Жанр: Фантастика
Руна смерти
...й в кухонном шкафу морковный кофе, достал из своего портфеля водку, хлеб,
ветчину, сыр и несколько банок консервов, среди которых были даже спаржа и оливки. Выпив
сразу ударную дозу спиртного, он стал всё это обстоятельно поглощать.
Как бы ему опять, думал он, работая челюстями, сославшись на здоровье, выйти, и на этот
раз уже окончательно, из игры? Подать в отставку? Забиться куда-нибудь в глушь, да вот хоть
сюда, пока всё это не кончится? А что всё это скоро кончится и чем всё это кончится, он уже
примерно представлял. Это не та война, когда взяли да подписали мирный договор. Еще ни
один солдат противника не подошел к границам фатерлянда, а они уже сдались. Города не
бомбили, никакой разрухи и беженцев. Ну или почти никакой. А они там что-то подсчитали,
извините, мол, мы больше не в силах. Того нет, этого нет. Люди мрут в тылу не то от голода, не
то от испанки. Моряки бунтуют, армия недовольна. Да не просто сдались, а еще и кайзера
заставили отречься, мерзавцы.
Цибелиус снова налил полстакана и залпом выпил. Нет, нынешние ребята не из таковских.
Эти, пока враг всё здесь не сровняет с землей, не станут ничего подсчитывать. Да и после не
станут. Эти со своей тотальной войной всех в гроб загонят. Точнее, в братские могилы и в
засыпанные бомбоубежища. Он уже давно не понимал, кто из них лучше: те, что согласились
тогда на позорный мир, или эти, что сдаваться не собираются, и скоро всех стариков и детей
поставят под ружье в народно-гренадерских дивизиях или батальонах фольксштурма. До
стариков и детей ему, конечно, дела не было, но уж если его дуру сестру нашла бомба, да еще в
таком тихом месте, то, значит, настала пора что-то думать. Совсем будет обидно, если его
камни уцелеют, а сам он нет.
Цибелиус допил водку, вылил в раковину остывший морковный кофе, к которому так и не
притронулся, и убрал остатки продуктов со стола. После этого он тщательно вытряс скатерть и
снова аккуратно расстелил ее на прежнем месте. Отрыгнув и похлопав себя обеими руками по
животу, он зашел в туалет, после чего направился в маленькую комнату. По пути он достал из
кармана перочинный ножик и открыл в нем отвертку. Затем Цибелиус отодвинул от окна
столик, затолкал под стоявшую у стены кровать швейную машинку и коробку с барахлом и,
кряхтя, опустился на колени. Увидев под собой на полу слой пыли и кошачьей шерсти, он
стащил с кровати маленькую подушечку и, еще раз смачно отрыгнув, разметал этой
подушечкой всю пыль и грязь по сторонам.
Тайник он сделал еще летом 1918 года, когда приезжал с фронта в свой последний отпуск.
Уладив кое-какие дела, он заехал в Альсдорф и остановился на пару недель у своей уже
овдовевшей к тому времени сестры. Через неделю после его приезда она слегла от косившего
всех в ту пору гриппа, и еще через день ее увезли в больницу. У Цибелиуса же была тогда
изрядная сумма денег, которые он скопил за четыре года войны. Не желая оставлять их сестре,
он решил, воспользовавшись ее отсутствием, сделать в доме тайник. Для этой цели идеально
подходил толстый подоконник в его маленькой комнате. Он был удобен тем, что не был
вмурован в кладку, а лежал на мощной деревянной балке, к которой был привинчен снизу с
помощью металлических уголков и шурупов, При этом он был сделан из цельного куска дерева
и заходил краем под раму окна. Отвинтив шурупы и вытащив доску из паза, Цибелиус
выдолбил в ее нижней части полость в пять сантиметров глубиной с таким расчетом, чтобы в
нее могла поместиться тугая пачка денег. После этого оставалось вставить доску на место, где
она и без дополнительного крепления держалась прочно, и снова зафиксировать ее снизу
шурупами. Конечно, не бог весть какое хитрое убежище. Профессионал, зная, что в доме что-то
спрятано, в два счета нашел бы это место. Но то профессионал.
