Жанр: Фантастика
Гобелены Фьонавара 2. Блуждающий огонь
...о совершенно ему не подходило - а потому и вывело ее из равновесия, - так это
его интонации: он не просто сказал ей это слово, но ПОПРОСИЛ, причем на редкость смиренно
попросил, и посмотрел на нее УМОЛЯЮЩЕ, ожидая ответа. Она настолько растерялась, что
понятия не имела теперь, что сказали ему ее глаза и - что было бы куда хуже - не выдали ли
они ее истинных чувств к нему.
Через некоторое время ее отец поднялся - и то же самое на расстоянии примерно
половины зала от него мгновенно сделал Башрай. Еще бы, капитан стражи, даже в Майдаладан
помнит о своих обязанностях! Башрай сопроводил Верховного правителя Катала и принцессу
Шарру в Храм, и в дверях Шальхассан, грациозно махнув рукой, с какой-то не слишком
естественной улыбкой отпустил свою стражу на ночь.
Здесь у нее не было собственной служанки; Джаэль, правда, велела одной из жриц
прислуживать ей, и, войдя в комнату, Шарра увидела, как эта женщина перестилает ее постель
при свете луны, заглядывавшей в окно. Жрица была уже в плаще и даже капюшон на голову
накинула, явно собираясь выйти на улицу. И Шарра легко могла догадаться, с какой целью.
- Что, скоро прозвонят колокола? - спросила она.
- Очень скоро, госпожа моя, - прошептала серая жрица, и Шарра услышала странное
напряжение в ее приглушенном голосе. Это тоже взволновало ее.
Она присела на один из стульев и стала играть с камешком в подвеске - единственным
украшением, которое она оставила на себе, оказавшись в Храме. Быстрыми, почти
нетерпеливыми движениями жрица покончила с ее постелью и спросила:
- Что-нибудь еще, госпожа моя? Потому что, если тебе ничего не надо... прошу
прощения, госпожа, но... но это ведь только сегодня, раз в году... - Голос у нее задрожал.
- Ступай, - милостиво отпустила ее Шарра. - Мне больше ничего не нужно, и я
прекрасно обойдусь сама. Вот только... открой у меня окно, прежде чем уйдешь.
- Окно? - Жрица с трудом подавила растерянность. - О, госпожа! Нет! Только не это!
Разве можно открывать окно в твоих покоях? Ты ведь должна понимать, что это самая дикая
ночь в году, и были известны случаи, когда эти деревенские...
Она заставила ее замолчать, одарив самым властным из своих взглядов. Впрочем, очень
трудно оказалось подавить сопротивление этой служительницы Даны из Гуин Истрат, с ног до
головы закутанной в плащ.
- Я не думаю, чтобы кто-то из деревенских осмелился забраться сюда, - сказала
Шарра. - А я привыкла спать с открытым окном даже зимой! - И она очень решительно
повернулась спиной к жрице и принялась расстегивать цепочку на шее. Руки у нее не дрожали,
но сердце бешено билось, ибо она отлично понимала смысл своего поступка.
Если она засмеется или станет надо мной подшучивать, я закричу во весь голос, решила
Шарра. И пусть тогда сама расхлебывает последствия!
Она услышала, как щелкнула пружина отворяемого окна, и в комнату ворвался холодный
ветер.
В Храме зазвенели колокола, и жрица у нее за спиной судорожно вздохнула.
- Все, спасибо, можешь идти, - сказала Шарра, кладя цепочку с подвеской на стол. -
Это ведь вам знак подают, верно?
- Верно. Но более точным знаком было отворенное окно, - раздался рядом с ней голос
Дьярмуда.
Она взмахнула кинжалом еще до того, как успела обернуться.
Он, уже сбросив капюшон, смотрел на нее совершенно спокойно.
- Напомни, чтобы я когда-нибудь рассказал тебе о другом случае, когда я проделал
примерно тот же трюк с переодеванием. Это весьма любопытная история. А ты заметила, -
спросил он, явно надеясь вовлечь ее в разговор, - какие высокие здесь жрицы? Мне очень
повезло...
