Жанр: Фантастика
Песнь для арбонны
... если знает, трогает
ли ее это. Он уже давно не думал о таких вещах.
- Мы не пойдем опять по этому пути, - сурово произнесла Синь. - Этот человек
- не просто коран из Гораута. Он - сын Гальберта де Гарсенка, и если у нас есть хоть
какая-то надежда вызвать раскол в Горауте, то она в этом человеке. Если он нас предаст, я
перед смертью признаю, что ты был прав. Этого достаточно, Робан? Это тебя устроит?
Канцлер с трудом сглотнул. Он всегда так себя чувствовал, когда она набрасывалась
на него. Когда он был моложе, то иногда даже плакал за закрытыми дверями своих
апартаментов после разговора с ней. Теперь он уже этого не делал, но иногда ему
хотелось. Ужасное признание, подумал канцлер, для человека его возраста и положения.
Он спросил себя, если бы она знала о его головных болях, проявила бы она больше
сочувствия, может быть, немного доброты? Если бы он ей о них сказал.
Синь не могла припомнить, чтобы Робан когда-либо был таким утомительно
упрямым при жизни Гибора. Но, с другой стороны, тогда ей не приходилось так часто
иметь с ним дело; он был просто умелым администратором на заднем плане, а Гибор был
не из тех правителей, советники которых могли настаивать на своем несогласии. Похоже,
она слишком зависит от Робана; возможно, он чувствует, что она слаба и нуждается в том,
чтобы теперь он стал сильнее. Она не знала наверняка, она не слишком много размышляла
об этом. Он был рядом, он всегда был рядом, и она знала, что ему можно доверять, что
порученное ему дело будет сделано хорошо, если это вообще возможно. Сегодня он
выглядел слегка раскрасневшимся, и под глазами у него появились круги. У нее
мелькнула мысль поинтересоваться, когда она смотрела, как он привычным жестом
разглаживает грудь своего безупречного дублета, не перегружен ли он работой -
обычная судьба ответственных мужчин.
Собственного говоря, она и сама не чувствовала себя особенно сильной в данный
момент, но никто не должен был это видеть или догадываться об этом, даже Робан, даже
Валери.
- Вызови Борсиарда д'Андория в Люссан, - приказала она канцлеру. - Я дам ему
аудиенцию здесь. Я не стану прогонять его указом или декретом. Он услышит это от меня
в моем замке.
Это и произошло позднее в тот же день. Борсиард ворвался в зал приемов в
страшном гневе и продемонстрировал крайне неприятные манеры. Он требовал
осуждения и смерти Бертрана де Талаира за убийство трех сеньоров Андории. Он
действительно считал, что она с ним согласится, поняла Синь. Он рассматривал ее как
женщину, женщину, которую он может запугать своей яростью и заставить сделать то,
чего он хочет.
Осознав это, она почувствовала холодный гнев, необходимый ей для того, чтобы
обуздать портезийца. И ей это удалось. В прошлом она справлялась с мужчинами
покрепче его. Как только она начала говорить, медленно и ее отмеренные слова, подобно
камням, начали падать в тишине зала, вся бравада Борсиарда куда-то испарилась.
- Забери своих людей и товары и уезжай, - сказала она, обращаясь к нему с
древнего трона правителей Арбонны. - Тебе не разрешат торговать и заключать сделки
на ярмарке, законы которой ты так возмутительно нарушил. Люди, которых убили,
должным образом наказаны герцогом Талаирским, который в данном случае действовал
от нашего имени, как и все сеньоры Арбонны. В чем бы ни заключалась твоя вражда с
Блэзом де Гарсенком Гораутским - а она нас ничуть не интересует, - дороги, ведущие
на Люссанскую ярмарку не место, чтобы разбираться с ней. Вот это нас действительно
интересует. Тебя не тронут, когда ты покинешь Арбонну. Мы даже выделим отряд наших
людей, которые проводят тебя до границы с Портеццой... а может быть, ты пожелаешь
отправиться куда-нибудь в другое место?