Итак, нащупав уголки и шурупы, Цибелиус принялся за работу. Однако первый шуруп не
поддавался. Цибелиус напрягся изо всех сил. Неужели за последние три месяца он так сросся с
древесиной? Раньше вроде откручивался достаточно легко. Оберштурмбаннфюрер принялся за
второй шуруп. Тот поддался, хотя и со страшным скрипом. Работать было неудобно, да и
выпитая бутылка оказалась не в помощь. Отвертка всё время соскакивала куда-то вбок.
Наконец один шуруп был полностью вывернут, и пришлось снова возвращаться к первому.
Цибелиус подергал за подоконник, пытаясь его расшатать. Это ему удалось. Он снова напрягся,
изо всех сил упираясь перочинным ножом в шлицу шурупа. И тот наконец сдвинулся с места.
Будь Цибелиус трезв, он бы уже заподозрил неладное. Но, занятый работой, он не хотел
прислушиваться к заглушённому алкоголем рассудку. Еще минут через десять первый шуруп
был извлечен на свет божий.
Оберштурмбаннфюрер с интересом и некоторым удивлением посмотрел на него, не очень
припоминая старого знакомого, затем встал с колен и принялся вытаскивать доску из-под
оконной рамы, дергая то за левый, то за правый конец, он постепенно сдвигал ее на себя. При
этом по полоске грязи, появившейся из-под рамы, он видел, на сколько продвинулся в своих
усилиях. Когда доска сместилась на четыре-пять сантиметров, он встал на колени и пальцами
обеих рук стал нащупывать с нижней стороны подоконника заветную щель с синим мешочком.
Она должна была уже давно появиться, но ее не было.
Цибелиуса, и без того взмокшего от работы, прошиб пот. Вскочив, он изо всех сил стал
дергать за доску, таща ее на себя. Неожиданно она вырвалась из плена сил трения, и грузное
тело оберштурмбаннфюрера вместе с доской полетело на стоявший позади столик, ставший в
тот день отличными сухими дровами для печки. Не вставая с пола, Цибелиус перевернул доску,
которую продолжал сжимать в руках, и убедился, что никаких углублений с ее обратной
стороны нет. Как будто никогда и не было. Он встал на четвереньки, подполз к окну и стал
рассматривать вековую пыль и грязь в образовавшейся под оконной рамой щели. За последний
год с небольшим он видел это место раз семь или восемь, и оно не было таким грязным и
пыльным. Еще в первый раз, когда он стал прятать здесь синий мешочек, он, чтобы облегчить
возврат подоконника на место, протер тут всё. Теперь же складывалось впечатление, что ни эту,
ни какую другую доску отсюда никогда не вытаскивали.
Он поднялся, сел на кровать и стал напряженно размышлять. Выпитый шнапс несколько
затормаживал его умственную деятельность, спасая от неизбежного и ужасного вывода. Будь
он трезв, размышлять было бы не о чем - он просто сошел с ума и либо выдумал всё про
мешочек с бриллиантами, либо всегда прятал его где-то в другом месте и теперь не помнит в
каком. Несколько раз он брал в руки вырванную доску, вертел ее то так, то эдак и не мог
прийти ни к какому решению. Потом он встал и обследовал остальные два подоконника
квартиры. Но под ними вообще не было никаких шурупов. Они были вмурованы на свои места
и выглядели более тонкими. Нет, это были не они. Единственным подоконником с тайником
мог быть только этот, вырванный в маленькой комнате. Но и он им не был.
