Жанр: Фантастика
Песнь для арбонны
...я всегда появляются слухи.
Блэз чувствовал себя совершенно спокойным. Он всегда теперь был спокоен перед
боем, хотя в начале, много лет назад, все было иначе. Прошлой ночью он молился, стоя на
коленях на холодных камнях в поразительно красивой часовне Коранноса в Люссане. Он
не просил победы, коран никогда так не поступает. Перед двумя высокими свечами над
фризом он возносил древние молитвы за восход и закат солнца и за силу дающего жизнь
золотого света бога. Сам фриз был выполнен искусно, на нем изобразили Коранноса,
дарящего огонь первым людям, чтобы ночи не внушали им такого ужаса, как прежде.
Возможно, ему не следовало так удивляться безмятежному изяществу здешних
храмов. В Арбонне поклонялись Коранносу. Он всегда это знал; в конце концов здесь
имелись кораны, и они выполняли те же обряды посвящения и обращения к богу, которые
он прошел в орауте, такие же, как во всех шести странах. Однако трудно было - когда он
впервые приехал сюда, в те первые дни в замке Бауд в горах - преодолеть предрассудки
всей жизни и злобные инсинуации, большинство из которых, конечно, заложены его
отцом. Странно, как часто он в последнее время думает об отце. Или, возможно, не так и
странно, учитывая то, что он собирается сделать. Говорят, что мысли уносятся в прошлое,
когда жизни угрожает серьезная опасность.
Гальберт де Гарсенк полагал, что его младший сын вслед за ним вступит в ряды
служителей Коранноса. Это не подлежало обсуждению; то, чего желал верховный
старейшина, он привык получать. Неоднократные побеги маленького Блэза из церковной
школы в окрестностях Кортиля, то, как он стойко, молча выдерживал порку и дома от
тяжелой руки Гальберта, и потом снова, когда возвращался к старейшинам, а потом его
категоричный, упрямый отказ приносить клятвы посвящения, когда ему исполнилось
шестнадцать лет, означали колоссальный срыв тщательно продуманных планов
верховного старейшины.
Блэза пытались голодом принудить покориться и дать обет - по приказу отца. Блэз
никогда не забывал те недели. Иногда он просыпался ночью и вспоминал их. Даже
сегодня приступы голода вызывали у него неоправданную панику, и он не мог ударить
человека кнутом.
"Твоя мать могла что-то изменить?" - спросила у него Синь де Барбентайн в ту
ночь, когда он с ней познакомился. Он не знал. И никогда не узнает. Ни один человек,
которому суждено прожить только одну жизнь, не может ответить на такой вопрос. Он
помнил, как учился еще совсем маленьким не плакать, потому что не было никого на
свете, кто пришел бы его утешить в такие моменты. Все ужасно боялись его отца; никто
не смел поддержать в тяжелую минуту недостойного, неблагодарного сына. Никогда.
Один раз в Гарсенке Ранальд прокрался в комнату Блэза ночью с мазью для
окровавленной спины. Утром, когда Гальберт увидел целебную мазь, он выпорол
Ранальда, а потом второй раз Блэза. Ранальд после этого никогда не пытался вмешиваться.
Блэз мог бы прекратить побеги. Мог бы дать обеты, которые от него требовали. Но
такая возможность не приходила ему в голову даже в качестве повода для размышлений.
Когда стало ясно, что Блэз умрет от голода, но не уступит, Гальберт хладнокровно
предложил казнить его за непослушание. Сам король Дуергар, узнав об этой дикой
семейной драме, запретил казнь и настоял, чтобы умирающему от голода мальчику
принесли еду и питье, и именно Дуергар принял клятву верности у худого, молчаливого
шестнадцатилетнего парня с ввалившимися глазами месяц спустя и сделал его кораном
Гораута.
