Жанр: Фантастика
300 Лет спустя 2. Господа офицеры
...улась... Видно, пропадать ей!
Ладно Карл в то время из реки еще не вылез - увидал, как утопленница в воде
барахтается, поплыл к ней, рукой поперек схватил да, другой рукой загребая, к берегу потащил.
Анисья к нему прижалась, вцепилась аки клещ, насилу он с ней со стремнины выгреб. Как дна
ногой коснулся - от сердца отлегло. Стоит в воде, дух переводит, Анисью держит - той-то
глубоко еще, дна не чует, да с испугу всем телом к нему льнет, отчего Карла, хоть в холодной
воде был, в жар бросает.
А уж не боится Анисья, но от него не отлипает и к берегу сама не плывет.
- Вот, - говорит, - друг сердешный, ты меня сызнова от смерти неминучей спас! Ране
от огня, а ныне - от омутов бездонных!
И пуще прежнего его обхватывает и к нему липнет. И как прилежная ученица, по-немецки
слова заученные на ухо шепчет:
- Ich Hebe dich... - Да сызнова: - Ich Hebe dich...
И руками своими, голову его обхватив, к себе клонит.
Тогда-то все и приключилось!
Из воды-то они вылезли уже мужем да женой!...
Чем Карл счастлив безмерно стал.
И Анисья тоже.
Да только недолгим счастье их оказалось!...
Глава 19
Кабинет был тот же.
И люди те же.
Но обхождение - иное.
- Жив?! - обрадованно спросил следователь. Его следователь. У него.
И улыбнулся! С явным облегчением.
И не только он, но и все, кто был в этот момент в кабинете, все люди в кожанках,
повскакав с мест, тоже заулыбались. Словно им пряник показали.
- Успели, значица!...
Мишель решительно ничего не понимал! Не понимал, откуда такая перемена. Несколько
дней назад те же люди, здесь же, разговаривали с ним совсем иначе, а теперь разве только чай
не предлагают.
- Может, вам чайку налить? - услужливо спросил кто-то.
Ну вот...
- Чего же вы скрытничали-то? - укоризненно качая головой, спросил следователь. -
Ай-ай!
Он скрытничал?... Чего они еще хотят от него добиться? Сверх того, что он им уже сказал,
ему сказать нечего. И того было более чем довольно!
Но если это продолжение допроса, то почему тогда такой тон?... И чай?... И улыбки?...
Что за чертовщина?
Мишелю поднесли кружку горячего чая и посадили на стул - на тот самый. Следователи,
сдвинув стулья, расселись против него полукружком и, влюбленно заглядывая ему в глаза,
по-отечески пожурили.
- Чего ж вы молчали-то! Чего скрывали, что имеете заслуги перед революцией?
Он имеет?...
Заслуги?...
Перед их революцией?!
Ну тогда он и вообще ничего не понимает!
- Что же вы не сказали, что лично знакомы с товарищем Троцким?
Троцким?... Уж не тем ли самым, с которым он сидел в Крестах в соседних камерах и
которого в шахматы обыгрывал?
Ах вот в чем дело!
Но что с того?...
- А разве это что-то меняет, коли вы считаете, что я преступник, достойный применения
смертной казни? - мстительно спросил Мишель.
В глазах людей в кожанках мелькнула растерянность и даже страх.
- Ну как же... Конечно!... - наперебой загомонили они. - Ежели вы имеете заслуги
перед революцией, ежели пострадали от прежнего режима, то это совсем иное дело! Значит, вы
проверенный товарищ...
Вот он уже и товарищем стал... Этим товарищам!
Мишеля дружески похлопывали по плечу и спине и угощали папиросами.
И лишь когда он уходил, в полумраке коридорчика кто-то злобно шепнул ему на ухо:
- Все одно - надо бы тебя шлепнуть... по всей строгости... несмотря на заступничество
самого товарища Троцкого. Ну ничего - бог даст, еще свидимся!...
Подле крыльца Мишеля ждал конвой. Или охрана? Или почетный караул?... Он уже и не
знал кто.
Он уселся на ледяное сиденье легкового авто. Сбоку на ступеньку вскочил красноармеец в
длинной, на манер богатырских шлемов, шапке с пришитой поверх красной звездой и
свисающими до плеч "ушами".
