Жанр: Фантастика
300 Лет спустя 2. Господа офицеры
...убить. И уже
почти убили...
Теперь он вспомнил все - от самого начала до трубы.
- Но как вы смогли, как успели? - поразился Мишель Герхард фон Штольц столь
счастливому для него совпадению.
- Еле успели! - уточнил Георгий Семенович. - Кабы ты нам не мешал, мы бы держали
ситуацию под полным контролем до самого конца. А так пришлось топтаться, как слонам в
посудной лавке. Ладно хоть не опоздали.
- Спасибо, что не опоздали, - поблагодарил Мишель. Вполне искренне.
- Да ладно... Ты лучше расскажи, куда микрофон девал?
- Какой микрофон? - не понял Мишель Герхард фон Штольц.
- Тот самый... На вот, послушай!
Георгий Семенович прижал к уху Мишеля наушник.
- Слышишь?
Наушник передавал какие-то странные вздохи, шумы, скрипы и бульканья, будто его мяли
пальцами.
- Что это? - подивился Мишель Герхард фон Штольц.
- Я же говорю - микрофон. Где он?
- Я его съел, - потупив взор, признался Мишель.
- Съел?! Зачем? Это ведь не сосиска, - удивленно спросил Георгий Семенович.
- Я думал, это их микрофон. И решил его уничтожить.
Мишель готов был сквозь землю провалиться. Лучше бы его убили!
- Ну все, теперь, когда будешь ходить до ветру, бери с собой сито, - тяжко вздохнул
Георгий Семенович.
- Зачем это?
- Затем, что этот микрофон - казенное имущество строгой подотчетности, которое
необходимо сдать по описи! Уж как хочешь извернись, а будь добр его вернуть! А если не
справишься, нам с тобой такую клизму вольют!...
Хотя непонятно было, зачем вливать клизму Георгию Семеновичу, когда микрофон
находится в животе у Мишеля. Странная взаимосвязь...
- Он, можно сказать, тебе жизнь спас, а ты его!...
- Так вы давно?... - начал помаленьку что-то соображать Мишель Герхард фон Штольц.
- Обижаешь, с самого начала.
Ах вот даже как - с самого начала!... Его зарядили микрофонами, как жучку блохами, и
подставили под бандитов. В качестве аппетитной наживки на крючок - чтобы он, извиваясь,
привлекал к себе их внимание. Что он и делал.
Вот и вся нехитрая комбинация!
Он на свой страх и риск следил за преступниками, а отцы-командиры следили за ним,
контролируя каждый его шаг и фиксируя каждое сказанное им слово! А он-то думал, что ведет
героическую борьбу один против всех!
Так вот почему ему позволили так долго бегать!
Потому что он ни от кого не убегал!...
- Ты молодец, если бы не ты, мы на них вовек бы не вышли! - похвалил Георгий
Семенович Мишеля.
Но тот, вместо того чтобы гаркнуть "Служу отечеству!", лишь протяжно застонал.
- Что, больно? - спохватился Георгий Семенович.
- Очень, - кивнул Мишель Герхард фон Штольц.
- Где болит - здесь? - с тревогой указал командир на голову.
- Нет, здесь! - ткнул Мишель пальцем в грудь.
К нему резво подскочили врачи и стали рвать на его широкой груди рубаху.
- Где?... Что?... Все в порядке, никаких повреждений, - поставили они
скоропалительный диагноз.
- Не здесь, там, внутри! - обессиленно прошептал Мишель Герхард фон Штольц.
- Сердце?
- Сердце!
Его большое и любвеобильное сердце было разорвано в мелкие клочья. Его предали все,
кто только мог.
- Может, инфаркт? - предположил вслух кто-то. - Такой стресс пережить не шутка!
Ну-ка, тащите-ка его в машину.
Его подхватили, приподняли, подсунули под него носилки и, аккуратно положив на
брезентовое полотнище, понесли по подвалу, огибая торчащие повсюду трубы.
Мишель Герхард фон Штольц лежал смирно, вытянувшись в рост и сложив на груди руки.
Он выжил. Но жить он не хотел.
"Умру, все равно умру, назло всем!" - думал он.
И зачем только его вытащили с того света?...
Ну зачем?!
Глава 46
К парадному крыльцу подъехала карета.
Вышел из нее знатный господин. Навстречу ему челядь бросилась.
- К кому изволите?