Герцог Эрейберт де Гарсенк, седой и отважный, умер бездетным, когда его
племянникам было двадцать один год и девятнадцать лет. Мастерское владение
искусством воина позволяло ему не обращать внимания на вечные сплетни по поводу
отсутствия у него наследников. Ранальд стал его наследником. Он вынужден был
покинуть должность первого рыцаря короля и стал герцогом де Гарсенком, хозяином
самых богатых, самых огромных поместий в Горауте. Блэз должен был к тому времени,
как тщательно спланировал его отец, занять прочное место в иерархии божьего братства,
быть готовым плавно подняться к самой высшей должности, занимаемой Гальбертом, и
стать верховным старейшиной Коранноса, указаниям которого подчиняются короли и
принцы. Семье Гарсенков предстояло еще многие поколения властвовать в Горауте и
держать страну в своих руках, как медведь, стоящий на задних лапах на их гербе, держит
корону, кто бы формально ни сидел на троне.
У Ранальда будут сыновья, которые унаследуют от него Гарсенк и сменят Блэза
среди клириков; будут и дочери, чтобы привязать другие семьи узами брачных клятв. И в
конце концов, в не таком уж далеком будущем, может возникнуть даже нечто большее -
возможно, сам трон! Один из Гарсенков будет править в Кортиле, а границы самого
Гораута будут все время расширяться, хотя сначала - прежде всего, конечно, - они
двинутся через горные перевалы на юг, к Арбонне, где живут безбожники и еретики,
правят женщины и женоподобные мужчины, запятнанные своими кровавыми обрядами...
Все это Блэз знал с самых первых дней своей жизни. Именно с ним разговаривал
Гальберт, когда мальчики еще были маленькими. Было короткое время, когда он не
понимал, почему это так, а потом долгое время чувствовал жалость к Ранальду. Это было
очень давно.
- Сапоги, - сказал Рюдель.
Блэз поднял сначала левую ногу, потом правую.
- Хорошо, - сказал Валери.
Блэз встал, и Рюдель обхватил его за талию и застегнул пряжку длинного меча,
выкованного в Ауленсбурге в простых солдатских ножнах. Взял со стола легкий шлем.
Блэз принял его и надел на голову. Валери ждал с круглым ничем не украшенным щитом.
Блэз его тоже взял.
- Где хочешь разместить кинжалы? - спросил Валери.
- Один у пояса. Еще один у меня есть.
Валери больше ни о чем не спрашивал, и Рюдель тоже. Они также уже проделывали
все это раньше. Рюдель с мрачным лицом достал тонкий черный кинжал из сундука рядом
с выходом из шатра и подал его Блэзу.
Блэз коротко улыбнулся ему:
- Ты помнишь? Ты мне его подарил.
Рюдель быстро сделал знак, отводящий беду.
- Ничего подобного. Я его нашел для тебя. Ты заплатил мне за него медную
монету. Мы не преподносим ножи в подарок, невежественный северянин.
Блэз рассмеялся:
- Прости. Я забыл, что ты в душе - полный предрассудков портезийский
крестьянин. Как тебе позволили бросить свою мотыгу на виноградниках и отправиться
путешествовать со знатными людьми?
Фривольная шуточка, на нее не стоило и отвечать, и он не получил ответа, так как в
этот момент затрубили трубы.
Валери и Рюдель встали по обе стороны от клапана шатра. Существовала традиция,
что в такой момент оруженосцы ничего не говорят; прощания любого рода считались
вызовом судьбе. Блэз это знал. Он все еще был спокоен, но теперь его сердце забилось
немного быстрее, а снаружи опустилась тишина, словно птица на ветку...
Он кивнул, и Валери с Рюделем подняли клапан шатра. Он прошел мимо них,
пригибая голову, и вышел на солнечный свет и зеленую траву поля боя.
Кузман Аримондский был первым человеком, которого он увидел. Он стоял у своего
шатра на противоположном конце поля. За его спиной развевалось знамя: три черных
быка на красном поле. Блэз заметил кривую саблю, на западный манер висящую за
спиной аримондца, увидел полированный золотой щит. Он бросил взгляд на восток, чтобы
проверить и запомнить угол поднимающегося солнца; этот щит мог ослепить, если
аримондец использует его, чтобы послать отраженный свет ему в глаза. Блэз слышал, но
только как фон, взволнованный, жадный гул голосов вокруг них. Смертельный поединок
был самым захватывающим видом спорта.