- Трогай!
На крыльце, толкаясь и дыша на морозе паром, толпились следователи и еще какой-то
народ и разве только платочками вслед не махали.
Кто ж он такой, Троцкий, что его так боятся? - мимолетно удивился Мишель. Или,
может, это не тот Троцкий, а другой?...
Но нет, товарищ Троцкий оказался тем самым. Прежним. Соседом по Крестовской камере.
- А-а! - обрадованно приветствовал он Мишеля. - Господин полицейский! Рад, рад!...
И полез обниматься.
- Как же вас, любезный, угораздило?... Ведь я говорил, предупреждал - не вставайте
поперек революционного потока - сомнет, раздавит! Ведь шлепнули бы вас за милую душу,
кабы у вас такая защитница не нашлась!
Защитница? Какая защитница?...
- ...Чуть все тут мне в клочки не разнесла! - шутейно пожаловался Троцкий.
Кто?! Неужели Анна?... Неужели она? Но когда, каким образом?...
- За меня просили... Анна просила? - вырвалось у Мишеля. - То есть я хотел спросить
- Анна Осиповна?
- Уж не знаю, Осиповна или нет, но барышня, доложу вам, серьезная, - хохотнул
Троцкий. - Кричала на меня, ножкой топала, кулачком грозила! Ей-богу, думал, чернильницей
запустит!
Но тут же вдруг посерьезнел.
- Впрочем, если говорить по чести, вряд ли бы ее заступничество вам помогло. И даже
мое!... Виновные перед народом должны нести всю меру революционной ответственности,
невзирая на лица! Должны без малейшего сомнения уничтожаться, подобно сорной траве,
мешающей росту новых всходов! Безжалостно и с корнем!...
Трава - это люди, а они, выходит, косари?
- Должен вам сообщить, что вынесенный вам приговор не отменен, - официальным
тоном сообщил Троцкий, - сие не в моих силах. Я его всего лишь отсрочил, впредь до особого
распоряжения. Впрочем, это все пустяки...
Хорош пустяк, нечего сказать - жизнь, которой его чуть было не лишили!
- Я вас искал по совсем другому поводу. Вы ведь, кажется, расследовали дело о хищении
фамильных драгоценностей дома Романовых? Искали какие-то сокровища?
- Искал! - ответил Мишель. - Но не нашел.
- Вот и хорошо, что не нашли! - неожиданно обрадовался Троцкий. - Кабы нашли -
они бы достались другим! Сегодня как никогда советская власть нуждается в средствах.
Мировая буржуазия надеется удушить нас финансовой блокадой, поэтому каждый рубль теперь
должен быть обращен в пользу трудового народа!...
И вновь его слова и тон напомнили Мишелю митинговые речи, которые он не раз и не два
слышал на улицах, еще в ту, в первую, Февральскую революцию, русский человек удивительно
падок на слова и лозунги. Всегда. Во все времена. За что и платит!...
Обойдя стол, Троцкий сел в высокое, старых еще времен кресло, разом отгородившись
зеленым сукном от посетителя, дав тем понять, кто он такой есть.
- Хочу предложить вам место! - сказал Троцкий. Служить советской власти? Ему -
царскому офицеру?...
Он не ослышался?
- Но я офицер, полицейский и к тому же дворянин, - напомнил Мишель, чтобы
избежать всяких недомолвок.
- И что с того? - отмахнулся Троцкий. - Многие наши товарищи из дворян, немало -
из офицеров. Революция не мстит заблудшим, предоставляя им возможность искупить свою
вину. Вы нужны революции. Вы дальше других продвинулись в поиске принадлежащих народу
царских сокровищ, отчего вам, как говорится, и карты в руки.
Ты смотри - и эти туда же! - подивился Мишель. Всем царские сокровища покоя не
дают!
- А если я откажусь? - осторожно спросил Мишель, которому менее всего хотелось
связываться обязательствами с какой бы то ни было властью.
- Как вам будет угодно, - вполне доброжелательно ответил Троцкий. - Неволить не
станем! Коли вы теперь откажетесь, то вас тот час же вернут туда, откуда забрали...