Этому ее научил Гибор; самой поднимать вопрос, отбирать инициативу у другого. И
словно по подсказке смуглое красивое лицо Борсиарда д'Андория исказила злобная
гримаса.
- Действительно, пожелаю, - ответил он. - Есть дела, которыми мне надо
заняться в Горауте. Отсюда я поеду на север.
- Мы не сомневаемся, что тебя охотно примут при дворе короля Адемара, -
хладнокровно произнесла Синь. Ни один мужчина не выбьет ее из колеи, каким бы
богатым он ни был, чего бы ни опасался Робан. Он слишком предсказуем. Интересно, как
долго продлится его брак. Она позволила себе улыбнуться; она знала, как превратить
улыбку в оружие при необходимости. - Мы лишь надеемся, что госпоже твоей супруге
не покажется в Горауте холодно и скучно, когда зима придет на север, - тихо сказала
она. - Если она предпочтет уехать домой, мы будем рады предложить ей провожатых.
Мы даже, - будто эта мысль только что пришла ей в голову, - были бы рады, если бы
она осталась у нас при дворе, если ты согласишься уехать на север без нее. Мы уверены,
что нашли бы способы развлечь ее. Было бы несправедливо лишать даму удовольствия
посетить ярмарку из-за проступка супруга. Мы в Арбонне так не поступаем.
В ту же ночь, лежа в постели, она гадала, не предстоит ли ей пожалеть о том, что она
рассердилась и результатом стало это последнее приглашение. Присутствие Люсианны
Делонги - почти невозможно думать о ней под другой фамилией, несмотря на ее
замужества, - в Барбентайне и Люссане в этом месяце могло стать причиной многих
неловких ситуаций. С другой стороны, если бы эта женщина захотела остаться на
ярмарке, она могла бы просто присоединиться к людям своего отца. Это приглашение
выглядело попыткой проконтролировать то, чему и так невозможно помешать. Синь
надеялась, что его так и воспримут в любом случае. И ей лично было любопытно еще раз
встретиться с этой женщиной. В последний раз Люсиана Делонги была в Барбентайне
шесть или семь лет назад, перед первой свадьбой. Ее отец представил ее графу и графине.
Она был умна, как все члены ее семьи, уже тогда красива, наблюдательна, очень молода.
За эти годы с ней, очевидно, многое произошло.
"Может быть, интересно увидеть, что именно. Но позднее", - подумала Синь. В
данный момент ей никого не хотелось видеть. Она рано отправилась спать, предоставив
Робану и смотрителям ярмарки проследить за выполнением ее приказов в отношении
Андории. Она сомневалась, что возникнут сложности; у Борсиарда было слишком мало
коранов, они находились далеко от дома, и мало вероятно, что он поставит себя в
неловкое положение, заставляя с шумом насильственно выдворить его из Люссана.
Однако вполне вероятно, что он отправится на север, в Гораут, как мрачно предсказывал
Робан. В подобных вещах канцлер обычно оказывался прав. Труднее догадаться, что
Борсиард будет там делать. Но последствия ясны всем: без Андории у Арбонны станет
одним источником финансирования и одним союзником меньше; если война все-таки
начнется, и возможно, одним войском противника на поле боя больше, если Горауту оно
потребуется.
Синь вздохнула в темноте своей спальни. Она понимала, что Бертран поступил
правильно, что он облегчил ей задачу, взяв на себя это бремя. Ей бы только хотелось... ей
бы только хотелось, чтобы он не попадал всегда в такое положение, когда его правильные
поступки приносят им всем столько неприятностей.