Снова протрубили трубы, коротко, и Блэз повернулся к центральному павильону, где
вперед вышел герольд Арбонны. Он чувствовал, что теперь его сердце забилось еще
быстрее, но не от предчувствия боя, пока нет. Перед схваткой должно было произойти
еще кое-что.
Мощный голос герольда звучно раскатился по полю, он называл самых знатных
людей, собравшихся здесь. Блэз увидел короля Валенсы Дауфриди, сидящего рядом с
графиней, его бородатое лицо не выражало ничего, кроме вежливого, праздного интереса.
- Слева от меня, - наконец прокричал герольд, его тренированный голос без
усилий разносился над травой и павильонами, полными народа, - стоит Кузман ди
Пераньо Аримондский, готовый вручить свою жизнь Коранносу и Риан ради защиты
чести семьи. - Он сделал паузу.
Блэз перевел дыхание. Момент настал.
- Хорошо, - сказал он двум стоящим сзади мужчинам. - Давайте.
Он не оглянулся, но когда глашатай Арбонны повернулся к нему, он услышал
шелест и хлопки двух знамен, взлетевших над его шатром. Мгновение спустя раздался
нарастающий гул голосов, подобный реву морского прибоя под ветром, который почти
заглушил напряженно взлетевший голос герольда.
- По другую руку от меня, - провозгласил тот, - также готовый защищать честь
своего имени, стоит Блэз де Гарсенк Гораутский, который заявляет свои права перед этим
собранием из шести стран и на этом священном поле, где бог и богиня являются судьями
чести и достоинства, на корону королевства Гораут, в настоящее время несправедливо
захваченную предателем Адемаром!
Люди вскочили на ноги; герольд уже кричал:
- Эн Блэз также заявил, что этот бой, в котором он участвует добровольно против
преступника, объявленного таковым правительницей Арбонны, будет служить
доказательством обоснованности его притязаний и он добровольно подвергает свою
жизнь опасности на глазах у всех вас ради утверждения своих прав на упомянутую
корону.
Его последние слова почти потонули в громовом шуме. Не имело значения, слышно
глашатая или нет. Знамена говорили сами за себя. Блэз медленно обернулся - все это
сейчас был театр, все - символ, пока не началось смертоубийство, - и кивнул головой,
как равный равным, Синь де Барбентайн, а затем Дауфриди Валенсийскому. И
правительница Арбонны встала в присутствии своего народа и людей, приехавших из
разных стран мира, и протянула руку к Блэзу приветственным жестом, как равная
равному. Вокруг уже вопили. Блэз не обращал на это внимания. Он ждал. Одна долгая
секунда, потом другая, и наконец он увидел, и волосы у него на затылке встали дыбом,
как Дауфриди встал, высокий и гордый король Валенсы, повернулся налево и направо, не
спеша, как мастер подобных мгновений, а потом очень медленно, стоя лицом к Блэзу,
положил правую ладонь на свое левое плечо приветственным жестом коранов.
Он это сделал. Невозможно было знать заранее, как он поступит. Это был не совсем
однозначный приветственный жест, какой сделала Синь де Барбентайн - Дауфриди
предстояло вести гораздо более сложную игру, чтобы это стало возможным, - но он
сделал больше, чем они имели право ожидать: показал, что Блэз достоин того, чтобы
король встал и признал его.