- Ты что, хочешь, чтобы я тебя окончательно возненавидела? - Ее гневный взгляд
пронзил его не хуже клинка.
Он помолчал, точно обдумывая ее слова.
- Ни в коем случае! - сказал он наконец, но тон был по-прежнему легкомысленным. -
Видишь ли, сюда мужчине пробраться практически невозможно, да мне и не хотелось никому
доверяться. Как же иначе я мог бы пройти к тебе один?
- А почему ты решил, что тебе можно пройти? Сколько все же самонадеянности...
- Шарра! Не надо так сердиться. И ничего я не решал. Если бы ты не потребовала
открыть окно, я бы просто ушел, как только зазвонили колокола.
- Я... - Она умолкла. Сказать ей было нечего.
- Если я попрошу тебя о небольшом одолжении, ты сделаешь это для меня? - Он сделал
шаг к ней, и она инстинктивно подняла руку с кинжалом. Заметив это, он впервые за все время
улыбнулся. - Да, - сказал он, - я как раз об этом: можешь меня поранить. По некоторым
очевидным причинам я не приносил в жертву собственную кровь, когда входил сюда. Но все же
не хотелось бы обижать Дану и находиться здесь во время Майдаладана без соблюдения
здешних правил. Если уж Дана способна воздействовать на меня так, как она это делает
сегодня, то она, безусловно, заслуживает жертвы. Вон там, возле тебя, есть чаша.
И закатав рукав верхней одежды и голубой рубахи из тонкого полотна, Дьярмуд протянул
к Шарре обнаженную руку.
- Я же не жрица! - возмутилась она. - Сегодня ночью, как мне кажется, любая
женщина становится жрицей. Сделай это для меня, Шарра, прошу тебя.
Так случилось, что ее кинжал во второй раз вонзился в его плоть. Когда она провела
острием клинка по его запястью, сразу полосой выступила алая кровь, и она подставила чашу.
А потом он вытащил из кармана носовой платок из серешских кружев и, не говоря ни слова,
передал его ей. Собрав несколько капель жертвенной крови, она поставила чашу, положила нож
и быстро перевязала ему руку.
- Теперь уже дважды, - прошептал он, вторя ее собственным мыслям. - А будет ли
третий?
- Ты же сам напрашиваешься!
Странно, но после этих слов он, словно задумавшись, отошел к окну. Ее комната была на
восточной стороне Храма, и в окно светила огромная луна. А кроме того, вдруг поняла Шарра,
окно находится очень высоко, поскольку Храм стоит на утесе и его стены как бы являются
продолжением отвесных скал. Дьярмуд взялся руками за раму окна и выглянул наружу. Она
молча присела на единственный стул возле своей постели. Наконец Дьярмуд заговорил, и голос
его звучал по-прежнему очень тихо, но в нем уже не слышалось былого легкомыслия.
- Меня нужно воспринимать таким, какой я есть, Шарра. Я никогда не смогу...
передвигаться черепашьим шагом! - Он посмотрел на нее. - Иначе я был бы сейчас
Верховным правителем Бреннина, а Айлерон был бы мертв. Ты же была там.
Да, она была там. И это был его выбор; и ни один из тех, что присутствовали в тот день в
Большом зале дворца, не сумеет забыть этот день. Шарра продолжала молчать, скромно сложив
руки на коленях.
- Когда ты спрыгнула с галереи, - сказал Дьярмуд, - мне показалось, что это какая-то
хищная птица упала с небес на свою добычу. А ночью, когда ты облила меня водой за то, что я
нахально полез к вам в окно, мне показалось иное: женщина, которая отлично умеет играть в
любовные игры. Однако и ту, и другую твою ипостась я увидел снова в Парас Дервале пять
дней назад, - Шарра, я пришел сюда совсем не для того, чтобы просто переспать с тобой.
Не веря его словам, она невольно рассмеялась.
Он, оказывается, давно отвернулся от окна и смотрел прямо на нее. Лицо его было залито
лунным светом.
