Жанр: Фантастика
Сказания о Мануэле 13. Кое-что о еве
...е они были ее старыми знакомыми; она знала их как свои пять
пальцев, сказала она, ибо каждый из них по пути в Антан останавливался погостить у нее,
служительницы всех богов. Эвайна, как никто другой, сумела бы распознать культурного
героя, как только бы она его увидела.
В любой мифологии присутствует один из таких человеколюбцев, рожденный от
загадочной и возвышенной расы (подобно тому как Джеральд родился в Соединенных
Штатах Америки); этот филантроп обычно звероподобен, как пояснила ученая Лисица,
приходит в обличье осла или какого-нибудь другого животного к стоящим на низшей
ступени развития людям, чтобы научить их новым странным искусствам и таинствам,
одарить их всевозможными культурными изобретениями и благосостоянием, подобно
тому как Джеральд облагодетельствовал народы Дэрсама и Литрейи и намеревался
облагодетельствовать Антан.
Далее она подчеркнула, что быть культурным героем - это вполне по-американски.
Возьмем, к примеру, Кетцалькоатля. Она также совершенно отчетливо припомнила Йетля
- потому что у этого гостя в облике птицы был тяжелый характер, - Пошайанкайю,
Койота, Эсавгету и еще одно забавное индейское божество (имя его она позабыла),
которое путешествовало инкогнито в обличье крупного паука. Ведь все эти культурные
герои американских аборигенов посетили Эвайну по пути в Антан, и каждый из них был
как бы в старшем поколении соотечественником Джеральда.
- В свете вашей могучей логики, мадам, я признаю, что помимо того, что я являюсь
Спасителем и богом Солнца, я, весьма вероятно, еще и культурный герой.
- Но неужели тебе неизвестно, о милое, неотзывчивое, холодное дитя, - сказала
Лисица, на этот раз выражаясь гораздо проще чем до сих пор, - что в любом случае все
мифологии управляются Магистром Филологии, и поэтому только он один может сказать,
к какой из них и в каком качестве ты принадлежишь.
- Как вы туманно выражаетесь...
- Я хочу сказать только, что рано или поздно все боги, кроме Колеос Колерос и
высокостоящего Священного Носа, приходят в Антан.
- Да, потому что, как мне объяснили в Кэр Омне, Антан - это рай для всех
отставных богов, где они почивают от трудов своих праведных.
Но Лисица только печально покачала головой:
- Я бы, определенно, так не сказала.
- Но ответьте мне на этот очень простой вопрос! Что там с ними происходит? Что
там случается со всем, что люди считают самым прекрасным и наиболее достойным
поклонения?
- Как можно сказать, если ни один бог никогда не возвращался? Известно только,
что так или иначе, всеми богами, которым служили люди (за исключением двух высших
божеств всех млекопитающих - класса позвоночных, в который входят грызуны,
теплокровные четвероногие, тюлени, киты и сирены), распоряжается Магистр Филологии.
У Джеральда вытянулось лицо.
- Из ваших слов, мадам, следует, что моему предшественнику на Антанском
престоле недостает благочестия. Вы намекаете, что у творения нет подлинного
религиозного чувства. Эту ошибку мне придется исправить, когда я свергну его с трона и
овладею всеми величайшими и наилучшими заклинаниями.
- Чтобы сделать это, мой малыш, требуется сила, которую не проявляло еще ни
одно божество из миллионов и миллионов богов, которым поклонялись люди со времен
младенчества Кроноса - олицетворения Времени у греков, обычно изображавшегося с
серпом и песочными часами в руках.
- Да, сударыня, но ведь я одновременно культурный герой, бог Солнца и
Спаситель, и поэтому должен быть особенно могущественным божеством. И кроме того,
мадам, из того, что вы рассказали... Нет, в самом деле, кажется весьма возможным, что
этот Магистр Филологии нанес убытки Диргической мифологии, к которой принадлежу я
сам! Ни одно божество не может спокойно выносить такое обращение, и поэтому мой
божественный гнев удвоит мою силу.