Блэз с облегчением закрыл глаза, потом быстро снова открыл их. Никто не должен
видеть, что он сомневался, хотя, конечно, так и было. Дауфриди не давал никаких
обещаний - и разумеется, никаких обещаний относительно события столь неожиданно
быстро возникшего, как это. Покидая ту гостиницу за городскими стенами две ночи назад,
он оставил им лишь не слишком обнадеживающее обещание подумать о том, что сказал
Бертран. Очевидно, он подумал, он с ними, по крайней мере пока. Блэз, однако, не питал
иллюзий: если король Валенсы когда-нибудь решит, что они представляют для него
большую опасность, чем Адемар и Гальберт, он быстро откажется от них. Но в данный
момент среди этого бурного водоворота звуков он встал, чтобы приветствовать
вступление Блэза на арену мировых событий. Это было уже кое-что; это даже было очень
много.
Сохраняя как можно более безмятежное и непроницаемое выражение лица, Блэз
отвернулся от павильонов к своему шатру и впервые посмотрел на развевающиеся над
ним знамена.
Стоящий на задних лапах медведь Гарсенка, красный на темно-синем поле, уже сам
по себе много значил для тех, кто даже не знал до этого момента, кто Блэз такой. А над
ним, гордо и без стыда заявляя свои права, реяло славное знамя королей Гораута. Стоя в
центре нарастающей, как во время прилива, волны звуков, Блэз смотрел вверх, на это
золотое солнце на белом поле, увенчанное королевской короной и с мечом бога внизу, и
ему казалось, как ни странно, что он никогда прежде его не видел. В каком-то смысле он
его не видел. Не видел таким, поднятым под солнцем и ветром по его собственному
приказу. Началось. С этого знамени, развевающегося у него над головой и поднятого от
его собственного имени на глазах у всего мира, все действительно началось. Он низко
поклонился символу королей своей страны, а шум вокруг поднялся до максимума, он был
громче, чем ему казалось возможным.
Он знал, как заставить его утихнуть. Как вернуть зрителей назад, как возвращают к
ноге охотничьих псов, к тому, что теперь лежало впереди, на этой зеленой траве под
утренним солнцем. Здесь это началось и здесь может закончиться, так как еще нужно
было получить подтверждение от бога. От Коранноса и от богини. В первый раз в жизни
Блэз Гораутский вознес молитву Риан. Затем повернулся к аримондцу и обнажил меч.
Поединки ради развлечения и спорта проводились верхом в полных турнирных
доспехах, конь и всадник были в великолепных латах, ибо демонстрация блестящего
вооружения коранов играла большую роль. Никто не любил проигрывать - к тому же это
было ужасно дорогое удовольствие, - но доспехи не допускали серьезных повреждений,
они случались крайне редко, и в конечном итоге, не считая горстки самых прославленных
бойцов, счет побед и поражений был примерно равным. Турниры были развлечением,
парадом богатства и успеха, демонстрацией ловкости, забавой для аристократов и для
простых людей в равной степени, и их таковыми считали.
Вызов на смертельный поединок означал сражение пеших бойцов. Количество
доспехов было ограничено. Никакого блеска, никаких затейливо украшенных нагрудных
пластин или шлемов. Смертельные поединки были примитивными схватками, даже
священными, уходящими корнями в далекие времена еще до нашествия Древних, и они
подвергали наиболее чистому испытанию мужество и волю мужа и могущество его
богинь или богов. Конечно, это тоже было развлечением, о чем свидетельствовало сейчас
возбуждение собравшихся зрителей, но более мрачного сорта, и печальный конец его был
известен: смертельно раненный, умирающий человек на истоптанной траве, его сущность
смертного грубо показана всем собравшимся, которым напомнили о собственном
неизбежном конце.
Именно поэтому, когда Блэз выхватил меч, крики смолкли. В трапезных укромных
святилищ Коранноса, куда мужчины и женщины иногда удалялись от мира, всегда висели
на стенах картины или гобелены. И в каждом святилище по крайней мере одна из этих
работ изображала тощую смеющуюся фигуру Смерти с булавой, которой она выбивала из
людей жизнь. Она возглавляла длинную процессию, идущую извилистой цепью по
зимнему холму на запад, где садилось солнце. И всегда, по древней традиции, первой
фигурой в этой процессии, впереди увенчанных коронами королей и королев земли рука
об руку с самой Смертью шагал высокий коран в расцвете сил, а его меч бесполезно
покоился в ножнах, пока Смерть увлекала его прочь.
