Жанр: Фантастика
Тигана
...ался ее пощупать, когда она проходила мимо, он не сомневался в том, зачем
она здесь.
"Я не буду с вами спать, - сказала она, когда они открыли дверь на ее стук. - Я никогда
не спала ни с одним мужчиной". Она видела столько иронии в своей жизни, глядя в прошлое из
этих спутанных теней, пока руки охранников ощупывали ее тело. Кто из смертных знает, куда
приведет линия его жизни? Вероятно, было закономерно, что она подумала о Дэвине и о том
потайном чулане во дворце Сандрени. Все получилось совсем не так, как она тогда
предполагала. Но в тот день она не думала о будущем и о судьбе. Тогда еще не думала.
А теперь? О чем она должна думать теперь, когда снова начинает выстраиваться сюжет
судьбы? Образ, сказала она себе, стоя в тени вместе с тремя стражниками, крепко держись за
образ. Выход на сцену и конец представления, свеча, от которой начнется пожар.
К тому времени как они с ней закончили, вернулся четвертый стражник с двумя
барбадиорами. Они тоже улыбались. Но обращались с ней почти учтиво, когда впустили в
ворота и повели через центральный двор замка. Свет неровными пятнами падал вниз из
выходящих во двор верхних окон. Перед тем как войти в замок, Катриана посмотрела вверх, на
звезды. Огни Эанны. И у каждого свое имя.
Они вошли в замок через массивные двери, охраняемые еще четырьмя стражниками,
потом поднялись на два длинных пролета по мраморной лестнице и прошли по ярко
освещенному коридору на самом верхнем этаже. В конце этого последнего коридора виднелась
приоткрытая дверь. Когда они подошли к ней, Катриана увидела за ней комнату, изящно
обставленную мебелью темных, насыщенных тонов.
В дверях стоял Ангиар Барбадиорский, в голубом халате под цвет его глаз, держа в руке
бокал зеленого вина, и пожирал ее взглядом второй раз за этот день.
Она улыбнулась и позволила ему взять себя за руку в красной перчатке ухоженными
пальцами. Он ввел ее в комнату. Закрыл и запер дверь. Они остались одни. Повсюду горели
свечи.
- Рыжая лисичка, - сказал он, - как ты любишь играть?
Дэвин всю неделю нервничал, ему было неловко в собственной коже; он знал, что они все
себя так чувствуют. Сочетание нарастающего напряжения и вынужденного бездействия с
пониманием - стоило только посмотреть иногда на Алессана - того, как близки они к
кульминации, делало их всех неестественно, опасно раздражительными.
Перед лицом такого настроения Алаис проявила себя самым необычайным образом, она
оказалась просто милостью божьей. Дочь Ровиго с каждым днем становилась все более мудрой,
более мягкой и более свободно чувствовала себя среди них, как будто поняла, что в ней
нуждаются, что ее пребывание здесь имеет свой смысл, и изо всех сил старалась его оправдать.
Наблюдательная, неизменно веселая, всегда готовая поддержать разговор вопросами и умными
ответами и с готовностью выслушивать самые длинные анекдоты, она почти в одиночку
два-три раза спасала застольную беседу, не позволяя им замкнуться в тяжелом молчании или
впасть в мрачную раздражительность. Слепой Ринальдо, Целитель, в нее почти влюбился, так
он расцветал, когда она была рядом. И не только он один, думал Дэвин, и даже радовался, что
напряжение момента не дает ему разобраться в собственных чувствах.
В атмосфере Сенцио тонкая, бледная красота Алаис и ее застенчивая грация выделяли ее,
словно цветок, пересаженный в оранжерею из сада с более прохладным климатом. Конечно, так
оно и было. Дэвин, который и сам умел наблюдать, ловил взгляд Ровиго, устремленный на
дочь, когда она втягивала в беседу то одного, то другого из новых товарищей, и взгляд этот был
очень красноречивым.