Но сейчас ей хотелось лишь одного - отдохнуть. Иногда бремя ее забот
становились легче, по ночам, в объятиях сна. Ей не всегда легко было добраться до них,
но когда удавалось, то сны ее почти всегда были благостными, утешающими. Она гуляла
по садам замка или вместе с Гибором, снова молодым, на том лугу, который любила, под
акведуком Древних неподалеку от Карензу. Иногда с ними гуляли их четверо детей:
умница Беатриса с блестящими волосами, мальчики - Гибор, нетерпеливый и склонный
к приключениям, Пирс, осторожный, держащийся немного в стороне, - и еще Аэлис,
идущая вслед за ними по зеленой-зеленой траве. Аэлис в материнских снах всегда
выглядела старше остальных, хотя была самым младшим ребенком. Она являлась во сне
такой, какой была в год свой смерти, расцветающей поздней, яркой красотой.
В ту ночь Синь тянулась ко сну, как женщина тянется к последнему в своей жизни
нежному возлюбленному. Дневные тревоги еще навалятся на нее утром, и новые заботы
присоединятся к ним, новые опасности с севера... Сегодня она жаждала снов.
Но в них ей было отказано.
Стук в наружную дверь ее покоев прозвучал так тихо, что она даже не услышала бы
его, если бы действительно спала. Одна из девушек в прихожей, однако, его услышала.
Бриссо, старшая из двоих, в тревоге остановилась на пороге спальни Синь, похожая на
призрак в белой ночной сорочке.
- Посмотри, кто это, - сказала графиня, хотя в такой час это мог быть только один
человек.
Робан ждал в соседней комнате, пока она накинет халат. Она вышла к нему; она не
любила принимать мужчин или заниматься государственными делами в спальне. Он все
еще не снял дублет, в котором был раньше. Синь поняла, испытав некоторый шок, что он
даже еще не ложился. Было очень поздно, и канцлер плохо выглядел. Щеки у него
ввалились, а при свете свечей, которые поспешно зажигали девушки, глаза выглядели
глубоко запавшими. Он кажется старше своих лет, внезапно подумала она: он износился
на службе у них, у нее и Гибора. Интересно, подумала она, считает ли он, что стоило
платить такую цену за свои труды. Она впервые спросила себя, что он в действительности
думает о них обоих. Или о ней самой. Гибор мертв; о мертвых думают только хорошее.
Она осознала, что не знает мнения о себе своего канцлера. Легкомысленная, решила она;
вероятно, он пришел к выводу, что она легкомысленная и импульсивная и нуждается в
крепкой руке наставника. Это могло быть ответом на вопрос, заданный ею себе еще днем:
почему он так настаивает на своем мнении в последнее время. Но он и правда выглядит
неважно.
- Сядь, - предложила она. - Прежде чем начнешь, сядь. Бриссо, бутылку сидра
для канцлера.
Она думала, что Робан откажется от стула, но он сел; это лишь усилило ее
беспокойство. Заставляя себя быть терпеливой, она ждала, сидя напротив него, пока
принесли сидр и поставили на стол. Потом она снова ждала, пока он выпьет.
- Рассказывай, - наконец произнесла она.
- Госпожа, в начале ночи мне принесли записку из храма Риан в городе, - сказал
он странно слабым голосом. - Подразумевается, что ее написало некое лицо, которого не
могло быть в Люссане; оно просит у тебя аудиенции и... и убежища.
- И что?
- Поэтому я отправился в город сам, посмотреть, действительно ли это настоящее
послание. Боюсь, оно настоящее, госпожа. И боюсь, мы стоим перед лицом еще более
серьезного кризиса, по сравнению с которым дело Андории кажется пустяком.
- Кто это? Кто в городе?
- Уже не в городе. У меня не было выбора, госпожа, мне пришлось привезти ее в
замок, пока никто не узнал, что она здесь и что происходит. - Канцлер прерывисто
вздохнул. - Графиня, по-видимому, госпожа Розала де Гарсенк из Гораута оставила
своего супруга герцога без его ведома. Она ищет у нас убежища. Сейчас она в
Барбентайне, и, госпожа, хотя я не эксперт в этих делах, мне кажется, у нее вот-вот
начнутся роды, может быть, уже начались в этот самый момент.
Кадар де Саварик, которому с таким вызовом дали имя отца его матери и фамилию
семьи, пришел в этот мир в замке Барбентайн незадолго до рассвета в ту же ночь.