- Но все-таки... все-таки ты - милый, красивый и тщеславный ребенок!
Эвайна замолчала. Она смотрела на него чуть ли не с состраданием, и Джеральд
почувствовал, что никогда не привыкнет к тому, как легкомысленно люди повсюду в
окрестностях Антана жалеют высших богов. Они относились к ним довольно-таки
дружелюбно, но соболезнование там, где было бы уместно уважение, отдавало
безбожием.
Джеральд содрогнулся. Он сказал:
- Поэтому я буду неумолим. Я заставлю его ввести Диргическую мифологию в
общий оборот после того, как он полностью возместит весь нанесенный ей ущерб. А затем
я вдобавок к престолу получу свой законный статус культурного героя, бога Солнца и
Спасителя в этой мифологии. Итак, этот вопрос, в сущности, решен; теперь мы можем
заняться другими делами, и в обмен на великодушную помощь, оказанную твоей
мудростью, я сложу в твою честь сонет.
- Это прекрасный сонет, - состоящий из четырнадцати десятисложных строф,
выражающий две последовательные фазы одной мысли или чувства, - сказала ЭвайнаЛисица,
- и я горжусь, что послужила для него источником вдохновения.
- Ты забываешь, что я еще не прочел сонет, - ответил Джеральд. - Сейчас я
прочту его.
И прочел.
Однако голос его так дрожал от избытка чувств, что, закончив восьмистишие,
Джеральд замолчал, так как был не в силах сопротивляться красоте возвышенной мысли,
когда она столь адекватно выражена в безупречном стихе. Итак, мгновение он стоял в
молчании.
Джеральд взял прекрасные руки Эвайны-Лисицы и, прижав их к своим дрожащим
губам, заметил, что эти руки пахнут как сохнущий на солнце хмель. Он крайне сожалел о
том, что дал обещание Тенхо. Ему казалось, что между всеми женщинами, которые
украшали окрестности Антана, и в некотором смысле, между их интимными
отношениями со Светловолосым Ху, Помощником и Хранителем, существовало
определенное сходство. Ему казалось грустным думать о том, что смерть ожидает такое
количество красоты. Он находил совершенно ужасным предвидение, что он будет часто с
сожалением вспоминать всезнающую Эвайну и ее отличные запасы полезных сведений,
только потому что однажды он дал слово Тенхо и отнял у нее жизнь, прежде чем она
смогла причинить еще какой-либо вред народу Литрейи.
Богам надлежит воздерживаться от любовных интриг, ибо только любовь может
ранить бога, - дождливыми воскресными вечерами, или после того, как он выпьет чуть
больше, чем следует, - ранить в тот неизбежный период упадка жизненных сил, когда
возвращаются губительные воспоминания о его прежних, человеческих отрадах, таких
милых, таких дорогих, и так быстро ускользнувших из его бессмертных рук, навсегда...
Отогнав эти промелькнувшие в его сознании мысли, Джеральд вздохнул и с
глубокомысленным комментарием, что, поскольку это был сонет Мильтона, его
собственное стихотворение начинается с той же сентенции, продолжил свою декламацию.
И когда он закончил, Лисица с удовлетворением вздохнула. Она авторитетно и
подробно рассказала о главных вехах жизни Мильтона, о его основных произведениях и
добавила:
- Этот прекрасный сонет - стихотворное переложение итальянского оригинала,
впервые опубликованное сэром Томасом Вайаттом в 1557 г., и я горжусь тем, что
послужила для него источником вдохновения. Это та разновидность поэзии, которая
склоняет любую женщину довериться вам и отдать вам все в тот самый момент, когда вы
заканчиваете декламацию. Итак, может быть ляжем в постель?