Сейчас, в конце ужина, после того, как Алаис полчаса описывала их утренний поход на
рынок так, словно это было полное открытий морское путешествие, она извинилась и
ненадолго поднялась наверх. После ее ухода за столом опять вдруг воцарилось мрачное
настроение, неизбежный возврат мыслей к единственной цели их жизни. Даже Ровиго не
избежал его: он наклонился к Алессану и тихим, резким голосом задал вопрос насчет последней
вылазки за городские стены.
Алессан и Баэрд вместе с Дукасом, Аркином и Наддо обшаривали дистраду в поисках
возможных полей сражения и лучшего места для своего размещения, когда придет время им
самим сделать последний, решающий ход. Дэвину не очень нравилось думать об этом. Это
имело отношение к магии, а магия его всегда тревожила. Кроме того, чтобы что-то произошло,
должна была состояться битва, а Альберико Барбадиорский застрял у границы и, казалось, не
собирается никуда двигаться. С ума можно сойти.
Они начали проводить все больше времени врозь днем и по вечерам, частично по
соображениям осторожности, но, безусловно, еще и потому, что слишком тесное общение в
таком настроении никому не доставляло удовольствия. Сегодня вечером Баэрд и Дукас
находились в одной таверне в гавани, отбиваясь от уговоров торговцев живым товаром. Им
надо было повидаться с людьми из Тригии, моряками Ровиго и со многими другими, которые
прибыли на север, откликнувшись на долгожданный призыв.
Им также надо было распространить слух: говорят, что Ринальдо ди Сенцио, сосланный
дядя губернатора, находится где-то в городе и подстрекает к восстанию против Казальи и
тиранов. Дэвин на мгновение усомнился в разумности этого хода, но Алессан объяснил раньше,
чем Дэвин успел задать вопрос: Ринальдо очень изменился за восемнадцать лет, немногим было
известно, что его ослепили. Его очень любили когда-то, и Казалья держал свое преступление в
тайне, тогда говорить о нем было опасно. Его люди выкололи Ринальдо глаза, чтобы его
нейтрализовать, а потом молчали об этом.
Старик, тихо сгорбившийся сейчас в углу заведения Солинги, был неузнаваем, а
единственное, что они могли сейчас делать, это изо всех сил создавать в городе напряжение.
Если бы губернатора удалось взбудоражить, а посланников встревожить...
Сам Ринальдо говорил мало, хотя это он предложил распустить такой слух. Казалось, он
собирается с силами, словно заводит пружину: во время грядущей войны от целителя
потребуется много усилий, а Ринальдо уже не молод. Когда он все же разговаривал, то в
основном с Сандре. Двое стариков, бывшие враги из провинций-соперников до прихода
тиранов, теперь развлекали и утешали друг друга воспоминаниями давно минувших лет,
шепотом рассказывали истории о мужчинах и женщинах, которые почти все уже давно ушли к
Мориан.
В последние дни Эрлейн ди Сенцио редко бывал с ними. Он выступал с Дэвином и
Алессаном, но ел и пил в одиночестве, иногда у Солинги, чаще в других местах. Некоторые из
жителей Сенцио узнали трубадура, пока они здесь жили, хотя Эрлейн не более охотно общался
с ними, чем с людьми из собственной компании. Однажды утром Дэвин видел его с женщиной,
которая была так на него похожа, что наверняка это была его сестра. Он хотел было подойти и
познакомиться, но не было настроения терпеть колкости Эрлейна. Можно было по наивности
подумать, что теперь, когда ход событий замер, не достигнув высшей точки, чародей наконец
забудет о собственных обидах. Но этого не произошло.
Дэвина не волновали отлучки Эрлейна, потому что они не волновали Алессана. Ибо
предать их для этого человека означало верную гибель. Эрлейн мог испытывать ярость, горечь,
мог дуться, но он отнюдь не был глупцом.
В тот вечер он тоже ушел куда-то ужинать, хотя обещал скоро вернуться обратно к
Солинги: через несколько минут они должны были начать выступление, а в этих случаях
Эрлейн никогда не опаздывал. Музыка стала их единственным убежищем в эти последние дни,
но Дэвин знал, что это относится в полной мере только к ним троим. Что делали остальные,
разбредаясь по городу в поисках облегчения, он не мог себе представить. Нет, мог. Они же
находились в Сенцио.