Цибелиус вдруг пнул сапогом оказавшийся у него на пути стул и начал крушить всё, что
попадалось под ноги. Потом он принялся вытряхивать ящички из столов и буфетов и
выбрасывать всё из шкафов. Он перевернул всё, что можно, на обеих кроватях, расшвыряв
подушки. Залез в чулан и учинил там погром. Можно было подумать, что он что-то яростно
ищет. Но это было не так. Он уже ничего не искал. Он знал, что синий мешочек, если таковой
когда-нибудь существовал, исчез для него навсегда. По истечении пятнадцати-двадцати минут
своих действий он, совершенно обессилев, приплелся в маленькую комнату, поднял с пола
матрац, бросил его на кровать и рухнул сверху. Усталость от двухдневной дороги, нервотрепка
этих дней, выпитый алкоголь и только что перенесенный стресс сделали свое дело. Через
минуту оберштурмбаннфюрер Иоахим Леопольд Цибелиус провалился в глубокий и
кошмарный сон. В это время у дверей его квартиры испуганно перешептывались несколько
соседей, услыхавших шум не то драки, не то чего-то другого, необъяснимого. Но ни у кого не
было и в мыслях постучаться или вызвать полицию.
Над освещенной звездами и тонким лунным серпиком Германией, мерно гудя моторами,
на высоте шести тысяч метров, построившись в три этажа, летели четыреста
бомбардировщиков с белыми звездами на крыльях. Их сопровождало больше двухсот
истребителей, шедших на тысячу метров ниже. Вся эта армада возвращалась на запад.
Самолеты шли налегке, выработав две трети горючего и сбросив всё, что должны были
сбросить. Там, откуда они возвращались, полыхало зарево. К чистому звездному небу
поднималось некое подобие гигантского черного готического собора, подсвеченного снизу
красными сполохами пожаров. Безветрие содействовало этой иллюзии. При некоей доле
воображения можно было разглядеть главные башни западного фасада, тонкий шпиль в
средокрестье, крутые скаты крыш и ребра аркбутанов. Тысячи человеческих душ возносились с
этими стенами к звездам.
В одном из летящих бомбардировщиков с широко расставленными плоскостями двойного
киля и нарисованной на кабине пилотов улыбающейся обнаженной грудастой девицей шла
напряженная работа.
- Ну что там, Джек? Сможете вы что-нибудь сделать или мы притащим эту хреновину
обратно на базу? Садиться ночью на ту чертову полосу с колдобинами и без нее дьявольски
опасно.
- Терпение, командир. Мы и так тут не сидим без дела.
- Скоро Бельгия. Если не успеем в ближайшие десять минут, придется придержать ее до
пролива.
Механик и бортстрелок, время от времени надевая кислородные маски, уже минут сорок
возились с перекошенным бомбосбрасывателем, на котором осталась последняя
пятисоткилограммовка. Свист ледяного ветра в щелях неплотно закрытого бомболюка
заглушал их отборную брань. Пальцы даже в перчатках стыли и болели от холода, а перекос
никак не уменьшался. Наконец, под ударами кувалды и небольшого ломика что-то сдвинулось,
лязгнуло, и ось держателя резко повернулась. Вроде порядок! Не сговариваясь, оба человека
отползли в стороны и ухватились за трубы и кабели, тянувшиеся вдоль фюзеляжа.
- Командир! Говорит Джордах. По-моему, она встала на место. Командуй!
- Понял. Берегитесь!
Люк распахнулся, и бомба нырнула в черноту. Сразу вслед за этим створки плотно
закрылись и оба человека, вздохнув с облегчением, повалились на пол.
- Порядок, командир! Она ушла. Не забудь, когда вернемся, надрать задницу лентяю
Парксу. Второй ведь уже случай.
Цибелиус проснулся, когда ночь уже перевалила за половину, и долго не мог вспомнить,
что произошло. Он лежал на спине с открытым ртом и, вероятно, храпел уже несколько часов.
Во рту и глотке всё пересохло настолько, что окаменевший язык, когда он попытался им
пошевелить, только шуршал по наждаку нёба. Цибелиус закрыл рот и попробовал сделать
глотательное движение. Но слюна не выделялась. В проеме открытой двери он видел кухню,
залитую серо-голубым светом. Вдруг он явственно услыхал шорох. "Кот!" - мелькнула мысль.
