Жанр: Фантастика
300 Лет спустя 4. Мастер сыскного дела
...й, с ваших слов, имеет чин штабс-капитана и служит в белой
контрразведке? Это так?
- Да, - ответил Мишель.
- С каких пор вы знаете господина Звягина?
- Мы вместе работали.
- В охранке? - недобро усмехнулся Ягода.
- В уголовном сыске, - с вызовом сказал Мишель. - Чего я никогда не скрывал!
- Ваш приятель предлагал вам чин и место в Белой армии?
- Я уже, кажется, писал об этом в рапорте!
- Отчего ж вы отвергли столь лестное предложение? - притворно удивился
Ягода.
Мишель вспыхнул.
Ну как тому объяснить про Валериана Христофоровича, про Пашу-кочегара, про
Анну, про лагерь... Да ведь одно то, что он спрашивает его об этом, говорит, что
понятия о чести ему чужды. Или он ожидает от него покаяний и заверений в
преданности их пролетариату и их революции?
Так зря...
- Меня содержание не устроило, - криво усмехнулся Мишель.
- Мало дали?
- Нет, много за то запросили!
Ягода вновь зашуршал бумагами да вдруг спросил:
- А отчего бежать отказались, коль вам предлагали?
Мишель удивленно воззрился на чекиста.
Он ведь ничего не писал об этом в рапорте!
- Почему вы не отвечаете? Отчего умолчали об этом?
- Я не думал... - стушевался Мишель. - Я решил, что это касается одного лишь
меня. Мне, верно, предлагали совершить побег, но я сразу же отказался, отчего
полагаю сей вопрос закрытым.
- Да ведь все равно сбежали! - напомнил Ягода.
- Да, верно, но не тогда, а после... - совсем растерялся Мишель.
- А кто был организатором побега? - поинтересовался Ягода.
Отчего Мишель вздрогнул.
- Я... - торопясь, ответил он. - Я - один! Я его задумал и подбил на него своих
товарищей, и вся вина за последующие обстоятельства, в том числе за жизнь польских
крестьян, лежит на мне, на мне одном!
- Ну, положим, за тех поляков можете не виниться, за них вам бы не наказание, а
орден бы полагался, да только никаких крестьян-то и не было...
- Как не было? - не понял Мишель.
- Да уж так! Костер, и голоса, и узлы с одеждой - верно, были, но не было
польских крестьян. Эта одежда и еда назначались для вас, и их не надо было ни у кого
отбирать, тем паче лишая кого-то жизни. Коли вам от того легче - так знайте, что вы
не душегуб, что на вас нет крови.
"А конвоир?" - подумал Мишель.
- И конвоир тоже живехонек, - ответил, будто мысль его услышал, Ягода.
Все это было совершенно непонятно. Да ведь бежали они, и конвоира пристукнули,
и одежду отобрали, а он говорит!..
Или... Или он не о том говорит?..
И вдруг все стало понятно! И стало ужасно обидно...
- Так вы что, вы думаете... Вы обвиняете меня в том, что я принял предложение
Звягина и что побег был подстроен им? - вскричал, вскакивая на ноги, Мишель. - Да
как вы смеете?!
- А отчего вы так взволновались? - глянул на него с интересом Ягода. -
Многие обстоятельства побега, верно, кажутся странными. Например, что вас
отпустили за забор.
- Это Паша-кочегар договорился... - пробормотал Мишель, чувствуя, как
неубедительно, как фальшиво звучит его голос.
Он совершенно запутался и решительно ничего не понимал, кроме того, что чекист
все знает - неужели того ночного гостя, после того как он ушел от них, схватил
патруль и он все рассказал?
- Кочегар, говорите? - усмехнулся Ягода. - А вот мы сейчас его спросим!..
Подошел к двери, стукнул в нее кулаком. Дверь тотчас же распахнулась, и в
комнату один за другим вошли Валериан Христофорович и Паша-кочегар.
Мишель, выпучивая глаза и подавая тайные знаки, пытался показать им, чтобы они
молчали. Но те, видно, не поняли.
- Кто замыслил побег? - без обиняков спросил Ягода.
- Так я, - ответил Паша-кочегар.
- Что вы такое говорите! - вскричал Мишель. - Не слушайте его, бога ради, -
побег задумал я!