- Что-то не так! - Это внезапно произнес сидящий рядом с ним Ринальдо и склонил
голову к плечу, словно принюхивался. Алессан прекратил рисовать карту дистрады на скатерти
и быстро поднял глаза. Ровиго тоже. Сандре уже привстал со стула.
К столу поспешно подошла Алаис. Не успела она заговорить, как ледяной палец страха
коснулся сердца Дэвина.
- Катриана ушла! - сказала Алаис, стараясь говорить тихо. Она перевела взгляд с отца
на Дэвина, потом остановила его на Алессане.
- Что? Как? - резко спросил Ровиго. - Мы ведь должны были заметить ее, когда она
спускалась вниз?
- Черная лестница снаружи, - сказал Алессан. Дэвин заметил, как он вдруг прижал
ладони к крышке стола. Принц смотрел на Алаис. - Что еще?
Лицо девушки было белым.
- Она переоделась. Не понимаю зачем. Сегодня на рынке она купила черное шелковое
платье и украшения. Я собиралась спросить ее об этом, но мне не хотелось быть навязчивой. Ей
так трудно задавать вопросы. Но теперь их нет. Всех тех вещей, что она купила.
- Шелковое платье? - недоверчиво переспросил Алессан, повышая голос. - Во имя
Мориан, что?..
Но Дэвин уже знал. Знал точно.
Алессана не было с ними в то утро, и Сандре тоже. Они не могли понять. От страха у него
пересохло во рту, а сердце стремительно забилось. Он встал, опрокинув стул и пролив вино.
- О, Катриана, - произнес он. - Катриана, нет! - Это было глупо, бесполезно, словно
она находилась в этой комнате и ее еще можно было остановить, все еще удержать среди них,
уговорить не ходить одной в темноту в шелках и украшениях, с ее немыслимой смелостью и с
ее гордостью.
- Что? Дэвин, скажи, в чем дело? - Голос Сандре резал, как клинок. Алессан ничего не
сказал. Только повернулся, его серые глаза готовились к новой боли.
- Она пошла в замок, - честно ответил Дэвин. - Отправилась убить Ангиара
Барбадиорского. Она считает, что это развяжет войну.
Еще не закончив говорить, он уже сорвался с места, трезвые мысли исчезли, его
подталкивало нечто более глубокое, бесконечно глубокое, хотя, если она уже добралась до
замка, надежды не оставалось, совсем не оставалось.
Когда он оказался у двери, то уже бежал изо всех сил. Но Алессан был рядом, а Ровиго
отстал лишь на шаг. Дэвин сшиб кого-то с ног, когда они выскочили в темноту. Он не
оглянулся.
"Эанна, смилуйся, - молча молился он, снова и снова, пока они мчались в сторону
восходящих лун. - Богиня Света, не допусти этого. Только не это".
Но вслух он ничего не говорил. Он несся к замку в темноте, и страх сидел в нем, как
живое существо, принося ужасное предчувствие смерти.
Дэвин знал, как быстро умел бегать, он всю жизнь гордился своей быстротой. Но Алессан
бежал как одержимый, едва касаясь земли, и не отстал от него, когда они достигли
Губернаторского замка. Они одновременно свернули за угол, подбежали к садовой стене и тут
остановились, глядя вверх, сквозь ветви громадного, раскидистого дерева седжойи. Они
слышали, как сзади к ним подбежал Ровиго и кто-то еще. Они не оглянулись. Оба смотрели в
одну точку.
В одном из самых высоких окон вырисовывался на фоне света факелов силуэт женщины.
Знакомый им силуэт. В длинном черном платье.
Дэвин упал на колени в залитом лунным светом переулке. Он хотел вскарабкаться на
стену, хотел громко крикнуть ее имя. Его окутывал сладкий аромат цветов теин. Он взглянул на
лицо Алессана и быстро отвел взгляд от того, что увидел в нем.
Как она любит играть?