Мишель тут же вспомнил жуткую, тянущуюся к железной двери очередь, желтый
полумрак подвала и рушащиеся навзничь, на мешки с песком, фигуры людей. Только что
живых...
- Вынужден повторить, что вы освобождены под мое поручительство, - напомнил
Троцкий. - Мы, конечно, старые знакомые, но это еще не повод укрывать вас от карающего
меча революционного правосудия! Свою лояльность вам надлежит доказать не словами -
делом. А если нет... Если нет, то хочу напомнить, что вынесенный вам приговор никто не
отменял! Решайте! Мы против какого-либо принуждения, мы за свободу выбора всех и
каждого.
- Как долго я могу думать? - поинтересовался Мишель.
- Пять минут! - взглянул на часы Троцкий.
Возможно, в иных обстоятельствах Мишель сказал бы "нет". Но не теперь, когда он
только что вырвался из самой преисподней. Кроме того, Анна... которая хлопотала за него...
Которой он обязан жизнью... И которую он, сказав "нет", более никогда не увидит.
- Хорошо, - кивнул Мишель. - Я сделаю все, что в моих силах. Если, конечно, речь
идет о деле, которое я расследовал, а не о чем-нибудь еще.
Далее Троцкий его не слушал - он придвинул к себе лист бумаги, что-то быстро на нем
написал, припечатав снизу штемпель.
- Пропуск и продуктовые карточки получите в канцелярии, - уже иным, уже не
терпящим возражений тоном сказал он. - Оружие, обмундирование и все необходимое - на
вещевых складах по записке управделами. Я распоряжусь, чтобы товарищи вас к нему
сопроводили.
Он встал и пожал Мишелю руку.
Почти как равному...
Уже гораздо позже, уже на улице, Мишель развернул врученную ему бумагу. И прочел ее.
"Сей мандат выдан товарищу Фирфанцеву Мишелю Алексеевичу в том, что он назначен
Реввоенсоветом для исполнения возложенной на него особой миссии, в связи с чем ему
разрешено свободное передвижение во время комендантского часа, беспрепятственный проход
во все советские учреждения, ношение и применение оружия, а также реквизиция
государственного и частного транспорта, включая автомобильный, гужевой и прочий.
Сим предписывается всем руководителям государственных учреждений в центре и на
местах, командирам воинских частей и революционной милиции оказывать всемерную помощь,
выделяя по первому требованию означенного товарища необходимые ему материальные
средства и людей.
Неисполнение его распоряжений, равно как скрытый саботаж, будет приравнено к
контрреволюционной деятельности и преследоваться по всей строгости революционной
законности вплоть до исключительной меры социального воспитания.
Предреввоенсовета Л.Д. Троцкий".
Мишель стоял посреди улицы, на морозе, совершенно не чувствуя его, ошарашенно в
который уже раз перечитывая выданную ему бумагу. Четыре часа назад его расстреливали в
подвале чека, а теперь все те, кто его расстреливал, были отданы ему в подчинение и в случае
неповиновения могли сами встать под дула винтовок!
Вот так вот!... И снова, во второй уже раз, он был поднят из грязи - в князи. Теперь - в
красные!...
Рок витал над главой Мишеля Фирфанцева, то вознося его к самым небесам, то обрушивая
в тартарары.
Злой рок, который назывался - сокровища дома Романовых. Рок ценою в миллиард
золотых рублей!...
И добрый рок, имя которому было - Анна...
День Анна стояла у окна.
И второй - тоже.
Она стояла у окна, закутавшись в шаль, прилипнув щекой к холодному стеклу, и
неотрывно глядела на улицу.
За все это время мимо дома прошел отряд солдат с винтовками на плечах, проехал,
тарахтя мотором, железный броневик да пробежало, может, пять, может быть, шесть прохожих.
Завидев в конце переулка одинокую фигуру, Анна вздрагивала, но, присмотревшись к
идущему человеку, быстро сникала. Нет, это был не он - не Мишель.
На второй день Анна поняла, что ждать глупо. И даже преступно. Нужно действовать.
Она быстро оделась и встала у порога.
А идти-то куда?...