Кузман ди Пераньо с улыбкой завел руку назад и выхватил свою изогнутую саблю
из ножен за спиной. Дернул за ремень, и ножны упали на траву сзади. Один из
назначенных ему оруженосцев от Мираваля быстро присел и поднял их. Аримондец
двинулся вперед легкими шагами акробата, несмотря на свои размеры, и Блэз, пристально
наблюдавший за ним, увидел, что с первых же шагов он слегка отклонился к западу. Как
он и ожидал. Он уже видел этот маневр в тот последний раз, когда сражался на поединке с
человеком из Аримонды. В тот день он чуть не погиб.
Двигаясь навстречу человеку, брата которого убил, Блэз пожалел, и не в первый раз,
что так мало знает о своем противнике и о том, как он сражается. Несмотря на все слова
Валери о привычках людей с кривыми саблями - эти тенденции Блэз знал хорошо, -
они в действительности мало знали о Кузмане, не считая самого очевидного. Он был
крупным мужчиной, быстрым, как кот, и храбрым, жаждал мести, и сегодня ему было
совсем нечего терять. "Я могу умереть раньше, чем солнце поднимется выше на небе", -
подумал Блэз.
Такая возможность всегда существовала. Этот бессмысленный поединок не мог
принести ему ни почета, ни славы в глазах собравшихся со всего мира под знаменем
королей Гораута - но последнее, разумеется, и было главной причиной происходящего.
Двигаясь вперед, Блэз нашел то, что искал. Его маленький круглый щит был надет
на левую руку, оставляя пальцы свободными. Он переложил меч в эту руку и быстро
нагнулся. Не прерывая движения, он схватил комок земли и швырнул его прямо в
сверкающий щит идущего на него Кузмана. Аримондец остановился в изумлении, и у
Блэза хватило времени швырнуть в щит еще одну пригоршню липкой грязи, выпрямиться
и перехватить меч рабочей рукой.
Кузман перестал улыбаться. Теперь усмехнулся Блэз, нарочито насмешливо.
- Слишком красивая игрушка, - сказал он. Теперь стало тихо, и ему не пришлось
повышать голос. - Прикажу отмыть его, когда ты будешь мертв. Скольких человек ты
убил, ослепив их сначала, как трус?
- Интересно, - сказал Кузман после короткого молчания, и его красивый голос
звучал хрипло и страстно, - имеешь ли ты представление, какое огромное удовольствие
доставит мне твоя смерть?
- Возможно, имею. Огненные муравьи на равнине. Ты мне уже говорил. А вот для
меня, - ответил Блэз, - твоя жизнь или смерть почти ничего не значит. Приглашаю на
танец. Хочешь проговорить все утро или ты и правда умеешь пользоваться клинком,
который держишь в руке?
Он умел. Еще как умел, и еще его раззадорили. Его первым ударом, в точности как
предсказывал Валери, был рубящий удар сверху вниз под углом наотмашь. Блэз легко
парировал его, отведя от своего тела, но после этого у него едва хватило скорости, хотя он
и ожидал этого, отбить яростный обратный взмах кривого клинка на уровне коленей. От
удара, когда их клинки со скрежетом столкнулись, у него почти онемело запястье. Этот
человек был силен, невероятно силен, а реакция у него была еще более быстрая, чем
предвидел Блэз.
Думая об этом, Блэз отчаянно изворачивался и пригибался, руководствуясь одними
рефлексами, чисто инстинктивными движениями, выработанными годами сражений.
Примитивный инстинкт самосохранения позволил ему среагировать, когда кривая сабля
резко воткнулась, вибрируя, в землю, на движение затянутой в перчатку руки Кузмана к
своей лодыжке, после чего кинжал полетел прямо Блэзу в горло с невероятной быстротой.