- Нет, Эвелин, не сегодня... прошу прощения, мадам, я, должно быть, немного
рассеян. Я только хотел сказать, что если вы будете продолжать проявлять вашу женскую
доверчивость и великодушие, вас придется жестоко выпороть розгами. Нет, сударыня,
приношу вам свои извинения за то, что задержал вас так долго по причине наслаждения,
которое я получал от столь поучительной беседы с вами, но вам лучше отправиться на
покой. Я проведу остаток ночи в подобающем божеству отчуждении в этом очень
удобном кресле.
Так он и сделал.
Глава 18
Конец Лисицы
Однако, когда Эвайна уснула, Джеральд тихонько встал с кресла. Он подошел к
кровати. Очень осторожно он просунул руку между юных грудей Эвайны и незаметно
достал загадочную белую жемчужину. Теперь он ждал, с состраданием глядя на эту
действительно очень красивую девушку...
Но от его прикосновения ученая Эвайна-Лисица пошевелилась и лежала теперь на
спине, слегка приоткрыв рот. Так спала Эвелин. И поэтому Эвелин храпела...
Джеральд вздрогнул. Он взял ритуальный топор.
Незадолго до рассвета он вышел из склепа и принялся рубить топором поминальное
древо. С первым же ударом из-под серой коры хлынула кровь, и Джеральд услышал крик
боли. Джеральд посмотрел наверх. В дупле на древесном стволе можно было увидеть
ребенка в голубых одеждах. Он выглядел как мальчик лет семи-восьми, покрытый
веснушками, с растрепанными рыжими волосами и с единственным верхним передним
зубом.
Мальчик жалобно стонал: "Богохульник восстал против Двух Истин; тщеславный
глупец издевается над двойником, который выживает там, где гибнут все прочие; я
лишаюсь жизни из-за его неразумия".
Джеральд опустил топор. Он дрожал. Его беспокоила любовь и глубокое томление,
которые проснулись в его сердце. Он крепко стиснул кулаки. Он казался напряженным и
испуганным, когда ожидал там, поглядывая искоса на мальчишку.
- Дитя, - сказал Джеральд, - чего ты хочешь, почему ты плачешь от страха за
свою жизнь там, на поминальном дереве?
- Отец мой, я прошу жизни, которую ты не дал мне, жизни, которую ты мне
обещал, жизни, в которой ты отказываешь мне, отрицая Две Истины.
- Я служу предназначенному для меня царству, дитя. Я не выполняю требования
никакой иной истины и никакой любвеобильной женщины, которая хотела бы заставить
меня отречься от этого царства.
- Отец мой, твое царство - всего лишь неосязаемая мечта, а плоть моей матери -
реальность.
- Моя мечта прекраснее любой женщины. О, сама неосязаемость ее тоже
прекраснее женского тела, ибо я знаю это тело слишком хорошо.
- Отец мой, ты отказываешься от наслаждения, которое вновь не испытаешь
никогда.
- Я бог. Я следую моей божественной воле.
- Боги тоже преходящи, отец мой. Они уходят по дороге, по которой ныне идешь
ты, и никогда не возвращаются.
- Так пойдем же, что нам мешает? Но ни одна женщина этого не допустит.
- Это потому что женщины, о отец мой, очень благоразумны.
- Может быть, и так. Но у богов бывают неразумные мечты. И это лучше.
- Для такой мечты, отец мой, вполне достаточно объятий какой-нибудь женщины,
чтобы растаять.
- Вполне достаточно. Так обычно и бывает. Но я - Светловолосый Ху, Помощник
и Хранитель. Я иду в предназначенное мне царство. И я - Князь Третьей Истины,
могущество которой я должен беречь и хранить.
И Джеральд взмахнул топором... Когда ствол рухнул, ребенок исчез.
Потом Джеральд поджег дерево, и пока плясали языки пламени, он произнес
необходимые заклинания, а в середину костра он швырнул странную белую жемчужину,
которая была душой Эвайны. Из гробницы Петра Строителя выскочила Лисица, которая
вопила и дрожала, но не оставляла попыток подойти поближе к огню. Она прыгнула в
костер... Наступила тишина, и начался рассвет прекрасного майского утра, омраченного
только вонью паленой шерсти и сгоревшей плоти.