В чека?... Но она даже не знала, где это.
Нет, лучше обратиться к какому-нибудь большому начальнику, который может приказать
освободить Мишеля. К Ленину. Кажется, он у них самый главный?
Ленин был главный, но был далеко - в Петрограде. Что только и спасло вождя мирового
пролетариата от Анны.
Пришлось искать ему замену.
Анна поступила просто, но мудро - содрала все подписи с развешанных на заборах
декретов и скупила все, какие нашла, большевистские газеты, которые тщательно
проштудировала, выписав все встретившиеся там фамилии. Одна заметка чем-то привлекла ее.
В ней сообщалось, что в Москву по неотложным ревделам прибывает Предреввоенсовета
Троцкий.
Его фамилия показалась ей знакомой.
Нуда, конечно!...
Она вспомнила, как Мишель рассказывал ей о своем пребывании в Крестах, где он сидел
вместе с большевиками. В том числе с Троцким, который теперь стал большим начальником!
Анна встрепенулась.
Что же она тогда думает - надо пойти к нему, непременно к нему! Он знает Мишеля, он
поймет, он поможет!...
Анна пошла к Троцкому пешком.
Возле Боровицких ворот Кремля ее остановил заиндевевший часовой с винтовкой.
- Мне нужно к Троцкому! - твердо сказала Анна.
- Эк, барышня, хватили! - хмыкнул часовой. - Утоварища Троцкого дел других нет,
как с вами разговоры говорить! Да и нет его теперь здесь - он в своем вагоне на Николаевском
вокзале...
Такой большой начальник, а живет в вагоне? - разочарованно подумала Анна.
Троцкий точно жил в бронированном вагоне, который отстаивался в тупике
Николаевского вокзала. Найти его оказалось легче, чем Анна думала. Попасть - труднее, чем
можно было предположить.
В тупик толпами бегали какие-то важные люди, натаптывая широкие, как проспекты,
тропы. Подле вагона, у разложенных меж путей костров, теснились вооруженные солдаты. Все,
к кому ни обращалась Анна, отмахивались от нее, как от надоедливой мухи, требуя какие-то
мандаты и справки. Полдня она потеряла в безнадежной толкотне на запасных путях, пока не
решилась на отчаянный шаг. Обойдя вагон, она сунулась на площадку, где курил какой-то
человек в кожанке.
- Куды? - грозно спросил он.
- Товарищу Троцкому телеграмма от товарища Ленина! - отчаянно крикнула Анна,
протолкнулась мимо растерявшегося охранника и прошмыгнула внутрь вагона.
Сзади кто-то громко закричал, затопал в тамбуре, но было уже поздно - Анна захлопнула
за собой дверь.
Никаких купе в вагоне не было - была большая зала, где стояли обитые кожей с
высокими спинками стулья, а вдоль стен были расставлены сколоченные из досок лавки.
Сзади отчаянно колотились в дверь.
Ну и где он, этот Троцкий?...
Анна заметила небольшого в военном френче и в пенсне человека, который удивленно и,
как ей показалось, испуганно глядел на нее из-за большого, обитого зеленым сукном стола.
Обратила внимание на то, как он стал втягивать голову в плечи, нервно теребя кнопку звонка.
Он боялся! Ее боялся!...
Но ворвавшаяся в кабинет барышня не стреляла из браунинга и не швырялась бомбой, а,
просительно сложив руки на груди, умоляющим тоном сказала:
- Простите... бога ради... умоляю вас - выслушайте меня!
В вагон ввалилось несколько красноармейцев с винтовками и маузерами на изготовку,
готовые стрелять и колоть штыками злодеев, покусившихся на жизнь товарища Троцкого,
готовые заслонить его своими телами.
И они, наверное, не разобравшись, закололи бы Анну, кабы Троцкий, привстав, не
крикнул:
- Погодите!... Оставьте ее!
Уж больно хороша и непосредственна была возбужденная, с раскрасневшимися щечками
барышня.
- Что вам угодно? - спросил Троцкий.
Возможно, полагая, что это какая-нибудь влюбленная в него красная пролетарка. Что
всякому вождю приятно.
Но он ошибся.