- Мишель Алексеевич, - с укоризной сказал матрос, - да как же вы, коли это не
вы вовсе. Я тот побег предложил, вот и Валериан Христофорович подтвердит.
- Да, истинно так, - кивнул старый сыщик, пряча глаза. - Вы просто, сударь, не
все знаете, мы ведь после вас у Звягина были.
- Нуда - были...
- Позвольте!..
Мишель пристально взглянул на матроса и Валериана Христофоровича.
- Так вы что - вы приняли предложение Звягина? - сам себе не веря, спросил
он.
- Так и есть, - кивнул матрос. - Отчего ж не принять-то?.. Он ведь, как вы ему
отказали, тотчас Валериана Христофоровича к себе призвал да то же самое предложил
уж ему. А после - мне.
- И вы... вы согласились?!
- Ну а чего - не гнить же там до второго пришествия.
- Да ведь мы бы там, верно, давно уж Богу душу отдали, - повинно вздохнул
Валериан Христофорович.
- А конвоир?.. Или это тоже было подстроено?.. И вы его не били, а так, лишь
замахнулись, потому что он был человеком Звягина? - начал все понимать Мишель.
- Ага, - ухмыльнулся довольно Паша-кочегар. - Все, как Звягин велел, так и
сделал - как мы встали да конвойный мне мигнул, я его чуток приложил, он упал, и
мы побегли.
- А как же крестьяне? - вновь вспомнил про лес Мишель.
- Какие крестьяне?.. Не было никаких крестьян.
- Как не было? - переспросил Валериан Христофорович, который, видно, тоже
был посвящен не во все подробности побега.
- Там узлы с одеждой спрятаны были и еда, да еще два солдата костер для дыма и
запаха жгли, чтоб сигнал дать, - объяснил Паша-кочегар. - Я аккурат по меткам на
них и вышел...
Ай да Звягин, как ловко все подстроил - получил отказ да от своего не
отступился, а соблазнил Пашу-кочегара с Валерианом Христофоровичем, с коими за
спиной Мишеля уговорился о побеге, а уж те уломали его!
Да ведь, верно, не из желания помочь действовал его старый приятель, а, видно,
какую-то каверзу измыслил!
- Что он потребовал с вас за побег? - спросил Мишель.
- Так, пустяки, - отмахнулся Паша-кочегар, - рассказать, чего мы на фронте
делаем, да еще бумаги какие-то подписать.
- И вы рассказали... и... подписали?
- Ну да, а чего? - пожал плечами Паша-кочегар, а Валериан Христофорович при
том лишь вздохнул.
- Да ведь вы тем против вашей Советской власти пойти согласились, о чем слово
дали! - попытался разъяснить Мишель.
- Ну и чего - я ж кому его дал, я ж беляку его дал, врагу! Как дал - так и
обратно взял, я сам своему слову хозяин!
Как все у них просто - дал слово и тут же о нем позабыл!.. Ладно - Паша, он -
из матросов, что с него взять, но Валериан Христофорович как на то пошел, коли он
пусть бывший, но дворянин?
- Да ведь это бесчестно! - воскликнул Мишель.
- Эх, сударь, что честь, когда ныне жизнь в копейку не ценится! - развел руками
старый сыщик. - Теперь новое время пришло, а с ним иная мораль. Как бы нам иначе
оттуда вырваться? Да ведь не о себе, а о вас тоже мы радели, тот побег измышляя!
- Ну! - согласился Паша-кочегар. - Чай лучше, чем в земле червей кормить! Да
ведь кабы не глупость ваша да не рапорт, никто бы о деле том ничего не узнал, да и выто
тоже!
И Паша-кочегар не без опаски покосился на Ягоду.
Выходит, Мишель сам во всем виноват: в том, что нарыл всю эту грязь, а коли в не
нарыл, так и пребывал бы до сего времени в счастливом неведении!
Как же ему теперь со всем этим быть?
Как быть, кажется, знал лишь один человек.
Ягода встал, прошелся туда-сюда, спросил сурово:
- Нехорошо выходит - революция вам доверие оказала, хоть вы есть
представитель чуждого ей господского класса...
Будто революция - это легковерная барышня, кою соблазнили да бросили.