Тогда Джеральд вошел в склеп, из которого была изгнана всезнающая Лисица. Он
бросил сентиментальный взгляд на разбросанную постель и прошел за жаровню, в
которой еще дымились остатки фиговых листьев, к Зеркалу Двух Истин.
Возможно, не имел никакого значения тот факт, что всякий человек,
посмотревшийся в зеркало, оказывался превращенным в пару камней. Что было
действительно важно, так это то, какой эффект зеркало оказало бы на бога Солнца,
Спасителя и культурного героя. Итак, он сорвал покрывало телесного цвета.
Под покрывалом
Но в два камня он не превратился. И никакого зеркала он не увидел. Под
покрывалом телесного цвета он обнаружил только древнюю картину, выписанную
тщательно, но в нечеловеческих масштабах, что делало изображение чудовищным. Что
было изображено на картине, остается неизвестным, потому что Джеральд никому об этом
не рассказывал.
Но известно, что, взглянув на картину, Джеральд кивнул.
- Бездарная мазня лукавого маляра! - заметил Джеральд. - О, никчемная
картинка, которую такое множество глупых верующих в Литрейе считают Зеркалом Двух
Истин! Я подвергаю сомнению твою арифметику. Ведь я сам - Князь Третьей Истины,
хотя в настоящий момент и не имею ни малейшего представления о ее природе.
Следовательно, я знаю, что существование не ограничивается двумя предметами, которые
ты умножаешь. И я отрицаю, что их бесконечные поиски друг друга являются
единственным смыслом жизни. Нет: я, по крайней мере, убежден, что мне суждено
принять участие в чем-то более благодарном, более чистом и более достойном, в том, что,
очень может быть, имеет непреходящее значение...
Джеральд оглянулся вокруг, чувствуя себя всеми покинутым. Здесь стало теперь так
одиноко и неуютно. В склепе прямо под ним, как знал Джеральд, лежало все, что осталось
от короля Петра и большей части его многочисленного семейства. Десятки и десятки
весьма отвратительных предметов находились там: все, что осталось от великого
завоевателя и принцесс, которые дарили ему наслаждение; все, что осталось от гордыни
могучего героя, великих войн и красоты его многочисленных подруг.
- О да, может быть, - подумал Джеральд с некоторым раздражением, потому что
он не любил, чтобы его посещали такие мысли, - может быть, я и ошибаюсь. Но это,
кажется мне, еще одна причина, чтобы верить. Стоя здесь, в одиночестве, на останках
такого множества совершенно незнакомых мне людей, я, разумеется, испытываю упадок
духа. В этот самый момент мне кажется, что я, весьма вероятно, не являюсь ни
Спасителем, ни богом Солнца, ни культурным героем, но всего лишь еще одним
тупоголовым Масгрэйвом, которого ожидает смерть, а после смерти, возможно, забвение.
Но, несмотря ни на что, верить в бессмертие даже обыкновенного Масгрэйва мне
представляется более замечательной и привлекательной идеей, чем это бессмертие
отрицать. По моему мнению, в идее собственной смерти нет совершенно ничего
интересного. И кажется, что моя вера в бессмертие, лишенная каких-либо веских
оснований, должно быть, просто вопрос личного вкуса. Сама скромность заставляет
предположить, что верю я в это или не верю - это не относящийся к делу вопрос.
И еще Джеральд сказал:
- Поэтому, о, лишенная воображения картина, мне кажется, что я могу упустить
свой шанс, если признаю, что все приходит к концу, даже весь сознательный опыт
обыкновенного Масгрэйва. Я буду лучше играть с прекрасной идеей, чем с идеей,
полностью лишенной очарования. Я предпочитаю верить в то, что я, по крайней мере, так
или иначе призван принять участие в некоем продолжительном и величественном
представлении - где-то, когда-то - в представлении, с которым связана какая-то третья
истина, более возвышенная и более привлекательная с эстетической точки зрения, чем те
единственные бессмертные истины, которые известны нам здесь. Мы совокупляемся и
умираем, и это - все? Может быть! Но может быть, и нет! Нужно, понимаете ли, иметь
широкий взгляд на вещи.