Он преждевременно появился на свет из-за трудного путешествия его матери через
горы в Арбонну. Но тем не менее он родился крепким и розовым и издал громкий крик,
который его измученной матери показался торжествующим, когда жрицы Риан, поспешно
вызванные в замок, вытянули его из ее лона и перерезали пуповину.
Они совершили обряд омовения в молоке, согретом на огне, как подобает поступать
с младенцем знатного рода, и старшая из двух жриц ловко запеленала его в голубой шелк
перед тем, как передать графине Арбоннской. Та находилась в этой комнате все долгие
часы, пока Розала рожала. Синь де Барбентайн, седовласая, с тонкими голубыми венами
на бледной, без малейшего изъяна коже, держала на руках младенца и смотрела на него с
выражением, которое было не совсем понятно Розале, но которое тем не менее вернуло ей
спокойствие и уверенность. Через несколько мгновений Синь подошла к кровати и
бережно положила новорожденного на руки его матери.
Розала не ожидала бережного отношения. Она не знала, чего ожидать. Только
поняла, когда Гальберт де Гарсенк ускакал от нее неделю назад, что она отправится на юг,
если сможет туда добраться. Дальше этого она не имела ясных планов.
Поездка на ярмарку в Люссан дала ей шанс. Гарсенк стоял недалеко от главной
дороги, которая поднималась к горному перевалу, и каждый день Розана видела
небольшие отряды коранов и торговцев, проходящих мимо их земель. Они часто
останавливались помолиться в часовне, или заглянуть по делам в замок, или в деревню
ниже по склону.
Через два дня после визита свекра Розала написала мужу записку, в которой
сообщила, что отправляется на север в поместье своей семьи, чтобы там ждать рождения
ребенка. Она видела сон, солгала Розала, ужасный кошмар, предупреждение. Слишком
много младенцев и женщин умерло во время родов в замке Гарсенк, писала она Ранальду.
Она боится за ребенка. Ей будет спокойнее дома, в Саварике. Она надеется, что он ее
поймет. Надеется, что он приедет к ней туда, когда позволят государственные дела. И
подписалась своим именем.
Она покинула замок никем не замеченная через задние ворота в ту же ночь. Ее
любимый конь стоял в конюшне коранов за стенами, чтобы его можно было прогуливать,
пока она не в состоянии ездить верхом. В конюшне не оказалось сторожей - у кого
хватит безрассудства навлечь на себя гнев Гарсенков, приблизившись к их лошадям? Она
неуклюже взгромоздилась в седло и уехала, сидя боком в седле, при свете двух лун.
Ландшафт ночью выглядел одновременно прекрасным и пугающим, ребенок был
крупным и тяжелым у нее в животе. У нее еле теплилась надежда, слабая, как свет звезд
рядом с яркой Бидонной, добраться до места назначения.
Та ночь была единственной, когда она еще могла ехать на коне. Нехотя, с подлинной
грустью она оставила коня у маленькой деревушки перед рассветом и пошла пешком
назад, к дороге. На восходе солнца, медленно шагая, голодная и очень уставшая, она
подошла к лагерю каких-то странствующих артистов. Две женщины купались в речке,
когда она приблизилась к ним. Они заахали, увидев ее состояние. Она назвалась первым
пришедшим ей в голову именем и сказала им, что направляется в Арбонну в поисках
помощи во время родов. Два новорожденных уже умерло при рождении, солгала она,
завела руку назад и сделала знак, отводящий беду. Она готова сделать все, что угодно,
чтобы спасти этого ребенка, сказала она.
Последнее было правдой. Чистой правдой.
Женщины тоже сделали знак, отводящий беду, когда она им намекнула, что готова
прибегнуть к помощи магии, но радушно пригласили ее в свою компанию,
направлявшуюся на юг. Розала ехала через горы в раскачивающемся тряском фургоне
вместе с двумя вороватыми серыми обезьянами, говорящей птицей с северных болот,
гадюкой в корзинке и словоохотливым дрессировщиком животных со странными синими
зубами. Яд, объяснил он, его укусила эта самая гадюка перед тем, как ее лишили зубов.