В основном не любит, и особенно вот так. Она никогда не была любительницей игр. Она
любила плавать, бродить в одиночестве утром по пляжу. Любила гулять в лесу, собирать грибы
и листья маготи для чая. Она всегда любила музыку и еще больше полюбила ее после
знакомства с Алессаном. Да, лет шесть или семь назад она начала иногда видеть сны о том, как
где-нибудь в мире найдет любовь и страсть. Но ей это снилось нечасто, и у мужчины в ее снах
почти никогда не было лица.
Но сейчас рядом было мужское лицо, и это был не сон. И не игра. Это была смерть.
Катриана лежала на его кровати, обнаженная, под его взглядом и прикосновениями, и
только украшения сияли на запястье, на шее, в ушах и в волосах. Во всех уголках комнаты ярко
горел свет. По-видимому, Ангиару нравилось видеть, как женщины отзываются на то, что он
делает.
- Ложись на меня сверху, - пробормотал он ей в ухо.
- Потом, - ответила она.
Он рассмеялся хриплым, горловым смехом и перекатился на нее сверху. Он тоже был без
одежды, не считая белой рубахи, распахнутой спереди и открывающей тонкие светлые волосы
на его груди.
Он был искусным любовником и очень опытным. Именно это и позволило ей убить его в
конце концов.
Он нагнул голову к ее груди перед тем, как проникнуть в нее. Взял в рот сосок,
удивительно нежно, и начал водить вокруг него языком.
Катриана на мгновение прикрыла глаза и издала звук, подходящий, как она считала, в
данный момент. Потом кошачьим жестом вытянула над головой руки, чувственно извиваясь
всем телом под его ртом и руками. Взялась за черный гребень в волосах. "Рыжая лисичка". Она
снова застонала. Его руки скользнули между ее бедрами, потом вверх, губы не отрывались от ее
груди. Она вынула гребень из волос, нажала пружину, и из него выскочило лезвие. А потом, не
торопясь, словно у нее было полно времени в запасе, словно это единственное мгновение было
суммой всех мгновений ее жизни, она опустила кинжал и вонзила ему в горло.
И его жизнь закончилась.
На оружейном рынке Сенцио можно купить что хочешь. Все, что угодно. В том числе
женское украшение с потайным лезвием. И с ядом на лезвии. Украшение для волос, черное, со
сверкающими камешками, один из которых нажимал скрытую пружину и высвобождал лезвие.
Изящная, смертоносная вещица.
Сделанная, конечно, в Играте. Так как для ее сегодняшнего плана это было основным.
Ангиар в шоке откинул назад голову. Рот его скривился в непроизвольном оскале, глаза
вылезали из орбит в предсмертной агонии. Из горла толчками лилась кровь, пропитывая
простыни и заливая Катриану.
Он испустил жуткий вопль. Скатился с нее, с кровати на покрытый ковром пол, отчаянно
вцепившись в свое горло. Снова закричал. Из него вытекало так много крови. Он пытался
остановить ее, прижимая ладони к ране. Это не имело значения. Его убьет не рана. Катриана
смотрела на него, слышала, как прекратились крики и сменились мокрым, булькающим звуком.
Ангиар Барбадиорский медленно перевалился на бок, все еще с открытым ртом, из его горла на
ковер сочилась кровь. А потом его голубые глаза затуманились и закрылись.
Катриана взглянула на свои руки. Они были спокойными. И таким же было биение ее
сердца. В то мгновение, которое вобрало в себя все мгновения ее жизни. Выходы на сцену и
концы представлений.
Кто-то яростно забарабанил в запертую дверь. Раздались испуганные крики и взрывы
проклятий.
Она еще не закончила. Нельзя позволить им схватить ее. Она знала, что может сделать
магия с рассудком. Если они ее схватят, то схватят и всех ее друзей. Они все узнают. Она не
питала иллюзий и знала, что придется сделать последний шаг, когда придумала этот план.