Но тут же послышались шаги. Человеческие шаги! Цибелиуса сковал ужас. Он смотрел
застывшим взглядом в проем двери и ждал.
И увидел. Ссутулившаяся фигура шла к нему из глубины кухни, от освещенного лунным
светом окна. Только что ее там не было. "Кто ты, сволочь?" - хотел сказать
оберштурмбаннфюрер, но его пересохший рот издал только легкий шепот и хрип. Фигура тем
временем приближалась, Она уже вошла в дверь его комнаты. Цибелиус явственно видел, что
вместо левой ступни у нее копыто, - поэтому она хромала. "Дьявол." - подумал
парализованный ужасом Цибелиус.
Фигура прошла до середины комнаты, и на нее упал слабый свет из окна от изголовья
кровати. Ухватившись правой рукой за стоящий у стены шкаф, она стала переносить ногу над
поломанным столиком. И тут Цибелиус явственно разглядел ортопедический ботинок. Его-то
он и принял за копыто. Значит, это не дьявол. Это хуже дьявола!
- Ларсен, - прохрипел лагерфюрер, - Ларсен, где мои камни? Где наши с тобой
камни?..
Лицо человека в полосатой лагерной куртке уже склонялось над ним. Оно было залито
чем-то черным. Кровь. Высохшая, запекшаяся кровь с прилипшими кусочками щебня. Вместо
левого глаза и огромного куска лобной доли над ним на лице была черная дыра.
- Ларсен, куда ты дел Седьмую кровь Дожа?!
Но склонившееся над ним лицо не было лицом ювелира Ларсена. Это была смерть.
Посты воздушного оповещения передавали друг другу от города к городу сведения о
возвращавшейся армаде. Было ясно, что она отбомбилась и уходит в Британию, поэтому
воздушная тревога нигде не объявлялась.
Отделившись от самолета, одинокая бомба, стремительно набирая скорость, понеслась
вниз. Сначала ее корпус покачивался из стороны в сторону, затем полет стабилизировался и
она, скользя по одной из ветвей квадратной параболы, развернулась носом в сторону земли.
Скорость быстро нарастала, и стабилизатор загудел от уплотняющихся потоков разрезаемого
им воздуха. Через полминуты эта одинокая посланница ночных небес уже пела во всю мощь
свою лебединую песнь. Ветка параболы, вершина которой осталась на высоте шести
километров, нижним концом слегка перемещалась по крышам оказавшегося внизу города. Она
реагировала на легкие порывы ночного бриза, сносившие поющую бомбу немного назад, к
востоку. Вот она заскользила по крытым красным железом скатам трехэтажного здания и
замерла. Больше в ней не было необходимости. Пронзив крышу и все перекрытия, бомба
взорвалась на первом этаже у самого основания дома, на который ей указала математическая
кривая траекторий. По пути она прошла сквозь кровать с хрипящим в ночном кошмаре
человеком с пересохшим ртом.
Утром команда спасателей обнаружила среди битого кирпича и обломков стропил черный
китель с красной эсэсовской повязкой. Во внутреннем кармане оказались документы
оберштурмбаннфюрера СС Иоахима Цибелиуса. О находке сообщили начальству и тут же
получили приказ искать останки, которые могли бы принадлежать владельцу кителя и
документов. Скоро в стороне на расстеленном одеяле, найденном тут же, лежали ноги в
обрывках черных галифе и длинных офицерских сапогах. И голова. Голова была похожа на ту,
что имелась на фотографиях в документах. Ее омыли из шланга и увидели в широко раскрытых
глазах застывший ужас, смешанный со злобой.
В это время в конце улицы появилась фигура немолодой худощавой женщины. Увидев
разрушения, она остановилась и всплеснула руками. Это была Барбара Хартенштейн, ездившая
в соседний городок погостить к одной из своих подруг.