Он кормил ее мышами и маленькими ящерками, которых сам ловил. Каждый раз, когда
колесо фургона попадало в дорожную колею, а их было много, пока они ехали через
перевал, Розала с тревогой бросала взгляд на корзинку, чтобы убедиться, что запор цел.
Медведь и горный кот, слава богу, ехали в другом фургоне, позади них.
Она старалась говорить как можно меньше, чтобы не демонстрировать свой акцент,
который мог ее выдать. Это было не так уж трудно с Отоном в фургоне: он был из тех
мужчин, которые зачахли бы, если бы лишились голоса. Он был добр к ней, приносил суп
и хлеб от общего костра в обед. Она привыкла к монотонному журчанию его голоса и
бесконечно повторяющимся историям о прошлых путешествиях за те три неспешных дня,
которые им понадобились, чтобы добраться из Гораута через вершину перевала и
спуститься в Арбонну. Ей начало казаться, что она всегда жила вместе с этими людьми,
ехала в этом фургоне, что замок Гарсенк был сном, местом из жизни другой женщины.
На четвертое утро Розала приподняла клапан фургона и вышла наружу как раз в тот
момент, когда солнце вставало над холмами на востоке. Она посмотрела на юг, на
совершенно не знакомый ей ландшафт и увидела реку, ярко-синюю в утреннем свете,
медленно текущую рядом с дорогой. Вдалеке сверкали едва различимые на фоне
солнечного сияния башни.
- Это Барбентайн, - со знающим видом объяснил Отон позади нее. Она бросила
взгляд через плечо и выдавила слабую улыбку. Он почесался в нескольких неделикатных
местах, потянулся и застонал. - Это самый красивый замок, который я видел в жизни.
Думаю, мы приедем туда сегодня к вечеру. Еще недавно там жил граф - ты о нем, может,
слыхала - Гибор Третий, или, может, он был Четвертый. Громадный мужик, высокий,
как дерево, в бою отчаянный... и в любви, как все они здесь, внизу. - Он похотливо
захихикал, показывая синие зубы. - Все равно он был самым красивым мужчиной,
которого я встречал. Его вдова теперь правит. Мне о ней почти ничего не известно.
Говорят, она была хорошенькая, но сейчас она уже старая. - Отон зевнул, потом
сплюнул в траву. - Мы все стареем, - произнес он и зашагал прочь, почесываясь, чтобы
сделать утренние дела в кустах. Одна из обезьян пошла за ним.
Розала положила ладонь на живот и посмотрела вдоль яркой извилистой линии реки
на юг. На скалах над ними росли кипарисы и сосны такой породы, какой она прежде не
встречала. На террасах к западу от дороги раскинулись прославленные оливковые рощи
Арбонны.
Она несколько мгновений любовалась ими, затем снова повернулась и посмотрела
на далекие, сверкающие башни замка, где сейчас правила вдова Гибора Четвертого.
"Женись на этой суке", - посоветовал ее муж Адемару Гораутскому не так давно. Отец
Розалы однажды сказал, что в свое время графиня Арбоннская была самой прекрасной
женщиной на свете. По крайней мере в этом его мнение совпадало с мнением
дрессировщика Отона.
Розале не нужна была красота графини. Только доброта и определенное мужество,
которое, как она понимала, подвергнется большому испытанию при ее появлении. Она
теперь уже достаточно разбиралась в положении дел и не могла не знать, что означает ее
прибытие в Барбентайн, ведь она носила возможного наследника Гарсенка - или
преемника верховного старейшины Коранноса в Горауте. Но она искренне не видела
другого выхода, кроме того чтобы отдать ребенка. А этот выход исключался.
