Жанр: Фантастика
Сарантийская мозаика 1. Дорога в сарантий
... бронзы, к вящей славе и Синих, и возничего. Раздался
оглушительный рев одобрения. Один из младших поварят на кухне, испуганный этим
шумом, уронил блюдо с засахаренными фруктами, которые приготовился нести в зал.
Струмос осыпал ударами деревянной ложки на длинной ручке его голову и плечи, сломав
при этом ложку. Эта ложка легко ломалась. Кирос заметил, что повар редко наносил
серьезные повреждения, несмотря на всю кажущуюся силу его ударов.
Когда выдался свободный момент, Кирос снова остановился у дверей, глядя на
Асторга. Факционарий пил непрерывно, но это мало отражалось на нем. У него
находились улыбка и шутка для каждого, кто останавливался у его места за столом.
Спокойный, внушающий доверие человек. Струмос сказал, что Асторг был главной
причиной нынешнего успеха Синих на скачках и во многих других областях. Это он
переманил Скортия и самого Струмоса, по слухам, все время разрабатывал новые
хитроумные планы. "Интересно, - подумал Кирос, - каково это - быть известным в
качестве главы факции, если сам когда-то был лучшим возничим, если в твою честь
воздвигали статуи, произносили восторженные речи и писали стихи, сравнивая тебя с
орлами и львами или с великими героями ипподрома всех времен? Тяжело? Наверное, -
подумал он, но он не мог знать наверняка, не мог понять, глядя на Асторга.
Пиршество медленно приближалось к завершению, как всегда бывает с подобными
мероприятиями. Вспыхнуло несколько ссор, кого-то сильно тошнило в углу зала.
Колумелла, лошадиный лекарь, угрюмо сгорбился на своем сиденье, монотонно распевая
древние песни Тракезии. Поздно ночью это было его обычное состояние. Он знал больше
старой поэзии, чем Харделос. Сидящие по обеим сторонам от него крепко спали, уронив
головы на стол среди блюд. Одна из молодых танцовщиц выполняла в одиночестве одну и
ту же последовательность движений, снова и снова, с напряженным лицом, и руки ее
трепетали, словно пара птиц, а затем падали по сторонам тела, и она начинала вращаться.
Кирос, кажется, был единственным, кто на нее смотрел. "Она красивая", - подумал он.
Другая пара танцоров увела ее с собой, покидая зал. Затем ушел Асторг, поддерживая
Колумеллу, и вскоре в зале никого не осталось. С тех пор уже прошло некоторое время.
Насколько мог судить Кирос, пир удался. Скортия на нем не было, разумеется. Его
пригласили в Императорский квартал, и поэтому ему простили его отсутствие.
Приглашение от императора приносило славу всем остальным тоже.
С другой стороны, именно из-за этого великолепного возничего Струмос -
измученный, угрожающе раздражительный - и горстка несчастных мальчиков и поваров
все еще бодрствовали на кухне в глухую осеннюю ночь после того, как даже самые
страстные из болельщиков разошлись по своим домам и легли спать. Управляющие и
служащие факции Синих уже спали в противоположном конце двора в спальном корпусе
или в своих личных домах, если они были им положены по рангу. На улицах и площадях
за воротами лагеря стояла тишина, праздник подходил к концу. Рабы из хозяйства
городского префекта уже должны были выйти на уборку улиц. Уже сильно похолодало;
пронизывающий северный ветер налетел из Тракезии, неся зиму.
Обычная жизнь возобновится утром. Празднества закончились.
Но, кажется, Скортий торжественно пообещал шеф-повару Синих зайти на кухню
после пира у императора, попробовать сегодняшние блюда и сравнить их с угощением в
Императорском квартале. Он опаздывал. Было уже поздно. Очень поздно. Снаружи не
было слышно приближения чьих-то шагов.