- Я по поводу Фирфанцева. Мишеля Фирфанцева! - быстро проговорила Анна.
По лицу Троцкого было понятно, что никакого Фирфанцева он не знает и знать не желает.
- Вы с ним вместе в тюрьме сидели, в Крестах. То есть он - с вами, - отчаянно сказала
Анна. - Вы еще в шахматы играли!
Лицо Троцкого смягчилось.
- Можете идти! - сказал он красноармейцам.
- Обыскать бы ее для порядку надо, - тихо прошептал кто-то, отступая к двери.
- Как же, помню... Кто вы ему? - поинтересовался Троцкий.
- Жена, - тихо ответила Анна.
- Давно? - зачем-то спросил Троцкий.
- Нет, - смутилась Анна. - Мы поженились третьего дня. Но какое это может иметь
значение?! Вы же знаете его - он не мог совершить ничего дурного. Он честный... Он... он
даже деньги не берет!
Троцкий удивленно вскинул бровь:
- Какие деньги, откуда не берет?...
- Да-с! Я знаю, что говорю! - топнула ножкой Анна. - Я сама ему предлагала, когда он
арестовал моего батюшку!...
Ее собеседник был явно заинтригован.
- Он арестовал вашего батюшку, а вы тем не менее вышли за него замуж? - удивленно
спросил он.
- Да, арестовал! - твердо сказала Анна. - Мишель - он полицейский, то есть я хотела
сказать, бывший полицейский, и он разыскивал пропавшие царские сокровища. А мой батюшка
имел неосторожность купить, кажется, на толкучке, кое-что из украшений...
- Сокровища? - что-то такое смутно припомнил из той, прежней, крестовской жизни
Троцкий. - Да-да, о чем-то таком он упоминал...
- Ну вот видите! - обрадовалась Анна. - Вот вы тут сидите, а он, может быть, хотел
народу целый миллиард вернуть!
- Так уж и миллиард? - осмелился усомниться Троцкий.
- Да, так уж! - задиристо ответила Анна. - Чего вы улыбаетесь? Другой бы не стал -
а он непременно! А вы его в вашу чека забрали!
Троцкий, что-то быстро чикнул в блокноте.
- Хорошо, я разберусь, - пообещал он. - Если, конечно, не поздно.
- Как поздно?... Что значит "поздно"?! - испугалась Анна.
- Теперь, барышня, если вы не осведомлены, идет великая революция, - вполне
серьезно сказал Троцкий. - Старый мир рушится, уступая место новому, обществу
социального равенства и справедливости. И в этом водовороте событий нетрудно потеряться
человеку...
- Так что ж вы тогда тут болтаете?! - вскричав, перебила Троцкого Анна. - Так
позовите же кого-нибудь, прикажите, пусть его найдут! Ну чего же вы сидите?!
Не привыкший, чтобы на него повышали голос, Троцкий на мгновение даже опешил. Его
скулы забугрились, а в глазах замелькали молнии.
Уж не ошибся ли он - не контрреволюционерка ли она, не провокатор?...
- Вот что! - вдруг решительно сказала Анна. - Я теперь отсюда никуда не уйду! - и
демонстративно села в кресло, что было сил вцепившись пальчиками в подлокотники. - Вот
сяду и буду тут сидеть, пока вы не прикажете. Можете сдавать меня в чека или хоть даже... хоть
даже застрелить!
И хоть была Анна настроена самым решительным образом, подбородок ее предательским
образом дрожал, носик зашмыгал, а в глазах стали набухать слезинки.
Того и гляди разрыдается.
Нет, не походила она на контрреволюционерку: контрреволюционерки - те в чека
добровольно не просятся.
И Троцкий помягчел.
Потому как уж больно хороша была барышня в своем гневе.
- Ну раз так, то конечно! - притворно пугаясь, улыбнулся он. - Тогда непременно
прикажу. Вот прямо теперь и прикажу!...
И, сняв трубку телефона, сказал:
- Товарища Миронова ко мне... Да, весьма срочно!...
...Мишель пришел к вечеру.
Он ввалился с мороза, раскрасневшийся и растерянный. И, замерев на пороге, сказал:
- Вот он я... Я пришел...