Некоторое время он молчал. И эта, к сожалению, беспристрастная картина, и прочие
предметы обстановки этого места определенно производили удручающее впечатление
теперь, когда дьявольская ученость Лисицы более не оживляла гробницу. Тем не менее
Джеральд высоко поднял голову.
- Да, каждый должен иметь широкие взгляды на такие вещи и всегда лелеять, хотя
бы только как занятную и недорогую игрушку, эту острую мысль о том, что ты -
бессмертен. Это и на самом деле необременительно, потому что, даже если эта мысль
окажется безосновательной, нет никакого, ни малейшего риска, что над вашей
доверчивостью будут смеяться, или что ваше заблуждение откроется. В то же время эта
вера в ваше личное бессмертие и потенциальную важность является в некотором смысле
стимулирующим средством. Она делает жизнь и само умирание выносимыми, а когда у
вас выдаются свободные полчаса, дает вам возможность предаться занимательным
спекуляциям... насчет этой возможной третьей истины, например.
Джеральд снова умолк. Ибо пока он невольно повторял стародавние способы
самоубеждения, испытанные многими поколениями его предков, ему показалось, что он
открыл новую грань в бриллианте прекрасной идеи, с которой он играл; и это Джеральда
очень порадовало.
- И опять же, - сказал он, - опять же, это широко распространенное ожидание
грядущего триумфа - где-то, на розовой арене, - за пределами всех неудобств смерти и
невероятно бесстыдного искусства бальзамировщика, - триумфа, который станет вечным
торжеством справедливости, разума, доброты и всех прочих канонических добродетелей,
это ожидание грядущего торжества частенько побуждает многих людей
предусмотрительно практиковать эти, как правило, благодатные добродетели.
Затем Джеральд сказал:
- Во всяком случае, оно способствует душевному благополучию, стабильности и
миру на земле. Оно дает людям что-то, чем можно руководствоваться в жизни, поскольку
обеспечивает законность и правопорядок во всяком человеческом сообществе. Оно
ощутимо ограничивает присущую всем людям алчность и порочность, давая им
возможность заниматься тем, что вполне безопасными способами приносит осязаемую
выгоду.
И еще Джеральд сказал:
- Да, людям лучше верить в некую третью истину, которая откроется им после их
физической смерти; и для меня совершенно очевидно, что всеобщая вера в бессмертие
даже обыкновенных Масгрэйвов является, в силу того, что она очень удачно совмещает в
себе функции наркотика и полицейского, приемлемым допущением. Наличие такой веры
во всех отношениях желательно, вне зависимости от того, имеет ли она под собой какиелибо
основания или нет. И если эта искусная живопись представляет всю истину целиком,
то это всего лишь еще один довод в пользу того, чтобы не обращать на нее внимания.
Теперь, с таким уважением выслушав аргументы своей железной логики, Джеральд
чувствовал себя вполне уверенно.
- По этим причинам, о глупое изображение Двух Истин, я отрицаю твое плотское
значение. Будь я бог Солнца, Спаситель или всего лишь еще один тупоголовый Масгрэйв,
ты для меня не представляешь никакой истины вообще. Я щелкаю пальцами в ответ на
твой материализм, я ворочу свой нос от твоих непристойных анатомических штудий, и
своей божественной ногой Князя Третьей Истины топчу твои древние узоры. Я делаю это,
дабы провозгласить величие Третьей Истины. И я покидаю этого Петра и его Гробницу,
чтобы отправиться на поиски предназначенного мне царства.
Вот так Джеральд снова нанес оскорбление Колеос Колерос и Священному Носу
Литрейи.