Все они радовались перспективе провести конец этого славного дня и ночи со
Скортием, но это было уже давно. Кирос подавил зевок. Он смотрел на слабый огонь и
помешивал рыбный суп, не давая ему закипеть. Попробовал его и решил не добавлять
больше морской соли. Для поваренка было большой честью, если ему доверяли следить за
приготовлением блюда, и когда Киросу поручали подобные задания, хотя он всего год,
как служил на кухне, это вызывало возмущение. Сам Кирос был поражен; он даже не знал,
что Струмос осведомлен о его существовании.
Сначала он даже не хотел работать здесь. В детстве он, разумеется, собирался стать
возничим, как все. Позже надеялся стать укротителем зверей у Синих, как отец, но
реальность убила эту мечту, когда Кирос был еще совсем маленьким. Укротитель,
подволакивающий перебитую ногу, не имел шансов уцелеть хотя бы в течение одного
сезона среди крупных кошек и медведей. Отец Кироса обратился к руководству факции с
просьбой подыскать сыну другое место, когда Кирос достиг нужного возраста. Синие
обычно заботились о своих людях. Колеса администрации повернулись, и Кироса
записали в ученики на большую кухню, к только что нанятому шеф-повару. Там не
приходится бегать и уворачиваться от опасных зверей.
Если не считать самого повара.
Струмос снова появился в дверном проеме, ведущем из портика. Разик со своим
обостренным инстинктом самосохранения тут же перестал ворчать, даже не оглядываясь.
Шеф, казалось, пребывает в лихорадочном возбуждении, но он часто бывал в таком
состоянии, так что это почти не имело значения. Мать Кироса побледнела бы, увидев, как
Струмос мечется из жаркой кухни на холодный двор и обратно в такое время суток. Она
твердо верила, что если пагубный воздух не прикончит тебя в черных глубинах ночи, то
это сделают духи полумира.
Струмос из Амории был нанят Синими - говорили, за неслыханную цену, - из
кухни ссыльного Лисиппа, бывшего квестора императорского налогового управления,
изгнанного после мятежа. Две факции соперничали друг с другом на ипподроме - в беге
колесниц, в театрах Империи - в поэтической декламации и групповом пении и -
довольно часто - на улицах и в переулках при помощи дубинок и клинков. Хитрый
Асторг решил перенести соперничество в лагерные кухни факции, и вербовка Струмоса
- хотя он и оказался колючим, как растение из пустынь Сорийи, - была блестящим
ходом.
Город несколько месяцев только и говорил об этом; многие патриции открыли в себе
прежде неизвестную преданность Синим и с радостью толстели на банкетах в
пиршественном зале факции. Они также вносили пожертвования, от которых толстел
кошелек Асторга, что помогало его участию в лошадиных аукционах и переманиванию
танцоров и возниц. Синие, по-видимому, нашли еще один способ бороться с Зелеными и
побеждать их.
Синие и Зеленые сражались плечом к плечу два года назад, во время мятежа, но этот
поразительный, почти беспрецедентный факт никак не уберег их от гибели, когда на
ипподром пришли солдаты. Кирос, конечно, помнил этот мятеж. Один из его дядей был
убит мечом на форуме перед ипподромом, и его мать после этого слегла на две недели в
постель. В доме Кироса, как и во многих других домах всех рангов и классов, при
упоминании имени Лисиппа Кализийца плевались.
Главный мытарь императора был безжалостным, но они все такие. Дело было не
только в этом. О том, что творилось в его городском дворце после захода солнца, ходили
страшные слухи. Всякий раз, когда пропадали молодые люди обоего пола, взгляды
обращались к этим слепым, лишенным окон каменным стенам. Непослушных детей
пугали толстым кализийцем, чтобы принудить к покорности.
Струмос ничего не прибавил к этим слухам, он был необычайно сдержан в
отношении своего бывшего хозяина. Он явился на кухни и в погреба Синих и провел день,
сердито изучая то, что там находилось. Потом выбросил почти все инструменты, большую
часть вина, уволил всех, кроме двух младших поваров, до смерти запугал этих мальчишек,
и не прошло и нескольких дней, как он начал творить блюда, которые потрясали и
поражали.