Анна, которая собиралась было встретить его довольно холодно, хотела
продемонстрировать свою независимость, выговорить за то, что он не дал о себе знать, вдруг,
обо всем позабыв, прыгнула вперед, повисла на его шее и, зарывшись лицом в воротник его
заледеневшего пальто, разрыдалась в голос.
Она висела на Мишеле, хлюпала носом, икала и, растапливая слезами слежавшийся снег
на воротнике, шептала что-то совершенно бессвязное:
- Ну зачем вы так... Ну нельзя же, право, так... Они ведь могли вас убить!...
И Мишель, который еще несколько минут назад, там, в подъезде, на лестничной клетке и
уже перед дверью, не знал, как себя с ней вести, вдруг порывисто обнял Анну и что было сил
прижал к себе, чувствуя, как содрогается в рыданиях ее тело и как его сердце перехватывает
спазм жалости к ней и к себе тоже, и как по его холодным щекам тоже быстро-быстро ползут
горячие капли слез. Черт возьми, он плакал!...
Не там, не в чека, где он держал себя в руках.
Здесь!
- Ведь вы теперь могли быть убиты! - всхлипывала Анна. - Я могла остаться без
вас!... Ну неужели вы не понимаете, что я не могу без вас, чурбан вы этакий!...
И Мишель как-то вдруг разом осознал весь ужас своего недавнего положения. Не в
расстрельном подвале - теперь! Ведь совсем недавно, только что он чуть не лишился всего -
жизни и... Анны!
Боже мой, как все это страшно...
Но, боже мой, - как прекрасно!...
И он, все более и более смелея, стал целовать ее соленое лицо...
Там, за окнами, бушевала революция, империя летела в тартарары, история переламывала
судьбы людей через колено, а они были счастливы. Может быть, единственные в целой Москве,
может быть, во всей стране!
Счастливы, несмотря ни на что.
Друг другом!...
Мишель Герхард фон Штольц проснулся рано, за окном только сереть начало. Глаза
открыл, прислушался: на стене ходики тикают - тик-так, тик-так... подле него, в шею ему
теплым носом уткнувшись, Ольга тихонько сопит. Петухи и те еще не заголосили. Все спят,
только ему отчего-то не спится - беспокойно.
Отчего?...
Лежит Мишель, о своем думает...
Вот уж и солнце взошло - сквозь щель в занавеске пробилось, перечеркнуло наискось
комнату, уперлось в беленую стену. В ярком луче, взблескивая, пылинки поплыли. Тихо...
Отчего ж так тревожно-то?
Осторожно, чтобы Ольгу не потревожить, Мишель высвободился из ее объятий,
выскользнул из-под одеяла, встал, накинул на себя что-то. Не удержавшись, глянул на Ольгу,
хоть сам терпеть не мог, когда на него сонного кто-то смотрит - будто подглядывает
исподтишка.
Но Ольга - иное дело!
Мишель точно знал, что истинно красива лишь та женщина, что красива утром! С вечера
все дамы хороши, все на одно, перерисованное из глянцевого журнала лицо. А утром, при свете
дня, глянешь - лежит что-то на подушке лишенное формы и прежнего содержания, помятое,
перекошенное, опухшее, в разводьях вчерашнего макияжа, да еще при этом храпит!...
Но не Ольга! Ольга краше прежнего выглядит - будто только что проснувшийся ребенок.
Личико свежее, румяное, волосы по подушке лучиками разметались, на губах неясная улыбка
играет, реснички во сне подрагивают...
Уж так хороша!...
Постоял Мишель, полюбовался на такую-то красоту да, перекинув через шею полотенце,
тихонько ступая, чтобы не шуметь, к двери пошел. Через темные, пахнущие пылью и сухими
травами сенцы на крыльцо вышел.
Дверь отворил, встал и чуть было не задохнулся от ночной, настоянной на росах
прохладцы. Замер, зябко поводя плечами, потянулся, разом дрожь прогоняя. Сбежал с крыльца
к рукомойнику, громко фыркая и ахая, дребезжа краником, ополоснулся выстывшей за ночь
водой. Досуха растерся полотенцем. В дом не пошел - на крыльце присел, подставляясь под
нежаркие еще лучи солнца, довольно жмурясь, как кот на завалинке.