- К барыне. Дома она?...
Как не быть - дома. Сама, к окошку лицом прилипнув, глядит, понять не может, что это
за гость к ней пожаловал. А может, оттого не понимает, что плохо видит, потому как стара
стала.
Спустилась вниз. Пригляделась.
Вроде бы лицо знакомое, да кто - не понять!
Кто ж он таков?...
- Карл Фирлефанц, - представляется гость и кланяется церемонно.
Фирлефанц?... Не знает она таких...
- Не узнаете?... Main libe muter...
- Ой!...
Ойкнула барыня да чуть с ног не свалилась - ладно лавка рядом была, куда она присесть
успела.
То ж не кто-нибудь, а учитель, что дочерей ее языкам - немецкому да голландскому -
учил! Только тогда он простым солдатом был, а ныне - господин!
Тот вновь поклонился да спросил:
- Хочу узнать я про дочь вашу и жену свою Анисью да про дитя нерожденное, кое в
утробе ее оставил, когда меня в степи закаспийские сослали.
А барыня слушает его да плачет.
Давно то было - уж быльем поросло. А оно вон как вышло!
Стоит Карл живехонек, а дочь ее Анисья - покойница, что он женой своей прозывает,
хошь и не венчаны они, - давно в земле сырой лежит.
Расплакалась барыня, а расплакавшись, повинилась, все-то рассказав. Про то, как родила
Анисья мальца, а муж ее, Лопухин, свез того младенца невесть куда да сказал, что помер он.
Чего Анисья не снесла и через что в реке Яузе утопилась. Только малец не помер, а через
годков пять сам по себе объявился - будто заступница божья его сама к дому за ручку
привела!
- А теперь жив он али нет? - спросил Карл, не надеясь на счастье.
- Кто знает - может, да, а может, и нет! Пока в приюте жил - живой был. А после -
пропал.
- И где он теперь быть может? - спросил Карл, уж чуя да боясь, что вот теперь-то след
и оборвется.
- Про то я ничего сказать не могу! - развела руками Лопухина. - Может, в солдаты
забрили, а может, в лихие люди подался. Куда еще сироте?...
- Как же мне его сыскать? - еще раз в отчаянии спросил Карл.
- Не знаю - я в том деле не помощница. Разве только через приятелей его, с коими он
совместно в приюте обитал? Но только их я тоже никого не знаю.
Чуть не заплакал Карл... Но - не заплакал!
Попрощался да ушел.
Оборвался след. Да не оборвалась надежда!
Будет он дальше сына своего искать!
Всю-то землю перевернет да перекопает, и коли есть он на ней - сыщет. И коли в ней -
тоже найдет!
А ежели нет, то прервется на нем род Густава Фирлефанца, амстердамского ювелира, что,
на беду свою, приехал из Голландии в далекую Россию.
На беду - коли будет Карл последним в роду их...
И на славу - ежели найдет Карл сына своего...
Потому как верит Карл, что непременно отыщет сына своего и что тот чести его и предков
своих не уронит, а будет верой и правдой Родине своей служить, которая уж не Голландия, а
Россия!
Лишь бы жив он был...
Да только жив ли?...
Обстановка была неофициальная, непринужденная и ни к чему не обязывающая -
присутствовали только свои - Мишель Герхард фон Штольц, Георгий Семенович - и бутылка
водки.
Но все это никак не умаляло торжественности момента.
- Разреши тебя поздравить! - объявил Георгий Семенович.
- С чем? - притворно удивился Мишель Герхард фон Штольц, хотя догадывался с чем.
Нетрудно было.
- С присвоением внеочередного звания - за успешное завершение операции, приведшей
к разоблачению особо опасной преступной группировки, совершавшей систематические
хищения из Алмазного фонда, - сказал, как по писаному прочитал, Георгий Семенович.
Мишель скромно, как и подобает истинному герою, которого нашла заслуженная награда,
кивнул, сдержанно поблагодарив за высокую оценку его скромного вклада...
На чем торжественная часть должна была исчерпаться, уступив место неофициальной. Но
- не исчерпалась. Потому что Георгий Семенович продолжил:
- И разреши поздравить тебя еще раз!...
Хм!...
Не иначе как с орденом, прикинул Мишель, готовясь принять еще одну награду Родины,
по достоинству оценившей подвиг своего сына.