Конечно, он никогда не был доволен: без конца жаловался, словесно и физически
издевался над работниками, которых нанял, требовал у Асторга больше денег, высказывал
свое мнение по любому поводу - от поэтов до правильного питания лошадей, - стонал
насчет невозможности готовить изысканную еду, потому что приходится кормить так
много необразованных пожирателей пищи. И все же, как заметил Кирос, несмотря на
поток жалоб, блюда, которые они готовили на большой кухне, все время менялись, и
Струмос не слишком стеснял себя в затратах во время утренних закупок на рынке.
Это было одним из самых любимых занятий Кироса - сопровождать повара на
базар сразу же после утренней молитвы в часовне, смотреть, как он оценивает овощи,
рыбу и фрукты, нажимает на продукты и нюхает их, иногда даже прислушивается к ним.
Кирос изобретал меню на день прямо на месте, исходя из того, что находил на прилавках.
Собственно говоря, вероятнее всего, именно благодаря его откровенному интересу в
такие моменты, как потом решил Кирос, повар и возвысил его, мойщика тарелок и
бутылок, до положения ответственного за приготовление некоторых супов и бульонов.
Струмос почти никогда не обращался к Киросу напрямую, но этот свирепый, толстый
человек вечно разговаривал сам с собой на базаре, быстро переходя от прилавка к
прилавку. А Кирос, как только мог, поспевал за ним на своей больной ноге. Он многое
услышал и постарался запомнить. Например, он никогда раньше не представлял себе, что
разница во вкусе между одним и тем же видом рыбы, пойманной на противоположном
конце залива, у Диаполя и на этой стороне, у скал к востоку от Города, может быть так
велика.
В тот день, когда Струмос нашел морского окуня из Спинадии на базаре, Кирос
впервые увидел, как мужчина рыдает при виде пищи. Пальцы Струмоса, когда он ласкал
блестящую рыбину, напомнили Киросу пальцы юродивого, сжимающие солнечный диск.
Ему и всем остальным на кухне позволили попробовать блюдо из этой рыбы - слегка
запеченной в соли и приправленной травами - после окончания вечеринки. Попробовав
его, Кирос начал понимать определенный стиль жизни. Иногда он был склонен
отсчитывать начало своей взрослой жизни от этого вечера.
В другое время он считал, что его юность закончилась после завершения Дайкании в
конце этого же года, когда они ждали Скортия в конце холодной ночи и когда услышали
внезапный, резкий крик, а потом топот бегущих ног во дворе.
Кирос неуклюже обернулся и посмотрел на входную дверь. Струмос быстро
поставил чашу и бутылку вина, которые держал в руках. Три человека заслонили телами
дверной проем, потом ворвались в комнату, и ее пространство внезапно показалось
тесным. Одним из них был Скортий. В разорванной одежде, с кинжалом в руке. Другой
сжимал обнаженный меч: крупный человек, привидение, капающее кровью, с кровью на
мече.
Кирос, у которого отвисла челюсть, услышал, как гордость Синих, их любимый
Скортий хрипло гаркнул:
- За нами гонятся! Зовите на помощь. Быстро! - Он выкрикнул это на одном
дыхании.
Только позже Киросу пришло в голову, что если бы Скортий был другим человеком,
он мог бы и сам позвать на помощь. Но вместо него вскочил Разик, бросился к
внутренним дверям и через пиршественный зал помчался к выходу, ведущему к
спальному корпусу, крича голосом, от которого кровь стыла в жилах:
- Синие! Синие! На нас напали! На кухню! Вставайте!
Струмос Аморийский уже схватил свой любимый нож для резки овощей. В его
глазах загорелся безумный огонек. Кирос оглянулся, схватил швабру и выставил ее конец
в сторону входной двери. Снаружи, из темноты, уже доносился какой-то шум. Бежали
люди, лаяли собаки.