Он лишь слегка задел его. Блэз почувствовал жгучую боль. Он быстро поднес рукоять
меча к уху и она покраснела от крови. Тогда он услышал из павильонов гул, глухой и
тихий, как ветер на болотах.
Кузман снова схватил свою саблю, раньше, чем она перестала дрожать в земле, и
снова улыбался, сверкая белыми зубами.
- Вот это уже мило, - сказал он. - Почему бы тебе не потереть рану грязью, как
делают крестьяне? Тебе ведь нравится ковыряться в земле.
Боль была сильной и, вероятно, станет еще сильнее, но Блэз не думал, что лишился
уха. По крайней мере не полностью. Он все еще слышал звуки с этой стороны. Он
внезапно вспомнил Бертрана, у которого тоже не хватало мочки уха. И подумал о том, как
много зависит от того, уйдет ли он с этого поля живым. И при этой мысли гнев вернулся к
нему с новой силой, знакомый, пугающий демон, который приходил к нему в бою.
- Побереги дыхание, - хрипло произнес он и бросился в схватку с противником.
Больше не было слов, для слов не хватало места и действительно дыхания, только
быстрый и дробный перезвон клинков, скользящих друг по другу, или более тяжелые и
сильные удары, когда меч встречает блокирующий удар щита, сдержанное рычание двух
мужчин, когда они кружат друг против друга, делая выпады холодным металлом и
выискивая холодными глазами возможность убить противника.
Кузман Аримондский был и правда хорош, им руководила яростная гордость за
свою страну и свою семью, и он поклялся отомстить. Он сражался с грацией и страстью
танцора, и Блэз еще два раза получил раны в предплечье и с задней стороны щиколотки в
первых же трех подходах.
Но и бедро Кузмана было рассечено, и кожаные доспехи не смогли выдержать
рубящий удар по внешней стороне руки ауленсбургским мечом, нанесенный человеком,
также одержимым страстью и яростью.
Блэз не остановился, чтобы оценить, насколько серьезно он ранил противника. Он
нырнул вперед, атакуя с обеих сторон, каждый раз парируя удары с такой силой, что
ответные удары отдавались в локте и плече. Он заметил струйку крови на левом боку
Кузмана и изо всех сил игнорировал боль в собственной ноге, которая плохо слушалась,
когда он опирался на нее. Он знал, что такой удар снизу мог легко его искалечить. Но
этого не произошло. Он все еще держался на ногах, а перед ним был человек,
загораживающий ему путь к... чему?
К множеству разных вещей, из которых его мечта о Горауте была не на последнем
месте. К тому, каким должен быть его дом в глазах всего мира, в глазах Коранноса, в его
собственной душе. Он сказал об этом две ночи назад очень похожими словами королю
Дауфриди Валенсийскому. Его тогда спросили, любит ли он свою страну.
Он ее любил. Любил сердцем, которое ныло, как пальцы старика перед дождем,
болело за Гораут, каким он себе его представлял, за страну, достойную бога, который ее
выбрал, и людей чести. Не за страну коварных интриг, деградировавшего, развратного
короля, людей, лишенных своих земель по трусливому договору, или отвратительных
планов под фальшивым, извращенным покровительством Коранноса, направленных на
уничтожение всего, что лежит к югу от гор.
Одно дело иметь честолюбивые планы на свою родину, мечты большого размаха.
Другое - использовать небесно-голубое одеяние бога, чтобы спрятать затянутый дымом
огненный ад сжигаемых на кострах еретиков, мужчин и женщин - целой страны. Блэз в
детстве видел такие костры. Он никогда не забудет первый из них. Его отец стиснул его
плечо и не позволил ему отвернуться.