- Вот и товарищ Гуковский остерегал против вас, говоря, будто вы подбивали его
на похищение золота.
Гуковский?.. Тот самый?..
Уж не от него ли посланцы к Анне прибыли?
- Это оговор, - твердо сказал Мишель. - Ваш Гуковский вор и пьяница. Коли
вы верите ему и иже с ним, то ваша революция не многого стоит.
- Ты революцию не трожь! - побледнел, заиграл желваками Ягода. - Исидор
кровь за свободу пролетариев проливал, а ты в ту пору в охранке царю верой и правдой
служил. И ежели по совести, то надобно бы тебя за то да за связь с беляками в расход
пускать.
- Воля ваша, - глухо ответил Мишель.
- Геройствуете, - недобро усмехнулся Ягода. - Али жизнь не дорога?
Жизнь Мишелю была дорога, и теперь более, чем когда-либо, но молить о пощаде
он не намеревался.
- Ну к чему вы так-то! - ухватив Мишеля за руку, испуганно зашептал Валериан
Христофорович. - Зачем их понапрасну злите... Ведь шлепнут же нас за здорово
живешь.
И, уж оборотись к Ягоде, прочувствованно сказал:
- Мы, товарищ, порвали с проклятым царизмом, кровью искупив вину пред
беднейшими пролетариями и крестьянством! Ну ей-богу, якобинцами клянусь!
Ягода помягчел:
- Ладно, Советская власть вас покуда прощает, а там поглядим...
Но коли кто к вам от Звягина заявится али он весточку от себя пришлет, так вы
должны немедля нам о том сказать.
Ну это ясно...
- А чего говорить-то - хватать их да волочь в ЧК! - решительно заявил Пашакочегар.
- Или на месте стрельнуть!
- А вот этого делать не нужно, - покачал головой Ягода, - а, напротив, надобно
принять их, приютить и, чего они ни попросят, сделать.
- Это еще зачем? - ахнул матрос. - Они ж беляки!
- Вот именно потому! Звягин ваш фигура нам известная и в Белом движении не
последняя, так пускай он лучше к вам придет, чем к иным, нам неизвестным, дабы мы,
с вашей помощью, могли вызнать замыслы его.
- Так это что ж, вы нас с контрой в один хомут впрячь желаете?! - возмутился
матрос.
- Коли надо будет - так и впряжем! - посуровев, ответил Ягода.
А ведь он в тайные агенты их вербует, вдруг сообразил Мишель. Вроде тех, что в
хитрованские шайки засылали, дабы они, к фартовым в доверие войдя, их же после с
поличным словить помогли.
Так неужто он, став с большевиками заодно, пойдет против приятеля своего, пусть
даже бывшего, Сашки Звягина?..
А коли нет - то, выходит, со Звягиным против них... против зарезанного на
Сухаревке Сашка, против Митяя, Паши-кочегара, да и Валериана Христофоровича,
пожалуй!.. Да ведь не пойдет, а пошел уже, потому как приходил к нему человек от
Звягина и он его не прогнал, а принял, кров предоставив и никому о том не доложив!
Так с кем же он?
И против кого?
Да, подумал, сколь ни страшен был польский плен, но там хоть все ясно и понятно
было! А здесь?.. Как, меж всеми оказавшись, при том в стороне быть?..
И еще подумал, что тот плен, который бедой казался - не беда вовсе, коли из него
вырваться удалось, а вот от самого себя, как ни торопись, не убежать!..
Глава 34
Адвокат приехал на удивление скоро, потребовав встречи со своим подзащитным с
глазу на глаз.
Но не то удивительно, что приехал, а то, что - ему не отказали!..
Прибывшего адвоката Мишель-Герхард фон Штольц знать не знал и в глаза не
видел...
- Ты что, твою мать, натворил опять? - спросил адвокат с порога. - Ты зачем,
так тебя растак, профессора зарезал?
- Никого я не резал.
- А чего тогда признался?
- Совесть замучила! - криво усмехнулся Мишель.
- А зачем дюжину убиенных старушек на себя повесил?
- А с меня не убудет! - бодро сообщил Мишель-Герхард фон Штольц.
- Хочешь за психа сойти?.. Так не выйдет, не надейся!