Скортий и два его спутника отошли в глубину помещения. Раненый с мечом
спокойно ждал, стоя ближе всех к двери. Он стал бы первой мишенью для нападающих.
Затем движение во дворе прекратилось. Несколько секунд никто не появлялся.
Возникла пауза, казавшаяся неестественной после взрыва событий. Кирос заметил, что
двое поварят и другие мальчики вооружились, кто чем мог. Один схватил железную
кочергу у очага. Кровь раненого все время капала на пол у его ног. Собаки продолжали
лаять.
В темноте портика появилась чья-то тень. Еще один очень крупный человек. Кирос
увидел темные очертания его меча. Тень заговорила с акцентом северянина:
- Нам нужен только родианин. Никакой ссоры с Синими и с двумя другими. Если
вы его заставите выйти к нам, сохраните жизни.
Струмос громко расхохотался.
- Глупец! Ты понимаешь, где находишься, кем бы ты ни был? Неотесанная
деревенщина! Даже император не посылает солдат в этот лагерь!
- У нас нет охоты здесь находиться. Выдайте родианина, и мы уйдем. Я придержу
своих людей, чтобы вы...
Человек на крыльце - кем бы он ни был - не закончил эту фразу и ни одну другую
под солнцем Джада, или под двумя лунами, или под звездами.
- Вперед, Синие! - услышал Кирос крик во дворе. Дикий, яростный крик из
многих глоток. - Вперед! На нас напали!
Из северного конца внутреннего двора донесся вой. Не собачий, людской. Кирос
увидел, как стоявший на крыльце человек с мечом шагнул назад и обернулся. Потом вдруг
качнулся в сторону. И упал с грохотом и звоном. Его спутники прыгали на портик.
Взлетел и опустился на упавшего человека тяжелый посох, темный на фоне темноты, один
раз, потом еще раз. Послышался хруст. Кирос отвернулся и с трудом глотнул.
- Невежественные люди, независимо от того, кто они такие. Или кем были, -
произнес Струмос безразличным тоном. И положил нож на стол, абсолютно
невозмутимый.
- Солдаты. Получили увольнение в Город. Их наняли за деньги. Их легко было
уговорить, если они пили на занятые деньги. - Это сказал раненый. Глядя на него, Кирос
увидел, что он ранен в плечо и в бедро. Он сам был солдатом. Теперь его глаза стали
жесткими, сердитыми. Шум снаружи нарастал. Другие разбойники дрались, стремясь
вырваться из лагеря. Появились факелы, от них во дворе плясали потоки оранжевого света
и дыма.
- Невежды, как я сказал, - заметил Струмос. - Погнаться за вами сюда!
- Они убили двух моих людей и вашего товарища у ворот, - сообщил солдат. -
Он пытался их остановить.
Услышав это, Кирос шаркающими шагами подошел к табуретке и тяжело опустился
на нее. Он знал, кто дежурил сегодня у ворот. Короткая соломинка в ночь пиршества. Его
начало подташнивать.
Струмос никак не среагировал. Он посмотрел на третьего человека в кухне,
гладковыбритого, очень хорошо одетого, с огненно-рыжими волосами и мрачным лицом.
- Это ты - родианин, который был им нужен? Человек коротко кивнул.
- Конечно, это ты. Скажи мне, умоляю тебя, - сказал шеф-повар Синих, пока
люди дрались и умирали в темноте за стенами его кухни, - ты когда-нибудь пробовал
миног из озера в окрестностях Байаны?
В комнате на несколько мгновений воцарилось молчание. Кирос и другие были
отчасти знакомы с подобными вещами; но другие - нет.
- Я... э... мне очень жаль, - в конце концов ответил рыжеволосый со
сдержанностью, которая делала ему честь. - Не пробовал.
Струмос с сожалением покачал головой.