Они снова барабанили в дверь. Дверь большая и тяжелая, она продержится несколько
секунд. Катриана встала и снова надела платье. Сейчас ей не хотелось оставаться обнаженной,
она даже не могла бы толком объяснить почему. Перегнулась через кровать и взяла игратянское
оружие, это сверкающее орудие смерти, и, стараясь не задеть отравленное лезвие, положила его
рядом с Ангиаром, чтобы его быстро нашли. Необходимо, чтобы его нашли.
Со стороны двери донесся резкий звук ломающегося дерева, снова крики, шум и суматоха
в коридоре. Она подумала о том, не поджечь ли комнату - будто зажечь свечу, как ей
представлялось, - но они должны найти тело Ангиара и увидеть, что именно его убило.
Катриана открыла окно и встала на подоконник. Форма окна была элегантно удлиненной,
достаточно вытянутой вверх, так что она легко встала во весь рост. На мгновение она
посмотрела вниз. Комната находилась над садом, достаточно высоко над садом. Более чем
достаточно. Аромат деревьев седжойи плыл вверх, а также тяжелый, сладкий запах цветов теин
и других ночных цветов, названия которых она не знала. Уже взошли обе луны, Видомни и
Иларион, и наблюдали за ней. Она какое-то мгновение смотрела на них, но молитва ее была
обращена к Мориан, потому что уходила она к Мориан, в самые последние врата.
Она подумала о матери. Об Алессане. О мечте, которая стала ее мечтой и ради которой
она сейчас должна умереть в чужой стране. Мельком вспомнила об отце, понимая, какое
отношение все это имеет к тому, что каждое поколение накладывает отпечаток на следующее
так или иначе. "Пусть этого будет достаточно", - молилась Катриана, направляя эту мысль,
как стрелу, к Мориан в ее Чертогах.
Дверь с оглушительным треском рухнула внутрь комнаты. Полдюжины мужчин
ввалились в комнату. Пора. Катриана отвернулась от звезд, от двух лун, от сада. Посмотрела
сверху, с подоконника, на мужчин. Сердце ее пело, звучало крещендо надежды и гордости.
- Смерть барбадиорским прислужникам! - крикнула она изо всех сил. - Свободу
Сенцио! - закричала она, а потом: - Да здравствует Брандин, король Ладони!
Один из них, более быстрый, среагировал и бросился через комнату. Но он не успел, он не
был таким быстрым, как она. Она уже повернулась, эти последние, необходимые слова
разъедали ей мозг, словно кислота. Она снова увидела луны, звезды Эанны, распахнутую в
ожидании темноту между ними и землей.
Катриана прыгнула. Ощутила на своем лице и в волосах ночной ветер, еще секунду
слышала голоса, а потом уже ничего не слышала, только громкий свист ветра. Она была одна в
падении. Кажется, она всегда была одна. Конец представления. Свеча. Воспоминания. Сон,
молитва о пламени грядущего пожара. Затем последняя дверь, неожиданно мягкая тьма широко
распахнулась перед ней в воздухе. Они закрыла глаза как раз перед тем, как в нее провалиться.
19
Теплая ночь, аромат цветов. Лунный свет на деревьях, на светлых камнях садовой стены,
на женщине, стоящей высоко в окне.
Дэвин слышит слева от себя какой-то шум. Подбегающий Ровиго останавливается,
застывает потрясение, проследив за взглядом Алессана. За его спиной возникают Сандре и
Алаис.
- Помоги мне! - хриплым голосом приказывает герцог, падая на колени на мостовую
рядом с Дэвином. У него искаженное, безумное лицо, а в руке кинжал.
- Что? - ахает Дэвин, не понимая. - Что вы хотите?
- Мои пальцы! Сейчас! Отруби их! Мне необходима сила! - Сандре д'Астибар резко
сует рукоять кинжала в ладонь Дэвина и хватается пальцами левой руки за выступающий
камень мостовой. Только третий и четвертый пальцы этой руки вытянуты вперед. Пальцы
чародея, связывающие его с Ладонью.
- Сандре... - заикаясь, начинает Дэвин.
- Молчи! Руби, Дэвин!
Дэвин выполняет приказ. Стиснув зубы от боли, от горя, сморщив лицо, он заносит
острое, тонкое лезвие и опускает его на выставленные пальцы Сандре. Слышит чей-то крик.