Значит, так - немедля отказываешься от ранее данных показаний, говоришь, что
гулял, что, проходя мимо, услышал в окне крики о помощи, поднялся, открыл входную
дверь - и все прочие тоже, сперва прошел в ванную, чтобы руки вымыть, потому как
сильно культурный, потом на кухню, где по рассеянности перелапал всю посуду, затем
- в комнату, где тоже исхватал все, что ни попадя, заметил труп, потоптался подле
него, подержался за нож, желая его вынуть, ради облегчения страданий трупа, но чегото
испугался, с испугу сиганул в окно, приняв милицию за банду убийц с мигалками.
После - прятался, но тебя заела совесть, и ты, будучи законопослушным
гражданином, добровольно сдался в руки органов правопорядка, с единственной целью
- оказать всемерное содействие следствию в установлении истинных преступников.
Понял, как все было?
- Понял!
- Ну а коли понял, то, считай, выхлопотал себе освобождение под подписку о
невыезде!
Да не забудь от старушек откреститься!..
- Скажите, только честно - вы тоже считаете, что убил я? - все же не
удержался, спросил Мишель-Герхард фон Штольц.
- Может, и ты, - ответил его "адвокат". - Потому что все против тебя. Да уж -
больно все! Все - кроме одного... Кроме того, что создается впечатление, что кто-то
усиленно продавливает это дело, желая во что бы то ни стало засадить тебя на нары!
И это одно перевешивает все прочее.
Так что сиди под подпиской да не дергайся - пиши объяснительные и думай на
досуге, кому ты дорожку перебежал...
Через сутки Мишеля-Герхарда фон Штольца отпустили под подписку о невыезде,
потому что неожиданно стало ясно, что в никаких народных артистов, а тем более в
банкиров, он не стрелял, не взрывал и не травил, имея твердое алиби, которое
подтвердили десять атлетически сложенных ребят в одинакового кроя пиджаках, с
которыми он беспробудно пьянствовал последние полгода, отчего лиц их не мог
вспомнить. Заодно выяснилось, что в Хабаровске, Салехарде и Нарьян-Маре
подозреваемый отродясь не был, что старушки пропали сами по себе и нашлись тоже
сами по себе, совращенные малолетки оказались молодящимися старыми девами,
промышлявшими проституцией, и что водку из супермаркета никто не крал, а просто
ее случайно задвинули под прилавок, где после нашли...
Что же касается зарезанного академика, то это было чистое недоразумение -
просто, проходя мимо, он откликнулся на призыв о помощи, отчего был застигнут на
месте чужого преступления, где оставил массу не имеющих отношения к данному делу
отпечатков пальцев и улик, и был опознан принявшими его не за того свидетелями.
Мишель-Герхард фон Штольц подписал все требуемые бумаги и был отправлен
восвояси думать, кому он дорожку перебежал...
Мрачны да холодны казематы в крепости Петропавловской. Решетка, что оконце
покрывает, льдом обросла, кой-где по стенам иней серебрится да тает, каплями на пол
стекая - будто плачет та стена. Тихо... Уж так тихо, что уши от того закладывает, хоть
вот он, город Санкт-Петербург - рядышком, рукой дотянуться можно. Но хоть рядом
он, да не слышны в мешке каменном голоса, перезвон колокольчиков на тройках,
крики сторожей ночных - ничего не слыхать, от чего всяк живой человек с ума
сходит да думает - кончена жизнь, хоть покуда он жив еще! Но хоть жив, а будто и не
жив, пребывая в могиле каменной, в коей хуже, чем в гробу! Уж лучше в смерть, чем
жизнь такая!..
Вот лежит на полу каменном, на подстилке соломенной узник - рука на перевязи,
поперек лица незаживший шрам. Лежит, в тулуп кутается, в угол глядит, о жизни своей
жалея. Сколь он тут - уж не упомнит, со счета дней сбившись. Раз лишь в сутки
дверца железная растворяется, дабы узнику пищу передать да свечу новую. Говорить с
ним служителю запрещено, отчего они будто немые все. Хлопнет дверца, да тихо
вновь...
Ночью лишь веселее: выбираются из нор крысы с мышами да по узнику спящему
скачут, а он их уж не гоняет, к ним привыкнув, - пусть шныряют - все ж таки души
живые...