Позже в тот же день, когда солнце высоко стояло в ясном сверкающем осеннем небе,
она почувствовала первые схватки. Она скрывала их как могла, но в конце концов даже
Отон заметил, и его нескончаемый поток слов постепенно иссяк. Он послал за
женщинами, и они устроили ее поудобнее, насколько могли. Но им еще было далеко до
Люссана. Фактически было уже за полночь к тому времени, как они высадили ее у храма
Риан.
Это здоровый, складный малыш, думала Синь, удивленная тем, какое удовольствие
ей доставляло держать его на руках. Учитывая все обстоятельства, ей не следовало
испытывать других чувств, кроме глубочайшей тревоги за свой народ. Этот младенец и
его мать представляли собой угрозу в чистом виде, они могли легко стать для Гораута
предлогом начать войну. В соседней комнате Робан ходил взад-вперед, словно
нетерпеливый отец, ожидающий наследника, но Синь знала, что причина его
беспокойства совсем в другом. Он почти наверняка надеялся, что ребенок Розалы де
Гарсенк окажется девочкой. Гораздо меньше шансов, что коранов Гораута натравят на них
из-за девочки.
Но им не повезло. Явно и Риан, и Короннас оба приложили руку к
разворачивающимся здесь событиям, а когда бог и богиня работают вместе, говорит
старая пословица, людям остается только опуститься на колени и склонить голову. Синь,
склонив голову, улыбнулась сверху младенцу, завернутому в пеленки голубого цвета, как
и положено аристократу, и отнесла его к матери. Розала де Гарсенк при свечах выглядела
очень бледной, а ее голубые глаза казались огромными на вытянувшемся лице, но
выражение этих глаз было таким же решительным и бесстрашным, как и на протяжении
всей ночи. Синь восхищалась ею. Она выслушала ее историю в темноте ночи,
рассказанную урывками, между родовыми схватками: причину этого побега, мольбу о
предоставлении убежища.
В такой просьбе она не могла отказать; даже Робан, надо отдать ему должное, привез
эту женщину в Барбентайн. Вероятно, он будет отрицать это утром, но Синь была почти
уверена, что ее канцлера тоже тронула история Розалы. Нечто большее, чем прагматизм,
заставило его привести эту женщину в замок. Она поняла, что гордится им.
Она также сознавала, что это сочувствие, эта уступка человеческому порыву может
их всех уничтожить. Розала, совершенно очевидно, тоже это понимала. В долгую ночь
родов, хотя ее речь была почти бессвязной из-за боли, эта женщина тем не менее
обнаружила большой ум. Ее мужество также было очевидным. Требуется смелость и коечто
еще, чтобы сопротивляться Гальберту де Гарсенку так, как сопротивлялась эта
женщина.
- Твой ребенок здесь, госпожа, - мягко произнесла Синь у постели положенные
слова. - Доставит ли матери удовольствие дать ему имя?
- Кадар, - ответила Розала, повысив голос, чтобы первые звуки имени ясно
услышал мир, в который вошел ребенок. - Его имя - Кадар де Саварик. - Она
протянула руки, и Синь положила в них ребенка.
В этом был новый вызов, как поняла графиня, почти провокация. Она была рада, что
Робан этого не слышит; канцлеру хватит ударов для одного дня. Она сама чувствовала
себя старой и измученной под грузом этой ночи и всех прожитых лет. Время музыки и
смеха здесь, в Барбентайне, казалось бесконечно далеким, сном, фантазией трубадура, а
не частью ее собственной жизни.
- У него есть отец. - Она чувствовала, что должна это сказать. - Ты
предпочитаешь отстранить его? Что, если его отец захочет признать сына, несмотря ни на
что, предложить защиту? Не станет ли это имя для него преградой?
Эта женщина очень устала, и несправедливо так обременять ее, но это необходимо,
пока имя не вышло за пределы этой комнаты. Розала посмотрела вверх своими ясными,
голубыми глазами северянки и ответила:
- Если его отец решит прийти за ним и охранять его, я подумаю об этом еще раз. -
В ее голосе прозвучала какая-то интонация, ударение на одном слове, и они пробудили в
Синь новую тревогу, словно музыкальная нота, не вполне уловимая на слух, ощутимая, но
не слышная.