- Какая жалость, - пробормотал он. - Я тоже не пробовал. Легендарное блюдо,
ты должен понимать. Аспалий писал о нем четыреста лет назад. Он использовал белый
соус. Я лично его не использую. Только не с миногами.
Это высказывание породило еще одну, такую же паузу. Теперь во дворе пылало
множество факелов, и появлялось все больше Синих в поспешно наброшенной одежде и
сапогах. Уже никто не сопротивлялся. Кто-то утихомирил собак. Кирос, выглянув в
дверной проем, увидел Асторга, который быстро пересек двор и поднялся по трем
ступенькам портика. Там факционарий на мгновение остановился, глядя на убитых, потом
вошел в кухню.
- Там шестеро мертвых бандитов, - сказал он, ни к кому в особенности не
обращаясь. Его лицо выражало гнев, но на нем не было усталости.
- Все мертвы? - Это спросил могучий солдат. - Мне очень жаль. У меня к ним
были вопросы.
- Они вошли в наш лагерь, - резко ответил Асторг. - С мечами. Никто не смеет
этого делать. Здесь наши кони. - Он несколько секунд смотрел на раненого, оценивая.
Затем бросил через плечо:
- Вышвырните тела за ворота и известите чиновников городского префекта. Я с
ними поговорю, когда они явятся. Позовите меня, когда придут. Кто-нибудь, приведите
сюда Колумеллу и пошлите за лекарем. - Он повернулся к Скортию.
Кирос не сумел разгадать выражение его лица. Мужчины смотрели друг на друга,
как ему показалось, долго. Пятнадцать лет назад Асторг был тем, чем был сейчас
Скортий: самым прославленным возничим Империи.
- Что случилось? - спросил наконец старший из них. - Ревнивый муж? Опять?
Собственно говоря, сначала он так и подумал.
Отчасти его успех в темноте после гонок и пиров всегда объяснялся тем, что он был
не из тех мужчин, которые активно добиваются женщин. Несмотря на это, было бы
неверно предположить, будто Скортий страстно не желал их или что его сердцебиение не
ускорялось, когда он находил у себя дома некие приглашения после возвращения с
ипподрома или из конюшен.
В тот вечер - конец веселью Дайкании, конец сезону гонок, - когда он пришел
домой переодеться перед императорским пиршеством, среди ожидающих его на
мраморном столике в коридоре записок была короткая, ненадушенная записка без
подписи. Ему не нужны были ни подпись, ни духи. Лаконичные, очень характерные
Фразы сказали ему о том, что сегодня днем он одержал победу не только над Кресензом
из команды Зеленых.
"Если ты умеешь так же искусно избегать опасностей другого рода, - было
написано аккуратным, мелким почерком, - то моя служанка будет ждать тебя с
восточной стороны Траверситового дворца после пира у императора. Ты ее узнаешь. Ей
можно доверять. А тебе?"
И ни слова больше.
Остальные письма он отложил. Он уже давно хотел эту женщину. Его привлекало в
ней остроумие, выражение безмятежного, насмешливого равнодушия, ее аура...
труднодоступности. Он был совершенно уверен, что замкнутость - это лишь маска для
публики. Что за этой официальной суровостью спрятано нечто гораздо большее. Что,
возможно, даже ее очень влиятельный супруг никогда об этом не догадывался.
Он подумал, что сегодня ночью может узнать - или начать узнавать, - так ли это.
Эта перспектива наполнила весь пир у императора тайным, нетерпеливым
предвкушением. Тайна была при этом главной. Скортий был самым неболтливым из
мужчин: еще одна причина, почему на него сыпались записки и почему его до сих пор еще
не убили.
Попытки были - или предостережения. Однажды его избили, когда он был намного
моложе и не пользовался защитой знатных людей и собственного богатства. По правде
говоря, он уже давно смирился с мыслью о том, что ему вряд ли доведется умереть в
собственной постели, но он мог умереть в чужой постели. Смерть, Девятый Возница,
настигнет его, или меч в ночи, когда он будет выходить из той спальни, куда ему не
следовало заходить.