Да ведь что теперь жалеть - знал же он, на что шел, знал, что дуэли промеж
дворян еще с времен Петровых запрещены и что в Артикулах воинских да в "Патенте о
поединках и начинании ссор" сказано: буде учинит кто дуэль али драку на шпагах или
пистолях, то дуэлянты те, равно как секунданты их и люди, случайно при том бывшие
и в караул о том немедля не доложившие, подлежат наказаны быть смертной казнью, а
на дуэли погибший подвешен за ноги в людном месте в назидание иным драчунам, кои
жизнь свою, Государю и Отчизне принадлежащую, попусту тратят!..
Ныне нравы смягчились, а все ж таки грозит дуэлянтам позор и вечная каторга.
Все - так... Но коли бы все сызнова начать, он и тогда ничего бы в судьбе своей не
переменил!.. А раз так, то и жалеть не об чем!..
Тесен каземат крепостной, будто могила, пребывает в нем узник, что не мертв еще,
но и не жив уже, лежит, думы свои тяжкие думает, и все-то они про волю-вольную да
судьбу его беспросветную...
Но чу... шаги!.. Стукнул засов, заскрипели петли, отворилась дверь железная, хоть
до еды еще не скоро.
Кто ж там?
Стоит на пороге служитель - лампой вперед себя светит, а за ним иные фигуры
угадываются, коих за светом не признать.
Посторонился надзиратель, ключами гремя, встал, лампу в руке держа.
Протиснулись мимо него люди...
Да ведь то отец его Карл Фирлефанц - стоит, глядит строго, головой качает, а
подле него дама, лицо которой темной вуалью сокрыто!
Откуда они?.. Али мерещится то Якову?
Но - нет, верно, то батюшка его!..
Огляделся вкруг Карл, на стены, на решетку заиндевелую, на солому гнилую,
вздохнул тяжко да к надзирателю обернулся:
- Оставь-ка, голубчик, нас одних.
- Нельзя-с, никак невозможно - не положено-с! - испуганно мотает головой
надзиратель. - Коль прознают - враз места лишат, да того пуще, на каторгу сошлют!
- Ступай, ступай! - повторяет Карл. - Я никому о том не скажу. На-ка вот!.. -
Да что-то ему в ладонь сует.
- Покорно благодарю! - кланяется надзиратель. - Оно, конечно, не положено,
но коли то сынок ваш!.. Ладно уж, попрощайтесь, а я покуда туточки, рядом побуду,
коли что, так вы мне стукнете!
Поставил на пол лампу да бочком вон вышел.
- Ну, здравствуй, сын, - сказал Карл да, руки разведя, крепко Якова обнял.
Обнял, да чуть не прослезился, хоть крепился изо всех сил.
- Дурно тебе здесь?
- Обычно, батюшка, - в персиянском плену, чай, хуже было, - бодрясь, ответил
Яков.
Отстранил его Карл да на сына во все глаза глядит - верно ли, не отчаялся ли, не
пал духом?
Улыбается ему Яков, хоть улыбка та невеселой выходит.
Ну да ничего - жив, и то ладно!
- Ах да!.. Я ведь не один к тебе пришел, - спохватился Карл, да тут же на шаг
отступя, к даме оборотился.
Подняла дама вуаль, что лицо ее скрывала, - ахнул Яков. Да ведь то Ольга, дочь
князя Волхонского, коей быть здесь вовсе даже не к лицу!
- Здравствуйте, Яков Карлович! - присела в поклоне Ольга, взор потупив. - В
добром ли вы здравии?
- В отменном, - ответил, растерявшись, Яков.
А сам, куда себя деть, не знает - ведь грязь кругом, пахнет дурно, и сам он
растрепан и не прибран. Ах, позор какой - в столь диком виде пред дамой предстать!..
- Пардон! - шепчет он, волосы приглаживая.
- Полноте, Яков Карлович! - останавливает его Ольга, рукой касаясь, да сама
того испугавшись, руку отдергивая. - До церемоний ли нынче! Мы ведь к вам, с
батюшкой вашим, не просто так, не любопытства ради, а по делу явились.
- Да-да, - спохватившись, говорит Карл. - Ты уж выслушай ее, да сделай
одолжение, не перебивай.
