, что имеется незамутненный изумруд с голубым оттенком весом 9, 5 карата. Добавив,
что в книге триста страниц, но десятая, к сожалению, вырвана, я указывал требуемую
продавцом цену в 3000 рейхсмарок. Были и другие условные слова, обозначавшие имеющиеся
дефекты, тип огранки и, если была оправа, ее вид. А сообщение о том, что в книге не разрезаны
страницы, означало, что камень не обработан.
Деньги, которые я таким образом зарабатывал как посредник, были не очень большими.
Скопив некоторую сумму, я отправлял ее в Золинген в семью одного из своих племянников по
линии отца. Его арийское происхождение было залогом более надежного будущего, нежели мое
собственное. Ни с кем, кроме Крокуса, или почти ни с кем меня не сводили, возможно,
опасались в случае моего ареста потерять контакт с многообещающим клиентом. Последняя
наша встреча состоялась прошлым летом в начале июля. А три недели назад я вдруг читаю в
"Дойче альгемайне цайтунг" явно адресованное мне сообщение. В нем назывался ваш город и
указывался телефонный номер.
Фальц замолчал и откинулся на подушку.
- По телефону со мной говорил тот самый незнакомец что иногда заменял Крокуса. Я
узнал его по властному голосу, не терпящему возражений. Он сказал, что хочет приобрести
Гете в сто страниц и чтобы ни одна из них не была разорвана. Это означало желание купить
драгоценный камень за сто тысяч рейхсмарок. Цена для меня и моих знакомых невиданная.
Первая Национальная премия! Адмирал ухватился за это предложение и велел мне
отправляться
...Закладка в соц.сетях