Розала сказала:
- Ему понадобятся мужчина и женщина, которые защитили бы его перед богом и
перед богиней тоже, если у вас в Арбонне существует такой ритуал.
- Существует. Заступники Риан и Коранноса. Мы здесь почитаем обоих, думаю,
тебе это известно.
- Известно. Вы окажете честь моему сыну и мне и станете заступницей для Кадара?
Или я прошу слишком много?
Это действительно было слишком много с многих точек зрения. Все опасности,
которые этот ребенок навлекал на Арбонну, удваивались, если сама графиня будет так
тесно с ним связана. Робан покраснел бы, так сильно он был бы возмущен.
- Я согласна, - ответила Синь, искренне растроганная, глядя на младенца. Она
никогда не видела своего собственного внука, рожденного и потерянного зимней ночью
много лет назад. Потерянного или мертвого, никто этого не знает, кроме Уртэ де
Мираваля, а он не собирается рассказывать. Он никогда не расскажет. Время,
воспоминания и потери, казалось, переплелись сегодня ночью, и все вызывало печаль.
Она смотрела на светловолосую женщину и думала об Аэлис.
- Это ты окажешь мне честь.
Розала откинула одеяло и приложила младенца к груди. Слепо, повинуясь самому
первому инстинкту из всех, он начал сосать. Синь почувствовала, что вот-вот расплачется.
Это из-за бессонной ночи, сурово сказала она себе, но понимала, что это не так.
- А второй заступник? - спросила она. - Ты здесь знаешь кого-нибудь, кого
хотела бы попросить?
В истории каждого человека, мужчины, женщины, ребенка, бывает следующий этап,
точка, в которой то новое, что происходит, формирует то, что неотвратимо последует
дальше. И именно такой момент наступил, когда Розала подняла взгляд, разметав по
подушке светлые, влажные, растрепанные волосы, держа у груди сына, и сказала графине
Арбоннской:
- Есть один человек, хотя, возможно, это еще одна самонадеянная просьба. Мой
отец говорил, что, помимо всего прочего, он храбрый и честный человек, и, простите
меня, я знаю, что он враг Гальберта де Гарсенка. Возможно, это не самая чистая причина,
чтобы назвать его заступником в глазах Коранноса и Риан, но именно поэтому мой сын
сейчас нуждается в заступнике. Герцог Талаирский находится в Люссане? Он сделает это
для нас, как вы считаете?
Тут Синь в самом деле заплакала, а немного погодя, испугав саму себя, беспомощно
рассмеялась сквозь слезы.
- Он здесь. И если я его попрошу, думаю, он согласится, - ответила она. В этой
истории было уже так много переплетенных воспоминаний, так много отзвуков прошлого,
а теперь появился еще один, так как Бертран тоже стал одним из ее участников.
Она взглянула в окно: первый намек на серый свет появился в небе на востоке. Тут
ей кое-что пришло в голову, слишком поздно, еще одна нить в этой темной, сотканной
временем ткани.
- Ты ведь знаешь, что брат твоего мужа находится у герцога Талаирского?
И тут она заметила, так как всю жизнь была наблюдательной, две вещи. Во-первых,
эта женщина действительно об этом не знала и, во-вторых, это имеет для нее большое
значение. Прежняя тревога Синь, подобно диссонансу с почти услышанной музыкой,
вернулась к ней. У нее вдруг возник вопрос, несколько вопросов, но сейчас не время их
задавать, и возможно, такое время никогда не наступит. Ей вдруг очень захотелось
увидеть Беатрису. Жаль, что ее дочь не приехала в этом году на север на ярмарку, а
решила остаться на острове Риан.
Розала де Гарсенк сказала, осторожно подбирая слова:
- Я пока не хотела бы видеть его. Не хотела бы, чтобы он знал, что я здесь. Это
возможно?
-
...Закладка в соц.сетях