Кивнул Яков, разговору такому дивясь.
- Сие свидание батюшка мой выхлопотал, хоть не просто ему это было, - сказала
Ольга. - Четверть часа лишь нам отпущено, а боле - нельзя.
Вновь кивнул Яков, отчего-то неловкость чувствуя и собеседницу свою
подбадривая.
Вздохнула Ольга, махнула головой так, что кудряшки во все стороны разлетелись,
будто решилась на что.
- Вы ведь, кажется, руки моей просить хотели, - еле слышно прошептала она. -
Коли так, то я... то я согласна!
Не нашелся, что на то ответить, Яков.
Да Ольга его и не слушала:
- И ежели вы не передумали и готовы взять меня в жены, так батюшка обещал
похлопотать о вас пред Государыней императрицей. Уверен он, что коли будет теперь
объявлено о помолвке, так Государыня не откажет нам в милости своей, из крепости
вас выпустит.
"Ах вот оно в чем дело, - понял Яков, - предлагают ему подменить каторгу
брачными узами..."
- Согласны ли вы? - спросила Ольга, с надеждой и верой на Якова глядя.
И хоть трудно ему было ответить, да сказал он:
- Коли свободно было бы сердце мое, то не желал бы я лучшей жены, чем вы, за
счастье почтя всю жизнь быть подле вас. Но как же быть, коли люблю я Дуняшу свою
да ей одной лишь верен.
Вспыхнула, прикрылась платком Ольга да, повернувшись, выбежала вон!
Кинулся было вослед ей Карл, но остановился, к сыну оборотившись:
- Дурень ты, хоть и сед, - да ведь повесят тебя!
- Бог милостив - не повесят, - ответил ему Яков. - Хоть суровы параграфы
артикулов, смертью грозя, да нет того, чтоб дуэлянтов казнили.
- Пусть так, пусть мало драчунов смерти предавали, да многих - званий и
почестей лишив, на каторгу ссылали али в солдаты забривали! Да разве лучше под
лямкой солдатской ходить, чем с женой молодой нежиться? Сколь лет минуло, как
Дуня твоя преставилась, а ты все по ней страдаешь - да ведь нельзя так, неправильно,
надобно и о себе подумать!
Красавица-девица к тебе, стыд презрев, сама в крепость заявилась, с тем чтоб от
каторги спасти, а ты ей от ворот поворот?! Да коли князь о том позоре прознает, он на
тебя пуще прежнего осерчает да вместо того, чтоб помогать - первый против тебя
будет!
Опамятуйся, Яков, - узы брачные получше оков кандальных! Ольга девица
славная - да при том любит тебя, оттого женой будет доброй и верной.
- Так что ж - обмануть мне ее? - вскричал Яков.
- А хоть и обмани, коли обман тот во спасение! О себе не думаешь - о сыне
своем Федоре подумай да обо мне старике! Ведь одни мы с ним останемся, коли тебя
на каторгу сошлют, - а ну как помру я, что тогда?
- Все так, но не могу я, - покачал головой Яков. - Не бывать счастью, коли с
обмана его начать. Не люба мне Ольга! Да и как жениться мне, когда обещал я
Дуняше, как пред гробом стоял, что не женюсь, покуда сыну нашему Федору
осьмнадцать годков не исполнится, а ныне ему лишь четырнадцатый пошел.
- Тьфу ты ну ты! - сплюнул на пол Карл. - Горд ты, да через то подобно ослу
упрям! Ныне откажешься, а после жалеть станешь, да только поздно уж будет!
- Пусть так, да только слова своего я не переменю! - твердо сказал Яков. -
Коль моя судьба не задалась, так зачем через то чужую ломать? Ольга девица славная
да добрая - найдет себе иного жениха да счастлива с ним будет! А мне уж ничем не
помочь. Поздно!..
Вошел надзиратель, ключами гремя - поторопил.
- Буде, барин, вышло время-то, пойти бы надобно, а то как бы беды не вышло!
- Да-да, сейчас, - кивнул Карл. Повернулся к Якову, взглянул на него да,
приблизившись на шаг, обнял за плечи и перекрестил:
- Что ж, коли так - поступай, как сердце тебе велит - Бог тебе судья, а я все,
что мог, сделал! Одно знай: коль сошлют - ждать тебя буду, а уж дождусь али нет -
то одни лишь небеса ведают!