Известие о смерти Цибелиуса было неожиданным для сотрудников фленсбургской тайной
полиции, однако не вызвало никаких иных чувств. Два дня в коридоре висел его портрет в
траурной рамке, а уже на третий в кабинет начальника гестапо вошел новый хозяин -
оберштурмбаннфюрер СС Эрнст Крайновски.
Человек плотного, если не сказать могучего телосложения, он грубыми чертами лица и
шрамами на левой щеке и переносице напоминал своего тезку Эрнста Рема. Крайновски был из
тех работников аппарата, которые, несмотря на отсутствие в петлицах дубовых листьев,
зачастую получали прямые указания рейхсфюрера. Такие люди, как он или Эйхман, были
доверенными лицами Гиммлера по определенному кругу узких вопросов. Решив плотно
заняться таинственной флотилией, Гиммлер не хотел привлекать к этому щепетильному
расследованию своего главного разведчика Шеленберга или руководителя внутренней СД
Олендорфа. Здесь нужны люди помельче. Во-первых, они преданнее и, обретая высокое
доверие, не ведут собственную игру. Во-вторых, ими в случае необходимости можно
безболезненно пожертвовать. Эти люди не засвечены в кабинетах высших руководителей и
неизвестны фюреру.
Именно поэтому в несколько портовых городов Северной Германии, где располагались
основные базы ВМФ, и отправились такие доверенные лица. Они были ориентированы на
особое внимание к службам Кригсмарине, где возможно новое вызревание мятежа или
заговора. Исторический пример семнадцатого года еще не был забыт.
Оберштурмбаннфюрер СС Крайновски как раз относился к числу таких лиц. Помимо
своих прямых обязанностей, он должен был не прозевать момент, когда во Фленсбургской
бухте, в Киле или Гамбурге появится новая флотилия подводных лодок. Ее появление в других
местах должны были засечь другие. Сразу после обнаружения таких лодок следовало
приступить к вербовке нескольких моряков из их экипажей. Особое внимание нужно было
уделить военно-морской школе и ее молодому начальнику капитану Люту.
Следом за оберштурмбаннфюрером в дверях появился еще один незнакомец -
невысокий, щуплый, в черном кожаном плаще и фуражке. Он был в очках, держал в руке
небольшой чемодан и старался не привлекать к себе внимания, заняв место в сторонке. По
внешнему виду это вполне мог быть младший служащий коммунального хозяйства или
почтовый курьер. Если бы не погоны оберштурмфюрера СС на его плечах. Присутствующие
при этом сотрудники решили, что новый начальник приехал со своим секретарем.
В тот же день портрет в траурной рамке сняли, и Иоахим Цибелиус, память о котором
должна была "навсегда сохраниться в наших сердцах", остался мутным пятном в прошлом
нескольких десятков человек. Не более.
Скромного человека в очках звали Амон Веллер. Он приехал во Фленсбург вместе с
Крайновски с целью проверки финансовой и прочей отчетности здешнего управления тайной
полиции. В сравнении с Крайновски он был человеком совершенно противоположного склада
как внешне, так и внутренне.
Ему недавно исполнилось сорок лет. Он носил черный мундир с прямыми брюками и
ботинками - никаких других мундиров у него просто не было. Вместо традиционной повязки
на правом рукаве белел потускневший имперский орел. Он никогда не носил галифе с сапогами
и почти никогда ремни. Левую сторону его кителя украшал знак наездника в серебре, который в
это время уже совершенно вышел из употребления, и Крест военных заслуг первого класса без
мечей. Весь его облик и этот серебряный крестик с раздвоенными лучами говорили о том, что
перед вами скромный служащий аппарата и абсолютно невоенный человек.