Часть VI
Книга Туруана
Чем выше флюгер, тем легче поворачивается
Чудотворцы за работой
Джеральд продолжил свой путь верхом на коне Калки, которого Эвайна-Лисица
этим утром так и не получила от него в качестве обещанного ей гонорара. И следующим
местом, куда он пришел, и где он позавтракал, был Туруан. Это был небольшой вольный
город, население которого занималось магией обоих цветов.
Вокруг него жители Туруана предавались своему искусству, и вполне естественно,
что Джеральд, в когда-то изучавший магию, с интересом наблюдал за их деятельностью.
Первый повстречавшийся ему колдун лепил фигурку из воска, с которым был
смешан елей и пепел освященной облатки. Другой колдун бормотал заклинания над
толстой жабой, пойманной в сеть, сплетенную из золотистых волос какой-то несчастной,
неотзывчивой женщины, которую вскоре должна была постигнуть весьма незавидная
участь после того, как жаба будет погребена под порогом ее дома. Третий колдун
склонился над костерком, в котором горели ветки кипариса, сломанные распятия и
обломки виселицы. В руке он держал череп, наполненный красным вином, которое было
сдобрено коноплей, жиром новорожденной девочки и маковым семенем. Его помощник, в
обличье большого черного кота, лакал этот неаппетитный напиток.
Ни один колдун в Туруане не сидел без дела этим прекрасным майским утром. В
этом маленьком, вечно-занятом городке, где все здания были изящно разукрашены
звездами, пентаграммами, зодиакальными знаками, двумя видами треугольников, и где
все уютно заросло жимолостью, аронником, черным маком и беладонной - повсюду в
Туруане колдуны занимались всевозможными штудиями.
- Я, - сказал один из них Джеральду, - изучаю тайны, происходящие от Сатурна
- этого холодного и одинокого Магистра великих злодеяний. Я обладаю особенной
властью над всеми хлеборобами и нищими, над отцами и монахами всех орденов и над
служителями Евангелия, над всеми горшечниками, шахтерами, садовниками и пастухами.
Я знаю, как сделать людей завистливыми, жадными, мнительными, тупыми и упрямыми.
Я могу поразить всякого, кого пожелаю, зубной болью, водянкой, меланхолией, проказой
и геморроем по отдельности или одновременно.
Другой сказал:
- Я изучаю, как можно предугадать приближение любого несчастья и сгладить его
последствия при помощи дыма, воска, стрел, яиц, мышей и изображений умерших людей;
но более всего я преуспел, как вы можете видеть, с ослиной головой в жаровне на
тлеющих углях. А мой наставник - не какой-нибудь кривоногий чумазый евнух, а сам
Леонард, Великий Магистр Шабаша.
- Я, - сказал третий, - основал в Туруане Большой Балаган, ибо мой наставник
- Баалберит. Поэтому я занимаюсь всеми родами неслыханного, тайнами, веселыми
розыгрышами, мистификациями и выдумками...
- Но для чего может пригодиться твое знание? - спросил Джеральд.
- С его помощью, сударь, те, кого удостоит своей милостью мой повелитель
Баалберит, Магистр Альянсов, могут сделать реальным грех, совершенный во сне; они
могут открыть двери любой темницы, спальни или канцелярии; могут поразить мужа
постыдной болезнью; могут возбудить в блудницах и женах пламенные страсти; могут
увеличить свои естественные размеры на семь мер вот здесь и на три дюйма вот тут;
могут сделаться невидимыми и неуязвимыми; могут принимать облик кота, зайца или
волка; могут собирать змей и разговаривать с ними; могут... - тут колдун откашлялся, -
и могут совершать еще пять полезных, экстравагантных и подлинных чудес.
Но Джеральд пожал плечами.