- Это правда. Вчера я вдруг понял, что мне неприятна страсть, пробуждаемая
Майдаладаном. Я предпочитаю действовать по собственному желанию. И твою страсть я тоже
хотел бы разжечь сам. Повторяю: я пришел не для того, чтобы переспать с тобой; я всего лишь
хотел сказать то, что ты только что услышала.
Она до боли стиснула руки. Но все же не удержалась и поддразнила его, и голос ее звучал
довольно холодно.
- Если это правда, - сказала она, - то, я полагаю, прошлой весной ты явился в Лараи
Ригал исключительно для того, чтобы полюбоваться нашими садами, верно?
Он не пошевелился, но голос его, казалось, сам приблизился к ней, каким-то невероятным
образом зазвучал совсем рядом. И звучал он чуточку хрипловато.
- Тогда я хотел полюбоваться только одним цветком, - сказал Дьярмуд. - И нашел в
ваших садах куда больше, чем надеялся найти.
Ей следовало бы хоть что-то сказать, бросить ему в лицо одну из его же собственных
язвительных шуточек, но во рту почему-то пересохло, и говорить она оказалась не в состоянии.
А он уже и сам двинулся к ней, приблизившись всего на полшага, но тут же оказался в
темноте, выйдя из полосы света. Пытаясь разглядеть его лицо, Шарра снова услышала его голос
- теперь он уже тщательно - и совершенно тщетно! - скрывал охватившее его волнение:
- Принцесса, сейчас настали тяжелые времена, и у этой войны свои законы; она может
означать, что наступает конец нашему миру, всему тому, что мы знали и любили. Но, несмотря
на это, я с твоего позволения хотел бы посвататься к тебе так, как того требует обычай, как
подобает свататься принцу Бреннина к принцессе Катала, и завтра же я скажу твоему отцу то,
что говорю сегодня тебе.
Он помолчал. Шарре вдруг показалось, что ее комната вся пронизана лунным светом, и ей
на миг стало страшно; она задрожала всем телом и снова услышала его голос.
- Шарра, - сказал он, - В ТВОИХ ГЛАЗАХ ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ!
Сколько мужчин делали ей предложение, произнося эту традиционную формулу любви!
Сколько мужчин - но ни один никогда не мог заставить ее плакать. Она хотела встать, но не
верила собственным ногам. Он все еще был на некотором расстоянии от нее. Согласно обычаю
- так он сказал. Станет говорить с ее отцом утром. И она, безусловно, слышала волнение в его
голосе...
И снова услышала это волнение в каждом его слове, ибо он снова заговорил:
- Если я неприятно удивил тебя, то прошу за это прощения. Этого я совсем не хотел. А
теперь я уйду. И не стану говорить с Шальхассаном до тех пор, пока ты сама мне не позволишь.
Он уже двинулся к двери. И тут она... Но он же не мог видеть ее лица! Сидела-то она в
тени и все время молчала...
Она не только вскочила, но и, выталкивая слова из заплетающихся уст, попыталась
справиться с мучительной волной любви и страсти, охватившей ее всю, так что голос ее звучал
смущенно, но где-то в глубине все же таился смех:
- Ну скажи, к чему вся эта игра? И зачем притворяться, что Майдаладан здесь ни при
чем? Чтобы окончательно запутаться, да так и не понять, куда способны занести нас
собственные непристойные мысли и желания?
Он резко повернулся к ней, издав горлом какой-то странный звук.
Она сделала шаг в сторону, к свету, чтобы он мог видеть ее лицо, и сказала, глядя ему
прямо в глаза:
- Ну скажи на милость, разве я могла бы когда-нибудь полюбить кого-то еще?
И он мгновенно оказался рядом, и его губы уже осушали ее слезы, целовали ее уста, и
полная луна Майдаладана светила над ними, осыпая их дождем своих белых лучей, разгоняя
царившую вокруг тьму и заставляя их забыть о том, сколько тьмы еще будет у них впереди.
На открытом месте всегда холоднее, но сегодня ночью мороз отчего-то был не такой
свирепый, заснеженные холмы сияли ярким светом, а над головой еще ярче светили крупные
звезды; свет тех, что помельче и послабее, затмевала полная луна, явившаяся сегодня во всей
своей красе.