Амон Веллер, сын профессора филологии Венского университета Йоханнеса Зеллера,
родился в конце 1904 года. Его отец, всегда настроенный пронемецки, откровенно презирал
весь тот сброд, что был собран под короной престарелого австрийского императора. Венгры,
словаки, мадьяры, чехи и все прочие, кроме немцев, были для него людьми второго сорта,
негодными даже на пушечное мясо. Поэтому, когда с окончанием Великой войны закончилась
и эпоха империи, он не очень-то расстроился. Став в те дни членом Учредительного собрания,
он голосовал в числе остальных за аншлюс, но, несмотря на единогласное решение и право
наций на самоопределение, провозглашенное победителями, сочинители "версаля" наотрез
отказали Австрии в ее желании присоединиться к поверженной и униженной Германии.
Оставалось ждать, веря в будущее, и приближать это будущее по мере собственных сил.
Амон, его младший брат Курт и сестры получили тем временем достойное их семьи
образование и не менее достойное воспитание. Учеба в лучших заведениях Австрии и Германии
аристократические верховые прогулки в окрестностях их большого загородного дома, беседы,
больше похожие на лекции, у громадного камина в кабинете отца, во время которых
Веллер-старший, потрясая очередной немецкой газетой, произносил патриотические речи,
клеймя врагов рейха и Австрии. Назначение Адольфа Гитлера канцлером отмечалось в их семье
как личный праздник каждого. Так во всяком случае думал старый Веллер. Неудивительно, что
весной тридцать третьего двадцатипятилетний Курт стал членом австрийских наци,
численность которых в эти дни росла как на дрожжах. Амон, отличавшийся от своего брата
более спокойным характером, сторонился политики и больше времени предпочитал проводить
в обществе книг по истории и юриспруденции, нежели в компании крикливых молодых людей
с повязками на рукавах. Что до его отца, бывшего к тому времени нацистом до мозга костей, то
он не стал тем не менее надевать повязку со свастикой, понимая, что может если не лишиться
работы, то подмочить свою солидную университетскую репутацию. Общество еще не было
готово. Это был удел молодых - подготовить его, это закостенелое общество, к неизбежному.
Когда же "коротышка" Дольфус, как называл австрийского канцлера старый профессор,
добился запрета всех нацистских организаций (как, впрочем, и социалистических), Курт с
благословения отца уехал в Германию, где вступил в 89-й полк СС, созданный Гиммлером из
австрийских штурмовиков Фридолина Глааса. Уехал он с тем, чтобы вскоре вернуться.
И он вернулся. 25 июля 1934 года в числе ста пятидесяти своих соратников он ворвался в
здание федерального правительства в Вене. В течение нескольких часов на его глазах, хрипя и
булькая кровью, умирал на диване в своем кабинете раненный в шею Энгельберт Дольфус. Но
случилось непредвиденное. Австрийские штурмовики предали в этот день своих же братьев,
австрийских эсэсовцев. Они просто-напросто не поддержали их, безучастно наблюдая, как
полиция и солдаты вяжут мятежников. Вполне возможно, что только что прошедшая в
Германии расправа немецких эсэсовцев над штурмовиками подвигла их на это бездействие. Как
бы там ни было, но смерть Дольфуса была напрасной. Путчистов почти в полном составе
арестовали, и Курт оказался за решеткой.
Вечером следующего дня служанка обнаружила в саду грузное тело профессора Веллера,
лежавшее на клумбе с розами. Сильнейший сердечный приступ, давно назревавший и
спровоцированный наконец случившейся катастрофой, уложил профессора пока еще только в
постель. Окончательно его добила речь фюрера, о которой он узнал несколькими днями позже.
В ней Гитлер вынужден был откреститься от всего произошедшего на его исторической родине
и вслед за Муссолини признать всё это "жестоким убийством". Сердечная мышца старого
Веллера лопнула, и его остекленевший взор неподвижно замер на висевших напротив одра
портретах предков.