Поэтому он сегодня и предположил, что столкнулся с подобной угрозой, когда
выскользнул в холодную осеннюю ночь из маленькой, запертой на замок, редко
используемой калитки в одной из стен Императорского квартала.
Скортий получил ключ от этой калитки благодаря любезности дочери одного из
килиархов Бдительных. Это было несколько лет назад. Теперь эта дама замужем, мать
троих детей, очень добродетельная. Когда-то у нее была очаровательная улыбка, и она
имела привычку вскрикивать, а потом прикусывать нижнюю губку, словно удивляясь
самой себе в темноте.
Скортий не часто пользовался этим ключом, но было уже очень поздно. Неожиданно
для себя он очень бурно провел время в комнате, куда привела его служанка: то была не
спальня дамы, хотя там стоял диван, подали вино и зажгли ароматные свечи, пока он
ждал. Он гадал, кроется ли под придворной маской холодной вежливости страсть и
нежность. Когда она пришла, все еще одетая в то платье, в котором была на пиру и потом
в тронном зале, он обнаружил и то и другое, но затем слишком ясно почувствовал то же
самое в себе - когда проведенные вместе часы заставили отступить образы этого дня, -
и это вызвало у него тревогу.
Такие чувства представляли особенную опасность. В его жизни - жизни, которую
он выбрал, - необходимость в занятиях любовью, в прикосновениях, аромате и
нетерпении женщины в его объятиях была главным фактором, но возникновение у него
желания продлить любую связь становилось угрозой.
Для этих дам из Императорского квартала, из домов городских патрициев он был
игрушкой и понимал это. Они дразнили его желание, а он утолял желания, которые
некоторые из них даже не подозревали в себе. Своего рода сделка. Он участвовал в ней
уже пятнадцать лет.
Собственно говоря, неожиданно настигшая его этой ночью уязвимость, нежелание
оставить ее и уйти в холодную ночь были первым намеком - словно звук далекого горна
- на то, что он, возможно, стареет. Это внушало тревогу.
Скортий тихо запер за собой калитку и повернулся, вглядываясь в темноту, прежде
чем двинуться дальше. Он уже был знаком с этим временем суток: в этот час на улицах
Сарантия небезопасно.
Лагерь Синих, куда он направлялся, выполняя данное Струмосу Аморийскому
обещание, находился неподалеку. Нужно было лишь пересечь усыпанную мусором,
заваленную разными предметами строительную площадку перед новым святилищем,
тянущуюся вдоль северной стороны форума перед ипподромом, потом пройти от ее
дальнего конца, где стоит колонна со статуей первого Валерия, вверх, к воротам лагеря. За
ними он надеялся найти горящий на кухне очаг и свирепого, негодующего шеф-повара,
который ждал от него уверений в том, что ни одно из блюд, поданных в Аттенинском
дворце, не может сравниться с тем, что ему предложат на обыкновенной теплой кухне
Синих перед рассветом.
Вероятно, это правда. Струмос был своего рода гением. Возничий даже искренне
предвкушал эту позднюю трапезу, несмотря на всю свою усталость и тревожные чувства,
с которыми пытался разобраться. Завтра можно спать весь день. Наверное, так он и
сделает.
Если останется жив. Следуя давно укоренившейся привычке, Скортий некоторое
время не шевелился, скрываясь за кустами и низкими деревьями у стены, и внимательно
осматривал открытое пространство, которое ему предстояло пересечь, глядя налево,
направо, а потом снова налево.
Он не увидел ни демонов, ни духов, ни мелькающих огоньков на камнях мостовой,
но под мраморной крышей почти законченного портика Великого святилища стояло трое
мужчин.