Кевин ровным шагом ехал к востоку, и постепенно стал ощущаться пологий подъем.
Настоящей дороги или тропы не было, во всяком случае, в таких снегах она совершенно
затерялась. Но, впрочем, сугробы здесь оказались не слишком глубоки.
Холмы разбегались в обе стороны - к югу и к северу, - и он вскоре добрался до самой
высокой точки гряды и остановился, чтобы оглядеться. Вдали в серебристом свете луны
посверкивали горные вершины, далекие и загадочные. Он надеялся, что ехать слишком долго
не придется.
Справа от него между сугробами и ледяными торосами мелькнула темная тень, и Кевин
резко повернулся в ту сторону, пронзительно сознавая, что безоружен и совершенно одинок во
всей этой бескрайней ночи.
Но это был не волк. Серый пес неторопливой и какой-то сдержанной походкой
приблизился к всаднику и остановился перед самой мордой коня. Это было прекрасное
животное, хотя шкуру его покрывали ужасные шрамы, и Кевин сразу почувствовал к нему
глубочайшее расположение. Некоторое время они так и стояли - точно статуи в снегу на
вершине холма, - слушая тихие шелестящие вздохи ветра.
- Ты отведешь меня туда? - спросил Кевин.
Пес Кавалл еще некоторое время молча смотрел на него, словно пытаясь задать какой-то
вопрос или требуя какого-то подтверждения от этого одинокого всадника на одиноком коне.
Кевин догадался.
- Я действительно боюсь, - признался он. - Но я никогда и не стал бы лгать тебе.
Какое-то сильное чувство влечет меня, и оно стало еще сильнее - с тех пор, как ты здесь. Я бы
и один все равно отправился в Дан Мору. Так ты покажешь мне путь туда?
Порыв ветра взметнул снег на вершине холма. Когда снег улегся, Кавалл повернулся и
потрусил вниз по склону холма на восток. Кевин быстро оглянулся. Позади виднелись огни
Морврана и Храма, и, если прислушаться, даже здесь еще слышны были приглушенные
расстоянием крики и смех. Он натянул поводья, и конь двинулся вперед, следом за псом, и по
мере того, как они спускались все ниже по склону, огни и шум окончательно исчезли.
Он знал, что это не слишком далеко от Гуин Истрат. Примерно час Кавалл вел его,
спускаясь в долину и чуть забирая к северо-востоку. Конь, человек и пес были единственными
движущимися точками в этом зимнем безмолвии и неподвижности. А ведь когда-то здесь
зеленели луга, но теперь они были завалены толстым слоем снега, из которого торчали порой
одетые инеем кусты, да виднелся свинцовый лед в небольших овражках. Дыхание замерзало,
становясь видимым в темном ночном воздухе, а единственными звуками были фырканье коня,
шуршание снега под его копытами да вздохи ветра, теперь уже почти неслышные, поскольку
Кавалл и Кевин спустились с холма в низину.
Вдруг пес остановился и снова внимательно посмотрел на Кевина, и тот далеко не сразу
сумел разглядеть пещеру, хотя они находились прямо напротив нее.
Вход сильно зарос кустарником и плющом и оказался значительно меньше, чем Кевин
предполагал - скорее, это была просто трещина в скале. Тропинка вела наискосок, как бы
мимо входа в пещеру и куда-то вниз, видимо, к последним пологим отрогам холмов. Не будь
луна такой яркой, он бы вообще никакого входа не разглядел.
Если честно, то руки у Кевина здорово дрожали. Он несколько раз медленно и глубоко
вздохнул, пытаясь успокоиться, и действительно почувствовал, что сердце начинает биться
медленнее и ритмичнее. Спешившись, он встал рядом с Каваллом, глядя на вход в пещеру. Ему
было очень страшно.
Потом он еще раз глубоко вздохнул, вернулся к своему коню и долго гладил его по морде,
прижимаясь к нему щекой и чувствуя его тепло. Потом взял поводья и развернул коня мордой к
холмам и лежавшему за ними городу.
- А теперь ступай, - сказал он и шлепнул коня по крупу.