Деревня на горе стоит, далеко видать! Внизу - на лугах, в оврагах, на плесах у речки -
ночной туман клубится - там еще ночь, а поверху, где солнце кроны деревьев и крыши
высветило, уже день вовсю разгорается! А подале, у самого горизонта, будто из земли выперла,
торчит, сияет куполом высокая колокольня...
В Европе куда ни глянь - одни сплошные крыши черепичные. Дом на доме стоит, одна
деревня в другую деревню перетекает, каждая тропка заасфальтирована и табличкой помечена.
А здесь простор - одна деревня на полета верст, вокруг поля да перелески, а меж холмов,
теряясь в травах, единственная грунтовка вьется, что село с райцентром связывает. На ней пыль
столбом стоит...
Кто ж это в такую рань едет? Комбайны с тракторами?
Но нет, не комбайны...
Меж хлебов мелькнули черными лоснящимися боками джипы. Совершенно здесь
чужеродные, не вписывающиеся в мирный сельский пейзаж. Переваливаясь на кочках, то
пропадая, то появляясь, выкатились на околицу, где встали.
Кто это - дачники?
Нет, дачники бы не остановились, они дорогу знают...
Было видно, как из крайнего дома кто-то вышел и стал что-то объяснять, указывая на
деревню. Джипы тронулись дальше, мелькая меж домов, здоровенные, как "Кировцы", -
целину на таких пахать!
Что они тут потеряли?...
Что - Мишель Герхард фон Штольц понял очень скоро, но слишком поздно. Когда
джипы затормозили перед воротами.
- Слышь, дядя...
- Чего вам?
- Тебя нам!...
Из джипов полезли, разминая ноги, бравые ребята.
- Далеко ты забрался...
Мишель Герхард фон Штольц понял, что назревает драка.
Живший в нем Мишка Шутов стал искать глазами колун.
Деревенское утро перестало быть идиллическим.
- Ну ты чего?...
"Чего - чего?" - переспросил Мишка Шутов, пятясь к поленнице.
- Господа, ежели вы относительно кредита... - попытался выяснить суть претензий
Мишель Герхард фон Штольц.
Надо бы объяснить им, что он никоим образом не отказывается от взятых на себя
долговых обязательств, и выразить готовность реструктуризировать долг вплоть до пересмотра
процентных ставок в большую сторону...
"Лучше дать по морде поленом и тикать через плетень!" - возразил Мишка Шутов,
который так и не нашел колун.
А как же Ольга?... Если сбежать, то они схватят ее.
Нет, бежать было нельзя...
Пришлось выслушивать претензии на месте.
Претензии одной из сторон выражались битием другой стороны по физиономии и печени
и произнесением нецензурных выражений самого угрожающего характера.
На что другая сторона отвечала эффектными подсечками, "мельницами" и бросками через
бедро.
- Гони цацки! - требовали парламентеры.
- Я теперь не готов обсуждать данный вопрос, - пытался объяснить свою позицию
Мишель Герхард фон Штольц. - Тем более теперь, с вами и в таком тоне.
Наверное, со стороны их беседа выглядела, менее изысканно: удары, крики, хрипы,
мат-перемат, кровь, брызгающая по земле... Наконец отброшенный в дрова Мишка Шутов
нашел колун и, вздымая его над головой, пошел на врагов, желая поколоть их на чурбаки и
сложить поленницей подле джипов.
- Всех порубаю!... - предупредил он.
Враги отхлынули, но вновь сошлись, совместными усилиями сбив единственного, но
причинившего им столько хлопот врага с ног. Подняться ему уже не дали, опасаясь его
зубодробительных "мельниц".
Лежа на земле, извалянный в репьях, пыли, коровьих лепешках и курином помете,
Мишель Герхард фон Штольц уже не помышлял о спасении. И, верно, его бы убили, оттого что
парламентеры сильно обиделись на в высшей степени оскорбительное обращение "господа" и
на колун.
Но вдруг в драке случилась странная пауза.
Занесенные ноги замерли в воздухе, страшные ругательства оборвались на полуслове.
К чему бы
...Закладка в соц.сетях