Георгий Маркович полез в карман, но вытащил не коробку с орденом, а платок, которым
промокнул вспотевшую лысину.
- Разреши тебя поздравить с тем, что ты оказался прав...
Ну еще бы!
- Переданное тобою колье признано подлинным, - сообщил Георгий Семенович
радостную новость. Хотя для Мишеля - не новость! - Вот, можешь полюбопытствовать.
На добротных цветных фото было в трех проекциях снято колье. То самое - изделие
номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать в форме восьмиконечного многогранника с
четырьмя крупными, по три карата каждый, камнями по краям и одним на десять каратов в
центре...
Ага, он ведь говорил!
Ну теперь дело стронется с мертвой точки!
- Надо проверить наличие колье в Гохране, изъять его, подвергнуть экспертизе и
представить в качестве главной улики в суде, - изложил Мишель Герхард фон Штольц ход
дальнейших действий.
- Уже, - ответил Георгий Семенович.
- Что "уже"?
- Уже проверили.
- И его, конечно, не оказалось на месте!... - с ходу угадал Мишель.
- Как раз наоборот... Компетентная комиссия удостоверила наличие изделия номер
тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать в месте хранения.
Ну конечно же, не такие они дураки, чтобы оставлять там пустую коробку!
- Надо было провести экспертизу!...
- Провели.
Значит, факт фальсификации уже установлен!...
- Экспертиза подвергла изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать
тщательному осмотру, подтвердив его подлинность.
А?...
Но!...
- Как же так может быть?!
- Вот так! Две независимые экспертизы установили, что оба эти колье практически
идентичны, что и там, и там в качестве оправы используется платина высокой пробы и там, и
там в нее вправлены бриллианты, соответствующие друг другу прозрачностью, весом и
огранкой...
Мишель Герхард фон Штольц ничего не понимал.
Впрочем, Георгий Семенович тоже.
И никто!...
- С чем тебя, любезный друг, и поздравляю! - повторил он вновь. Уже в третий раз... -
Поздравляю с тем, что мы с тобой нынче пребываем в заднице. Глубоко! По самый копчик! Так
что даже перед вышестоящим начальством вилять нечем! Факт воровства не установлен, так
как изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать находится там, где ему и
надлежит быть. В Гохране! И никакая это не подделка, а подлинник, что начисто исключает
версию подмены! И знаешь, что сказали на все это нашему командованию?... Сказали, что коли
изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать никто не воровал, то никакого состава
преступления нет и незачем беспокоить серьезных людей по пустякам. Ни теперь - ни впредь!
И знаешь, что на это сказало наше командование мне? А я с удовольствием передам тебе!...
Мишель Герхард фон Штольц догадывался.
- Но... мое колье? - растерянно спросил он.
- Что "твое"?
- Оно ведь тоже подлинник!
- Твое?... - развел руками Георгий Семенович. - Тоже!
Но как же так?... Так не бывает - двух подлинников не бывает... Не может такого быть!
Не должно!
- А вдруг это какая-то ошибка? - с надеждой спросил Мишель Герхард фон Штольц. -
Ну да!... Там, на настоящем колье, должна быть вмятина!
- Вмятина, говоришь? - быстро перелистал Георгий Семенович заключение
экспертов. - Да, верно, есть вмятина! "В форме глубокой борозды каплеобразной формы,
предположительно причиненная продолговатым, в мягкой оболочке предметом, выпущенным с
большой силой, вполне вероятно, что пулей"...
Пулей?... Кому понадобилось палить в колье пулей - разве это мишень? Что за чушь?
- Мы подняли архивы... Это колье было похищено из царского хранилища, а после, уже
при советской власти, изъято у налетчиков с Хитровки. При захвате банды имела место
перестрелка, во время которой был убит то ли один, то ли несколько оперработников и одной
из пуль вроде бы повреждено колье.
Надо же. Значит, все-таки пулей!
Не зря говорят, что блеск бриллиантов подпитывается человеческими жизнями, что за
всяким из них тянется свой кровавый след, что у каждого есть свое кладбище! Вот и здесь
тоже...
Но если эта вмятина от пули, то она будет лишь на одном колье - на том, которое ценой
своей жизни спасали в восемнадцатом году оперработники! На настоящем!
На его!
- Где вмятина - там и подлинник! А вмятина была на моем колье! - воскликнул
Мишель Герхард фон Штольц, делая почти официальное заявление.