Это Алаис, не герцог.
Но в тот момент, когда нож врезается в плоть до самого камня, возникает короткая,
ослепительная вспышка. Потемневшее лицо Сандре освещается короной белого света, которая
вспыхивает, как звезда, вокруг его головы и гаснет, ослепив их на мгновение своим сиянием.
Алаис опускается на колени с другой стороны от герцога и быстро перевязывает
кровоточащую руку куском ткани. Сандре с усилием поднимает эту руку и молчит от боли. Не
говоря ни слова, Алаис помогает ему, поддерживая его под локоть.
С высоты над ними доносится резкий, далекий треск, кричат мужские голоса. Силуэт
Катрианы в окне внезапно напрягается. Она что-то кричит. Они слишком далеко, чтобы
различить слова. До ужаса далеко. Они видят, как она поворачивается лицом к темноте, к ночи.
- О моя дорогая, нет! Только не это! - из самого сердца Алессана вырывается этот
прерывистый шепот.
Слишком поздно. Слишком, слишком поздно.
Стоя на коленях на пыльной дороге, Дэвин видит, как она падает.
Не переворачивается в воздухе, не кувыркается, летя к смерти, а летит со свойственной ей
всегда грацией, словно ныряльщица, рассекающая толщу ночи. Сандре вытягивает вперед
искалеченную руку чародея и напряженно тянется вверх. Он скороговоркой произносит слова,
которых Дэвин не понимает. В ночи вдруг возникает странное, расплывчатое пятно, дрожание,
словно от неестественно раскалившегося воздуха. Рука Сандре направлена прямо на падающую
женщину. Сердце Дэвина на мгновение замирает, охваченное страстной, невероятной
надеждой.
Потом снова начинает биться, тяжело, как в старости, как перед смертью. Что бы Сандре
ни пытался совершить, этого мало. Он слишком далеко, заклинание слишком трудное, он еще
не освоился со своей силой. Можно назвать любую из этих причин, или все сразу, или дело
совсем в другом.
Катриана падает. Никем не остановленная, прекрасная, залитая лунным светом
фантастическая фигура женщины, которая умеет летать. Вниз, к концу, чтобы рухнуть
сломанной, бесформенной массой за стеной сада.
Алаис разражается отчаянными рыданиями. Сандре закрывает глаза здоровой рукой,
качаясь из стороны в сторону. Дэвин почти ничего не видит из-за слез. Высоко над ними, в
окне, где она только что стояла, появляются смутно видимые мужские фигуры. Они смотрят в
темноту сада.
- Нам надо уходить! - хрипло каркает Ровиго, его слова едва можно разобрать. - Они
будут искать.
Это правда. Дэвин знает это. И если есть какой-то дар, хоть что-нибудь, что они могут
предложить в ответ Катриане, которая, возможно, наблюдает за ними откуда-то вместе с
Мориан, это сделать так, чтобы ее смерть не была бессмысленной или напрасной.
Дэвин заставляет себя подняться с колен и помогает Сандре встать. Потом поворачивается
к Алессану. Тот не шевелится, не отводит глаз от окна в вышине, где все еще стоят
жестикулирующие люди. Дэвин вспоминает принца в тот день, когда умерла его мать. Теперь
то же самое. Только еще хуже. Он вытирает глаза тыльной стороной ладони. Поворачивается к
Ровиго.
- Нас слишком много, надо разделиться. Вы с Сандре берите Алаис. Будьте очень
осторожны. Ее могут узнать - она была с Катрианой, когда их увидел губернатор. Мы пойдем
другой дорогой и встретимся с вами в гостинице.
Он берет Алессана за руку, поворачивает его. Принц не сопротивляется, идет следом за
ним. Они вдвоем направляются на юг. Спотыкаясь, идут по улице, которая уводит их от замка,
от сада, где лежит Катриана. Тут Дэвин видит, что все еще держит в руке окровавленный
кинжал Сандре. Он сует его за пояс.