А меньше чем через четыре года, весенним днем двенадцатого марта, немецкие войска
беспрепятственно вошли в Австрию. Несговорчивого канцлера Шушнинга заменили своим в
доску Зейсс-Инквартом, и шесть с половиной миллионов немецкоговорящих братьев по крови
были приняты в лоно теперь уже Великого Германского рейха. Через день под звон колоколов и
вопли ликующей толпы плачущая от радости Вена встречала своего фюрера. А прошедший
вскоре плебисцит дал ошеломляющий результат - 99, 75 процента населения за аншлюс!
Курт к тому времени уже месяц как находился на свободе. В начале лета он был
награжден аншлюс-медалью, а несколько позже самой почетной нацистской наградой -
орденом Крови. Последнее поставило его в один ряд с мюнхенскими путчистами двадцать
третьего года, а стало быть, сделало соратником самого фюрера. Перед ним открылись самые
блестящие перспективы.
Что же до Амона, то и он несколько позже получил медаль за присоединение Австрии. То
ли как член заслуженной семьи, то ли просто подсуетился Курт. Рассматривая круглый диск с
выбитой на реверсе датой "13 марта 1938" и изображением на лицевой стороне двоих голых
мужчин, из которых один тащит за руку в светлое будущее другого, он не испытывал никаких
чувств. Ни гордости, ни радости. Только некоторую неловкость за незаслуженную награду.
На следующий год он уехал в Германию и устроился юридическим консультантом в
самолетостроительную фирму Эрнста Хейнкеля в Варнемюнде. Однако всё свое свободное
время он посвящал исследованиям в области индогерманистики и скоро издал небольшую
книжку по некоторым вопросам древнегерманского эпоса. Кто-то посоветовал ему вступить в
альгемайн СС, что он и сделал, посчитав, что это мало к чему обязывает. Учитывая его успехи в
верховой езде, Веллер был приписан к резервному эскадрону 6-го кавалерийского полка СС в
чине шарфюрера. Несколько раз в год резервистов собирали для участия в показательных
парадах по случаю национал-социалистских дат. Участвуя в конных соревнованиях, Амон
получил очень редкий серебряный класс значка наездника, который ценил гораздо более
аншлюс-медали.
Весной 1940 года фирма Хейнкеля устраивала большой прием в честь дня рождения
фюрера. Присутствовали высокие чины СС, профессура, промышленники. Здесь во время
фуршета Амон Веллер получил неожиданное предложение поработать в одном из отделений
Аненербе, где требовались образованные, усидчивые люди с аналитическим складом ума. Он
сразу дал согласие, не устояв перед открывающейся возможностью иметь доступ в хранилище
любого музея рейха и в любой исторический архив.
За несколько месяцев, объездив более двух десятков городов, Веллер собрал достаточно
материала для своих исследований. Получив санкцию на углубленное изучение германской
рунической письменности, он скоро приобрел некоторый авторитет как в среде сослуживцев по
Аненербе, так и среди независимых специалистов по древней лингвистике. К осени сорокового
года он засел наконец за работу над большой книгой, собираясь переплюнуть самого Гвидо фон
Листа и потягаться славой с молодым и удачливым Гельмутом Арнцем.
Урезав старший германский футарк с двадцати пяти рун до восемнадцати, Лист, по
мнению Веллера, необоснованно упростил знаковую систему великих предков, приспособив ее
лишь для нужд современного оккультизма, Веллер вознамерился ниспровергнуть его
арманический футарк, возвратив германской культуре всё многообразие ее древней тайной
письменности. При этом он, конечно, занимался и другими вопросами и даже изредка читал
лекции в Вевельсбурге, где к осени ему был предоставлен небольшой персональный кабинет
для постоянной работы.
Оказавшись в замке, Веллер впервые надел черный мундир, который был здесь обязателен
для всех. Ему, как научному сотруднику, присвоили сразу второе офицерское звание
оберштурмфюрера СС, и иногда в живописных окрестностях Вевельсбурга можно было видеть
щуплого всадника в толстых очках на великолепном скакуне из личной конюшни рейхсфюрера.
Прошли годы.
Брат Амона, Курт
...Закладка в соц.сетях