Их там не должно быть, в такой час ночи. К тому же они рассредоточились, словно
солдаты. Сориец бы не удивился, если бы увидел пьянчуг, припозднившихся после
окончания Дайкании, которые бредут, шатаясь, через площадь перед Бронзовыми
Вратами, но эта молчаливая группа людей, которые считали, будто их скрывают колонны,
плащи и темнота, наводила на другие мысли. С того места, где они стояли, им были
хорошо видны ворота. Когда Скортий сделает первый шаг в сторону от стены, то
окажется на открытом месте, даже если эти трое не знают о существовании маленькой
калитки.
Он больше не чувствовал усталости.
Опасность и вызов были опьяняющим, неразбавленным вином в жизни Скортия
Сорийского; и еще он жил ради скорости и крови на беговой дорожке и ради этих тайных
свиданий в Императорском квартале или вне его. Он это знал, по правде говоря, знал уже
много лет.
Он быстро и тихо произнес запрещенную молитву Геладикосу и начал обдумывать
свои шансы. Эти люди в тени, конечно, вооружены. Они здесь с какой-то целью. У него
при себе только кинжал. Он мог бы побежать через открытое пространство к форуму,
неожиданно для них, но их позиция была более выгодной. Если кто-то из них умеет
бегать, ему отрежут путь. И потом бежать - значит потерять чувство собственного
достоинства.
Скортий неохотно пришел к выводу, что единственно разумный выход теперь, когда
он их заметил, - это незаметно вернуться назад, в квартал. Он мог переночевать у
Бдительных, в их казарме, они бы гордились такой честью и не стали бы задавать
вопросов. Или он мог открыто подойти к Бронзовым Вратам изнутри, что в такой час
вызвало бы нежелательные пересуды, и попросить отнести в лагерь Синих записку. И
через очень короткое время за ним прислали бы охрану.
В любом случае открылось бы, что он задержался здесь дольше положенного, а ему
не хотелось предавать это гласности. Не то, чтобы его ночные привычки были такой уж
тайной, но он гордился тем, что старался ничем не привлекать внимания к отдельным
эпизодам. Достоинство опять-таки и уважение к женщинам, ему доверявшим. Большая
часть его жизни проходила на глазах всего общества. Он предпочитал, чтобы некоторые
подробности принадлежали ему одному, а не становились собственностью каждого
завистливого сплетника в банях, казармах и тавернах Сарантия.
Увы, выбор был невелик. Либо стремительно бежать по улицам, подобно
подмастерью, спасающемуся от дубинки хозяина, либо тихонько вернуться назад и
просить помощи у Бдительных или у стражи.
Он совсем не собирался бежать. Он уже снова достал ключ из кожаного мешочка,
как вдруг увидел вспышку света на портике святилища. Одна из массивных створок двери
распахнулась. Три человека вышли наружу, ясно выделяясь на фоне яркого света у них за
спиной.
Уже очень поздно, и все это было чрезвычайно странно. Великое святилище еще не
открыли для публики; только рабочие и архитекторы заходили внутрь. Наблюдая из
своего укрытия, Скортий увидел, что поджидающая группа мужчин на портике тут же
среагировала. Они бесшумно двинулись вперед и начали расходиться в стороны. Он стоял
слишком далеко, чтобы что-то слышать или кого-то узнать, но увидел, как двое из трех
мужчин у двери повернулись и поклонились третьему, который затем вошел внутрь. И это
послужило ему еще одним предостережением.
Полоска света сузилась и исчезла, когда закрылась тяжелая дверь. Два человека
стояли одни, у всех на виду, на крыльце, среди строительного мусора, в продуваемой
ветром темноте. Один из них обернулся и что-то сказал второму. Они явно не подозревали
о людях с мечами, которые их окружали.
Ночью в Городе люди все время умирают.
Люди ходили на могилы погибших насильственной смертью с табличками от
астрологов, невзирая на упреки священников. Они призывали смерть или увечья на
возничих и их коней, страстную любовь желанной женщины, болезнь ребенка или мула
ненавистного соседа, шторм для судна купца-соперника. Кровь и магия, огоньки,
мелькающие на ночных улицах. Огни Геладикос
...Закладка в соц.сетях