Он думает о герцоге, о том, что только что сделал с собой Сандре. Он вспоминает - его
мозг проделывает знакомые трюки с временем и памятью - ту ночь в охотничьей хижине
Сандрени прошлой осенью. Свою первую ночь, которая привела его сюда. Когда Сандре сказал
им, что не может вывести Томассо из темницы живым, потому что у него не хватит сил. Потому
что он так и не пожертвовал пальцами и не связал себя клятвой чародея.
А теперь он это сделал. Ради Катрианы, не ради своего сына, и все напрасно. Во всем этом
столько боли. Томассо мертв уже девять месяцев, а теперь она лежит в саду Сенцио, мертвая,
как все те люди из Тиганы, которые пали в битве при Дейзе много лет назад.
Именно поэтому она совершила свой поступок, Дэвин в этом уверен. Она сказала ему об
этом в замке Альенор. Он снова начинает плакать, не в состоянии остановиться. И через
секунду чувствует на своем плече руку Алессана.
- Держись, еще совсем немного, - говорит принц. Его первые слова после ее
падения. - Ты вел меня, я поведу тебя, а потом мы будем горевать вместе, ты и я. - Он
оставляет руку на плече Дэвина. Они идут по темным улицам и по улицам, освещенным
факелами.
На улицах Сенцио уже поднимается переполох, носятся слухи, быстро передаваемые
тихим шепотом, о каком-то происшествии в замке. Губернатор мертв, возбужденно кричит
кто-то, пробегая мимо них. Барбадиоры перешли границу, вопит женщина, высунувшись из
окна над таверной. У нее рыжие волосы, и Дэвин отводит взгляд. Пока на улицах нет
стражников; они шагают быстро, и их никто не останавливает.
Позднее, вспоминая об этом возвращении, Дэвин понял, что ни разу, ни на секунду не
усомнился, что Катриана убила того барбадиора, перед тем как прыгнуть вниз.
Когда они вернулись к Солинги, Дэвину хотелось лишь подняться к себе в комнату и
закрыть глаза, оказаться подальше от людей, от вторгающейся суеты окружающего мира. Но,
войдя в гостиницу, они с принцем вдруг услышали громкие приветственные крики в
переполненной передней комнате, которые быстро распространились по всем залам. Они уже
давно должны были начать первое из вечерних выступлений, и таверна Солинги была
переполнена людьми, пришедшими послушать их игру, невзирая на все нарастающий на улицах
шум.
Дэвин переглянулся с Алессаном. Музыка.
Эрлейна нигде не было видно, но они вдвоем медленно прошли сквозь толпу к
возвышению между двумя залами. Алессан взял свирель, а Дэвин встал рядом с ним в
ожидании. Принц выдул несколько пробных, мелодичных нот, а затем, ни слова не говоря,
начал играть то, что и предполагал Дэвин.
При первых высоких, печальных нотах "Плача по Адаону", слетевших в плотно набитые
залы, поднялся удивленный ропот, который быстро сменился тишиной. И в эту тишину Дэвин
последовал за свирелью Алессана и высоким голосом запел "Плач". Но на этот раз он
оплакивал не бога, хотя слова остались теми же. Не падение Адаона с его высоты, а падение
Катрианы.
Люди после говорили, что никогда еще среди столиков у Солинги не было такой
зачарованной тишины. Даже слуги и повара на кухне позади бара бросили свои дела, стояли и
слушали. Никто не двигался, никто не издавал ни звука. Лишь играла свирель, и одинокий
голос пел самый древний похоронный плач на Ладони.
В комнате наверху Алаис подняла голову от пропитанной слезами подушки и медленно
села. Ринальдо, занимавшийся искалеченной рукой Сандре, повернул свое незрячее лицо к
двери, и оба они замерли. И Баэрд, который вернулся сюда вместе с Дукасом и узнал новости,
которые разбили его сердце, а ведь он считал, что этого с ним больше никогда не может
произойти, слушал пение Дэвина внизу и чувствовал, будто его душа покидает его, как тогда, в
ночь Поста, и летит сквозь тьму в поисках покоя, и дома
...Закладка в соц.сетях