Он хорошо знает, что нужно Гальберту, к чему он будет подводить Адемара
Гораутского, когда тот придет на юг. Он знает, как сильна, как богата будет армия
Гораута к тому времени, когда снега весной растают. Он видел эти костры и не допустит
еще одного. Он поклялся в этом самому себе много лет назад, глядя, как погибает старуха
в пламени, с пылающими седыми волосами. И чтобы их остановить, остановить его отца и
короля, ему нужно сначала победить этого аримондца, который сейчас стоит у него на
пути с кривой саблей, уже покрасневшей от крови Блэза.
Самые прославленные трубадуры и наиболее известные жонглеры смотрели
турниры не с общих стоячих мест. Милостью Арианы де Карензу, в знак особого
почтения к ним в Арбонне им выделили павильон неподалеку от ее собственного.
Приглашение сидеть среди гостей в павильоне являлось одним из главных доказательств
ежегодного успеха среди музыкантов, и в эту осень Лиссет впервые нашла свое имя в
списке избранных. Этим она был обязана Алайну, она это знала, его растущей славе, и
уверенности в себе маленького человечка в ту памятную ночь в Тавернеле, когда она
спела его песню королеве Двора Любви и герцогам Талаиру и Миравалю.
И рыжебородому гораутскому корану, который сейчас сражается за свою жизнь на
траве перед ними. Только он, кажется, не простой коран. Особенно после того, как эти два
ярких знамени поднялись над его шатром и голос герольда перекрыл рев толпы. Лиссет
знала со дня летнего солнцестояния, кем был Блэз де Гарсенк, и никому об этом не
сказала. Теперь он открыл свое имя всему миру и сделал даже нечто большее. Человек,
которого она так резко отчитала в "Льенсенне" в прошлом сезоне и за которым потом
проследила до сада Коррезе в ту же ночь, заявил свои права на корону Гораута.
С ощущением полной нереальности Лиссет вспомнила, как пригласила его пойти с
ней в ту ночь в Тавернеле. "В этом городе считается плохой приметой провести
нынешнюю ночь в одиночестве", - сказала она ему. Трудно быть более самонадеянной и
опрометчивой, какой была она. Вероятно, ее мать слегла бы в постель, узнав обо всем
этом. Даже теперь, много месяцев спустя, Лиссет невольно покраснела при этом
воспоминании.
Глядя на два знамени, развевающихся на ветру, она гадала, что он о ней тогда
подумал, о мокрой, растрепанной, сующей нос в чужие дела, нахальной певице, которая
дважды за ночь приставала к нему, а потом взяла под руку на улице и пригласила к себе в
постель. Она вспомнила, что он даже не любит песни. Лиссет, сидя среди друзей в
веселом павильоне, вздрогнула при этой мысли. Никто не заметил. Остальные были
заняты заключением пари на предстоящий бой, делали ставки на смерть человека.
Потом мысли о себе и воспоминания о лете улетучились, так как двое мужчин на
траве обнажили клинки, прямой меч и изогнутую саблю, и стали сближаться. Блэз
нагнулся и швырнул траву и грязь в щит противника, и этого она не поняла, но Аурелиан
без вопросов с ее стороны быстро наклонился к ней и шепотом объяснил ей. Она не
повернулась к нему. Она не в состоянии была оторвать глаз от двух мужчин на траве, хотя
в глубине души ужаснулась, наблюдая за ними. Они говорили друг с другом, но никто не
мог слышать их слов. Она увидела, как аримондец, словно его обожгли сказанные слова,
бросился в атаку. Увидела, как он отбил удары, раз, второй, и у нее перехватило дыхание.
Здесь была смерть. Это не для показухи. Реальность происходящего дошла до нее, и в ту
же секунду она увидела, как кривая сабля неожиданно вонзилась в землю.
И в следующее мгновение, именно тогда, как она позже вспомнит, аримондец
метнул кинжал, рассекший ухо Блэза, который увернулся, затем потекла быстрая,
блестящая струйка крови, - Лиссет Везетская осознала с холодным отчаянием, что
потеряла свое сердце. Оно улетело без ее ведома, словно птица зимой улетела на север
совсем не туда, куда следует, где ее не ждет ни блаженство, ни
...Закладка в соц.сетях