- Эти науки вполне хороши для колдуна, и я думаю, что любознательный человек
мог бы приобрести в Туруане немало полезных сведений. Но я - бог, идущий в
предназначенное ему царство, к овладению тайнами, гораздо более насущными, чем
любая из этих. Ведь ваше искусство - это черная магия, которая вредит, но не приносит
пользы; ваши наставники - демоны, а вы занимаетесь только вредительством и порчей.
- В таком случае, сударь, вам больше придутся по душе заклинатели, которые
живут в другом конце города. Ибо у этих заклинателей нет никаких наставников, кроме
беспокойства, рухнувших надежд и бессилия. Они не получают прямой поддержки от
преисподней, но черпают свои знания из каких-то не столь древних духовных источников.
И они творят все свое волшебство, как оно есть, при помощи слов.
- И что дает магия этих самых заклинателей?
- Она дает, сударь, приятное чувство равенства с вышестоящими, как только на то
появляется хотя бы малейшее основание.
- Я нахожу ваши слова туманными. Тем не менее я нанесу визит этим
заклинателям.
И он продолжил свой путь.
Закутанные в одеяла
Итак, Джеральд пришел к заклинателям, которые творили все свое волшебство
посредством слов. И они встретили его с искренним энтузиазмом, необычным для этих
угрюмых, рассеянных, неопрятных существ, которые сидели нахохлившись и закутавшись
в одеяла, насквозь промокшие под дождем, с каким-то прокисшим запахом.
Первым заговорил заклинатель, закутанный в фиолетовое одеяло. Он поднялся и со
снисходительной дружелюбной улыбкой, сочась повсюду трюмной водой, сказал:
- Вот еще один всадник на серебристом жеребце. Вот еще одна фигурка из папьемаше,
которую Горвендил отправил в бессмысленное путешествие.
- Но я... - сказал Джеральд.
Не обращая никакого внимания на Джеральда, второй заклинатель, закутанный в
насквозь промокшее зеленое одеяло, отложил свои ножницы и с некоторым раздражением
обратился к первому:
- Давайте не будем строго судить о доброй магии Горвендила, ибо каждому
надлежит с уважением относиться к бессилию старости. Мы, разумеется, должны
признать, что его магия утратила свою свежесть. Невозможно отрицать, что прискорбным
образом одряхлевшее волшебство приговорило эту фигурку из папье-маше к
бесполезному странствованию. Беспристрастность заставляет нас допустить, что это
странствие когда-нибудь пересечет бурные реки, которые пересохли давным-давно. Мы,
как интеллигентные заклинатели, должны признать, что вокруг этого путешествия
сгущается туман скуки, что солнце романтики светит над ним слишком тусклым и
холодным светом, что это путешествие стерильно и безвкусно. Тем не менее это
путешествие - о чем мы не должны забывать - несомненно является досужим
вымыслом, плодом ночных бдений утомленного ума, отчаянным и опрометчивым
предприятием. По этим причинам, с каким бы прискорбием мы, коллеги и доброжелатели
несчастного Горвендила, не оплакивали в нашем кругу его детсадовские идеи, его
тяжеловесный юмор и ограниченность его слабого и непредприимчивого ума, мы все-таки
должны быть осторожны и не применять по отношению к его волшебству единственного
строгого суждения.
- Однако... - заявил Джеральд.
Кивнув в знак глубокого и полного одобрения, которое никоим образом не
относилось к Джеральду, завернутый в мокрое желтое одеяло заклинатель заметил:
- Я тоже всегда готов защищать магию нашего коллеги. Добросовестность
заставляет меня согласиться с тем, что его магия не лишена недостатков. Честно говоря, я
должен признать, что его магия глупа, высокопарна и наивна; что она лукава, коварна и
отвратительна; что она погрязла в трясине самодовольства; что она пропитана вечно
брюзгливым эгоизмом, хотя мы во всех наших с ним делах были дружелюбны и искренни.
Не буду спорить, что иногда наш собрат ведет себя как шаловливый мальчишка, который
гордится тем, что его поймали полицейские за то,
...Поділитися у соцмережах