Вновь обнял, троекратно расцеловал да, оттолкнув от себя Якова, дабы тот слез его
не заметил, - вышел вон.
Захлопнулась дверь железная.
А с ней - последняя надежда!..
Мишель-Герхард фон Штольц взял перо и стандартный, А-4, лист бумаги и
аккуратным каллиграфическим почерком вывел:
"ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ..."
А кому - объяснительная?
Ведомство их было сугубо секретное, так что вся переписка нижнего чина с
вышестоящими инстанциями проходит исключительно через вышестоящего
командира. Все как в армии. К примеру, желаешь ты обратиться с рапортом непосредственно
к министру обороны - валяй, бога ради, садись и пиши свою кляузу на
имя старшины и от него же три наряда получай! Что - не нравится?.. Тогда садись и
пиши жалобу на деспота-старшину - на имя старшины...
Но беда в том, что имени своего теперешнего "старшины" Мишель-Герхард фон
Штольц не знал - каждый раз к нему являлись анонимные связники, передававшие
приветы и задания от начальников, которых он в глаза не видел!
Ладно, пусть будет просто ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ...
Далее, по форме, надобно было написать, от кого объяснительная.
"Я..." - бодро черкнул Мишель-Герхард фон Штольц.
А кто он?
Потомственный, в одиннадцатом колене, не то князь, не то барон, приятель их
высочеств, величеств и сиятельств, вхожий в лучшие дома Старого и Нового Света,
бонвиван, жуир и сибарит, обаятельно проматывающий нажитое стараниями предков
состояние?
Так?
Ну, да - так и есть! Потому как он вжился в ту шкуру больше, чем в собственную!
А как иначе - он ведь не актер какой, чтоб по Станиславскому играть, встраиваясь в
предполагаемые обстоятельства, - он не играть, он жить в них должен.
И живет!..
Выходит, писать надо:
"Я, Мишель-Герхард фон Штольц, потомственный дворянин, член тайных
масонских и рыцарских орденов, кавалер бриллиантовых звезд с подвязками и без
оных, почетный член двух десятков попечительских советов уважаемых университетов
и благотворительных организаций, и прочая, и прочая, и прочая..."
Он еще трети своих официальных титулов не перечислил, а уж страница
кончилась!
Нет, так не пойдет.
Может, вернуться к истокам - к Мишке Шутову, круглому сироте, драчуну,
хулигану и обормоту, воспитанному на казенный счет в интернате номер шестьсот
тринадцать, что расположен во владимирской глубинке?
Так ведь нет того Мишки, и паспорт его, и аттестат, и все прочие документы, по
которым можно было бы отследить его жизнь, сданы на ответственное хранение в
спецархив.
Не может Мишка Шутов писать никаких объяснительных!
Использовать оперативные псевдонимы и прочие клички? Тогда какие? - их
много было!.. Да и что он - собачка Тузик, что ли?
Лучше никак не называться и ни к кому персонально не обращаться, надеясь, что
те, кому положено, и так все поймут. Просто - некто, пишет кое-кому, не понять о
чем. Вот это и будет наилучшая форма переписки с многоуважаемым, к которому он
приписан, ведомством.
Примерно так:
"Я, имярек без имени, роду и племени, сообщаю, что..."
А что, собственно?.. Что он должен объяснять и в чем оправдываться?
В том, что он не убивал академика Анохина-Зентовича?
Так - не убивал!
В том, что вел собственное, на свой страх и риск, расследование?
Был такой грех!..
Нет, тут надо плясать от самого начала - от печки... Впрочем, печки не было, но
был камин, в каминном зале, вип-казино в Монте-Карло.
И был звонок, и был вызов из страны пребывания, где Мишель-Герхард фон
Штольц жил не по своей воле, но в полное свое удовольствие. Был короткий перелет в
салоне первого класса из бархатного средиземноморского тепла в промозглость
осенней Москвы, где начальство, поставив его на ковер, поставило ему очередную
задачу - провести негласное расследование хищений драгоценностей из Гохрана.
Отчего случился служебный, но вполне искре
...Закладка в соц.сетях