Немного удивленный тем, как легко это ему удалось, он смотрел, как конь рысцой бежит
назад по собственному, ясно видному следу. Кевин еще долго мог его видеть в ясном лунном
свете, пока тропа, приведшая их сюда, не повернула на юг и конь не исчез за склоном холма.
Он еще несколько секунд постоял, глядя на запад, туда, где исчез его верный друг, и сказал,
поворачиваясь к Каваллу:
- Ну что ж, пора и мне. - Пес сидел на снегу, наблюдая за ним своими блестящими
глазами, в которых было так много печали, что Кевину захотелось обнять его, но не он был его
хозяином, их жизни еще только впервые соприкоснулись, и он не осмелился. Только каким-то
детским жестом помахал псу на прощание и, не сказав больше ни слова, пошел прямо в Дан
Мору.
И не оглянулся. Позади остался только Кавалл, который, неподвижно сидя на залитом
лунным светом снегу, лишь вопросительно посмотрел бы на него своими ясными глазами, если
бы он вернулся. А что он ответит на этот немой вопрос? И Кевин, раздвинув колючие ветки
кустарника, решительно шагнул внутрь пещеры.
И сразу его со всех сторон окружила темнота. Он не захватил с собой ни фонаря, ни свечи,
так что пришлось подождать, пока глаза не привыкли к темноте. И пока он ждал, до него вдруг
дошло, что вокруг совсем тепло. Он снял плащ и бросил его у входа, но чуть в стороне.
Поколебавшись минуту, он сделал то же самое с великолепно вышитым жилетом, который
подарил ему Дьярмуд. Сердце у него екнуло, когда рядом раздался всплеск крыльев, но то была
всего лишь птица. Один раз пронзительно прокричала она, потом еще - протяжным дрожащим
криком. А потом, несколько секунд спустя, коротко крикнула в третий раз, на полтона ниже. И
Кевин, держась правой рукой за стену, двинулся вперед.
Камней под ногами почти не было; пологая тропа вела куда-то вниз. Раскинув руки, он
мог обеими коснуться обступавших его стен. Ему казалось, что потолок пещеры где-то очень
высоко, но в такой темноте разглядеть что-либо было невозможно.
Сердце уже перестало так бешено биться, и ладони были сухими, хотя стены вокруг были
из грубого влажного камня, да и эту сплошную черноту было трудно переносить, но он
совершенно твердо знал, что зашел так далеко не просто для развлечения и не для того, чтобы
сломать себе шею на темной тропе.
Он двигался вперед еще очень долго, но не знал, сколько времени прошло с тех пор, как
он очутился в пещере. Дважды стены почти смыкались, и приходилось протискиваться между
ними боком. Один раз кто-то крылатый пролетел в темноте совсем близко от него, и Кевин в
страхе даже присел. Но и это все постепенно оставалось в прошлом. Вскоре коридор резко
свернул направо и более круто пошел вниз, и далеко впереди Кевин увидел сияние света.
Стало еще теплее. Он расстегнул еще одну пуговицу на рубахе, а потом, повинуясь
странному порыву, скинул рубаху совсем. Огляделся. Даже освещенный этим новым ярким
светом верхний свод пещеры был так высок, что совершенно терялся в царившем наверху
мраке. Тропа стала шире и теперь спускалась вниз в виде широких ступеней. Он считал их -
просто от нечего делать, - и двадцать седьмая ступень оказалась последней. С нее он шагнул
на пол какого-то округлого помещения, очень просторного и освещенного ярким оранжевым
светом, источник которого он так и не смог определить.
Кевин инстинктивно замер на пороге и сразу же почувствовал, как у него волосы встают
дыбом, а сердце мощными толчками погнало кровь по телу. Это было еще не любовное
томление, хотя он знал, что появится и оно, а просто воздействие мощных магических сил,
которыми обладало это в высшей степени таинственное место.
- Светлы твои волосы, и светла твоя кровь, - услышал Кевин вдруг и резко обернулся.