- Верно, молодец! - похвалил его Георгий Семенович за сообразительность, хлопнув по
плечу. - Так и есть - вмятина была на "твоем" колье. И... на том тоже!
- И на том?!
- И на том!
- Каплеобразное?
- Каплеобразное!
С ума сойти!
Если они уже не сошли...
Но должен же быть какой-то выход, какое-то решение этого запутанного ребуса! Кто-то
должен знать, где оригиналы, а где копии!
Ну хоть кто-то!
Кто?...
А почему бы не те, кто их поменял!... Стоп!
- Надо спросить Ольгу! - хлопнул себя по лбу Мишель. - То есть я хотел сказать,
обвиняемую по делу. Уж она точно должна знать, где подлинник, а где подделка!
- Мы бы с удовольствием спросили, - как-то туманно ответил Георгий Семенович. -
Да только некого... Нет твоей Ольги...
- Как нет?... Неужели скрылась?...
- Можешь считать, что скрылась. От правосудия. И от всех. Мне только что сообщили...
Главная обвиняемая по делу покончила с собой.
- Когда, где? - выпучил глаза Мишель Герхард фон Штольц.
- Сегодня ночью в Лефортове.
Ольга?! Вот ведь как бывает - она приговорила к смерти его, а умерла раньше его!... Но
почему? Неужели из-за него?... Ну, то есть из-за угрызений совести? Если из-за них, ну то есть
из-за него, то он готов простить ее!... Это значит - она раскаялась в содеянном!... Это значит
- она по-настоящему любила!...
Ах, Ольга, Ольга!...
- Погодите-погодите, ведь есть еще завлаб! - вспомнил Мишель Герхард фон
Штольц. - Он тоже может что-то знать!
- Был, - ответил Георгий Семенович. - Да весь сплыл!
И этот тоже?!
- Сегодня ночью в Лефортове, - привычно повторил Георгий Семенович.
- Повесился?
- Нет, неудачно упал с верхних нар, сломал шейный позвонок. Несчастный случай.
Вот так раз!... Вернее, два раза! Подряд!
- Я не верю в два несчастных случая, в одном месте и в одно время! - заявил Мишель
Герхард фон Штольц.
- Я тоже! - кивнул Георгий Семенович. - У меня тоже есть ощущение, что они не
сами, что им помогли...
Но это значит, что два единственных свидетеля, которые могли хоть что-то разъяснить во
всей этой запутанной истории, уже ничего не разъяснят!
- Надо немедленно провести расследование самоубийства и несчастного случая,
допросить свидетелей...
- Надо, - согласился Георгий Семенович. - Но не мне и не тебе.
- Почему?!
- Потому что ты и я - мы - отстранены от этого дела!
- Что же теперь делать? - растерянно спросил Мишель Герхард фон Штольц.
- Бога ради - ничего! Долечиваться, отдыхать, обмывать новое звание, ждать нового
назначения, - изложил программу ближайших недель Георгий Семенович.
- А колье?
- Забудь о нем, как о страшном сне!
- О них! - напомнил Мишель Герхард фон Штольц.
- Тем более!... Эти бриллианты... Лучше держаться от них подальше! Верно тебе говорю!
Они как ящик Пандоры - все беды собирают! Хватит с нас приключений!... Согласен?
С этим Мишель был согласен!
Уже теперь, уже на его глазах, это колье послужило причиной нескольких смертей!
Ольга... Завлаб... А были еще оперработники, те, что погибли в восемнадцатом. И урки с
Хитровки, что тоже, скорее всего, сложили свои головы, а до того, верно, успели лишить жизни
прежнего владельца. А еще была царица и ее дочери, которые, возможно, надевали это колье,
носили его на балах, а после все погибли в подвале Ипатьевского дома. И наверняка были
другие жертвы, до того, раньше...
И Георгий Семенович - разве он не жертва?
А он сам, Мишель Герхард фон Штольц?
Да, верно - он согласен... С сутью!
Но не с выводами!
Конечно, лучше было бы уйти в сторону, куда как лучше!...
Но он не уйдет! Уйти - значит признать, что все жертвы были напрасны, признать свою
слабость, трусость и никчемность.
Ну уж нет!...
Потому что для него это уже не просто дело и не уголовное дело, а - дело чести!
Его чести!
Чести Мишеля Герхарда фон Штольца.