Он ее не видел, да так и не заметил бы, если б она не заговорила. Не более чем в трех
футах от него возвышалась грубо сделанная каменная скамья, вырубленная прямо в скальной
породе, и на ней, почти согнувшись от старости вдвое, восседала морщинистая, уродливая
старуха. Длинные свалявшиеся пряди неопрятных волос косицами падали ей на спину и
свисали по обе стороны ее исхудалого лица. Узловатыми пальцами, такими же искривленными,
как и ее позвоночник, она неустанно вязала что-то бесформенное. Заметив, насколько он
ошеломлен, старуха рассмеялась громким визгливым смехом, широко открывая свой беззубый
рот. Глаза ее, видимо, некогда голубые, теперь, замутненные катарактами, стали белесыми и
слезящимися.
Ее бывшее белым платье теперь, покрытое пятнами и засаленное, приобрело совершенно
неопределенные оттенок и форму и во многих местах было порвано. Сквозь одну из дыр он
увидел пустой мешочек морщинистой груди.
Неторопливо и чрезвычайно почтительно Кевин поклонился ей, Хранительнице Порога.
Она все еще смеялась, когда он поднял голову, и слюна текла у нее по подбородку.
- Сегодня Майдаладан, - сказал он.
Через некоторое время она успокоилась, глядя на него снизу вверх и не вставая со своего
каменного сиденья. Спина у нее была настолько согнута, что ей приходилось выворачивать
шею вбок, чтобы посмотреть на него.
- Верно, - сказала она. - Ночь Возлюбленного Сына. Вот уже семь сотен лет миновало
с тех пор, как сюда являлся мужчина, да еще накануне Иванова дня. - Она ткнула куда-то
одной из спиц, и Кевин увидел рядом с нею груду костей и череп.
- Я не позволила ему пройти, - шепотом пояснила старуха и засмеялась.
Он сглотнул застрявший в горле комок страха.
- И давно, - с трудом выговорил он, - ты здесь сидишь?
- Дурак! - выкрикнула она так громко и неожиданно, что он подскочил.
"Дуракдуракдуракдурак", - эхом отдалось от каменных стен, и где-то высоко он услышал
шуршание летучих мышей. - НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ЖИВАЯ?
"Живаяживаяживаяживая", - услыхал он, а потом стало так тихо, что ему было слышно
лишь собственное дыхание. Он видел, как старуха отложила свое вязание - опустила его на
пол, рядом с теми костями. Потом она снова, вывернув шею, посмотрела на него снизу вверх. В
руках у нее осталась только одна спица, длинная, острая, потемневшая от времени. И
нацеленная прямо ему в сердце. И вдруг старуха запела - чистым, но очень тихим голосом, так
что никакого эха не последовало:
Светлы твои волосы, и светла твоя кровь,
Желтые кудри и красная кровь для Богини.
Назови же имя свое, моя любовь,
Настоящее имя - только им ты зовешься отныне.
И за тот краткий миг, что оставался у Кевина Лэйна, прежде чем он выкрикнул это имя, он
успел вспомнить огромное множество вещей - что-то с печалью, а что-то с любовью и
нежностью. А потом он выпрямился переднею, Хранительницей Порога, чувствуя, как
наполняет его магическая сила, и тяжкий вал плотского желания накатил на него, и он, не
раздумывая, выкрикнул громко, заставив эхо Дан Моры вторить ему:
- ЛИАДОН! - И эхо зазвенело ему в ответ, и внутри у него мощным ростком проросла
неведомая сила, и он ощутил чье-то дыхание, чье-то прикосновение, и лицо его точно овеял
ветерок.
Старуха медленно опустила свою спицу.
- Да, верно, - прошептала она. - Проходи. Однако он остался на месте. Сердце его
теперь неслось вскачь, но больше уж не от страха.
- У меня есть одно желание, - заявил он.
- Ну, одно-то желание всегда найдется, - буркнула старуха.
Кевин сказал:
- Светлы мои волосы, и светла моя кровь. И кровь свою когда-то принес я в жертву в
Парас Дервале, далеко отсюда и не сегодня.
Он ждал, впервые заметив, как переменилось выражение ее глаз. Они, казалось, вернули
отчасти свою прежнюю ясную голубизну; а потом - но, возможно, этот оранжевый свет вокруг
сыграл с ним какую-то шутку - ему показалось, что спина старухи распрямляется!
Той же спицей она указала ему куда-то в глубь пещеры. Неподалеку, у самого порога,
Кевин увидел предметы, предназначенные для жертвоприношения: плоховато отполированный
кинжал и грубоватую каменную чашу для жертвенной крови. Это были очень древние
предметы, здесь находилась самая сердцевина мироздания. Рядом он заметил еще какой-то
каменный столб, довольно высокий, ему по грудь; он торчал из каменного пола и завершался не
обычной округлой вершиной, а вытянутым и чуть кривоватым крестом. Рядом с жертвенником
и стояла та каменная чаша, немногим больше обыкновенной чайной чашки. Когда-то у этой
чаши было две ручки, но одна давно отбилась. Никаких украшений; простая и грубая чаша
была исключительно утилитарна, и Кевин даже предполагать не смел, насколько это древний
сосуд.
- Проходи, - повторила карга.
Он подошел к камню и осторожно поднял с пола чашу. Она оказалась очень тяжелой. И за
эти мгновения ему снова вспомнилось огромное множество вещей; воспоминания пришли к
нему откуда-то из прошлого и светили, точно огни долгожданной пристани на далеком берегу
или огни родного города, когда на него оглянешься ночью с заснеженного холма.
Он чувствовал себя отчего-то очень уверенно. Ловким неторопливым движением он
наклонился над жертвенным камнем и прильнул щекой к кресту. Едва ощутив боль и поймав
падающие капли крови в чашу, он услышал сзади какой-то вой и улюлюканье. Это были дикие
вопли радости и печали, слившиеся воедино и то затихавшие, то снова усиливавшиеся, и он
почувствовал, что обретает наконец свою истинную силу.
И обернулся. Старуха встала. Глаза ее теперь стали ярко-голубыми, одеяние -
белоснежным. Волосы тоже были белы как снег, а пальцы - тонки и изящны. Жемчужные
зубы, алые губы и легкий румянец на щеках, и Кевин понял, что это румянец страсти.
И он снова сказал ей:
- У меня есть одно заветное желание.
Она засмеялась. Нежным, всепрощающим, теплым смехом матери, что склонилась над
колыбелью своего младенца.
- О, Возлюбленный Сын мой, - сказала она. - О, Лиадон! Добро пожаловать, Лиадон,
Возлюбленный Сын... Майдаладан. Она непременно будет любить тебя! - И Хранительница
Порога, теперь уже в обличье постаревшей, но все еще очень красивой женщины, слегка
коснулась пальцем его все еще кровоточившей раны, и он ощутил кожей ее благодатное
прикосновение, и кровь сразу перестала течь.
Она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Желание охватило его, захлестнуло,
точно приливная волна при сильном ветре. И он услышал ее слова:
- Двенадцать столетий прошло с тех пор, как я в последний раз предъявляла свои права
на это жертвоприношение, которое должно быть совершено по собственной воле жертвующего!
В глазах у нее стояли слезы.
- А теперь ступай, - сказала она. - Скоро полночь, Лиадон. Ты и сам знаешь, куда
идти: ты помнишь. Излей же эту чашу и воплоти свое заветное желание, о Возлюбленный Сын
мой. Она, конечно же, будет там. Ради тебя она примчится, точно на крыльях, как это было,
когда самый первый кабан отметил самого первого из ее возлюбленных. - Изящные длинные
пальцы уже раздевали его.
Страсть, мощная волна невиданной дотоле страсти. И пробудившееся в нем могущество
вздымало и вздымало эти волны, и они, набегая на невидимый берег, опадали клочьями пены,
как прибой. Не говоря более ни слова, он повернулся, действительно отлично помня дорогу,
пересек огромный подземный зал, неся свою кровь в каменной чаше, как талисман, и подошел к
самому краю расщелины у дальней стены.
Нагой, каким он был во чреве матери и вышел оттуда, стоял он над бездонной пропастью,
теперь уже не позволяя
...Закладка в соц.сетях