И Мишки Шутова тоже!...
А раз так - то иного выхода для него нет, придется начинать все сначала!
С самого!...
И снова это был тот же самый сон. Или бред. Или смерть...
Говорят, что, умирая, человек видит всю свою жизнь. Или самое лучшее, что в ней было.
То, что желает увидеть, расставаясь с этим бренным миром. Наверное, Мишель хотел увидеть
именно это...
Светило солнце. Шипящие волны накатывались на галечный пляж, шевеля и перекатывая
камешки. Теплый ветер лениво колыхал тяжелую тропическую листву. В парке играла музыка
- духовой оркестр местной пожарной команды. Мордатые пожарные в сияющих на солнце
медных касках отчаянно раздували щеки.
Мишель стоял перед ними раскрыв рот, держась двумя руками за тятеньку и маменьку.
Трубачи были огромны и страшны, а музыка почему-то приятна. Он смотрел, как шевелятся и
топорщатся усы у трубача, как на выдохе хмурятся брови, и думал, что, наверное, он сердится
на него.
Подле стояло множество людей в белой дачной одежде. Многие дамы держали раскрытые
над головой белые кружевные зонтики, а господа опирались на трости...
Отчего-то Мишель знал, что скоро, с минуты на минуту, здесь появится государь
император и все бросятся смотреть на него.
Никто не знал, а он единственный - знал!
И верно, вдруг все колыхнулись куда-то в сторону, а трубачи стали привставать со
скамеек и поворачиваться вместе со своими трубами.
- Глядите, глядите, государь!... - быстро зашептали со всех сторон.
И его маменька, наклонившись к нему, счастливо улыбаясь и указывая куда-то, сказала:
- Поглядите-ка, Мишель, вон наш царь!
Но он не хотел глядеть на государя, а хотел на того усатого трубача, что все так же
сердито хмурился и шевелил усами...
Но его, не спросясь, подхватила, подняла неведомая, ласковая сила, и он оказался на
плечах отца... Выше всех! Пред ним, доколе только можно было видеть, раскинулось море,
близко шуршали кронами тропические деревья, пахло солеными брызгами, горячей галькой и
почему-то мандаринами... И хотелось долго, вечно сидеть вот так, на плечах тятеньки, и глядеть
и вдыхать сумасшедшие южные ароматы...
Но на этот раз что-то ему мешало.
"Позвольте, ведь это уже не лучшее воспоминание, - вдруг раздраженно подумал он. -
Лучшее - уже другое!" В свою последнюю минуту он должен увидеть не Ливадию, не отца с
маменькой, а Анну. Ее!...
Он хочет увидеть Анну!
И он увидел Анну.
Она стояла над ним, вся в чем-то белом. Если на том свете обитают ангелы, то, наверное,
они выглядят именно так.
Мишелю стало ужасно хорошо.
Анна склонилась еще ниже, и он почувствовал ее запах.
Губы ее зашевелились. Она что-то говорила, но он не слышал ее.
И тогда она стала уходить, удаляться, растворяться в тумане... Как быстро!... -
расстроился Мишель. Как мало отпущено смертному на прощание с его миром... Пусть бы еще
хотя бы минуту...
Анна исчезла, но на ее месте возник другой ангел, совершенно Мишелю не знакомый.
Тоже весь в белом, но ангел мужского пола. Он бесцеремонно ворвался в лучшее его
воспоминание, стал трогать и ворошить его.
"Ах, оставьте!" - хотел сказать, хотел отмахнуться от него Мишель.
Но ангел был приставуч, он не уходил, разрушая своим нежеланным присутствием
торжественной миг последнего ухода. Он ощупывал его холодными пальцами.
- Да сгинь же ты! - отчаянно крикнул Мишель, защищаясь от назойливого видения.
- Вот и славно, - чему-то обрадовался посторонний ангел.
И тут же к нему подлез другой ангел - огромный, тучный, похожий на зарезанного
Федькой Валериана Христофоровича.
Значит, он тоже?! Значит, души умерших могут встречаться и могут вместе
путешествовать по загробному миру? - обрадовался Мишель неожиданной компании. Как
хорошо!... То есть плохо, что Валериан Христофорович тоже... Но хорошо, что он теперь не
один.
Ангел в облике старого сыщика радостно улыбался и, нависая над ним, лез целоваться.
Другой ангел его оттаскивал и кричал:
- Вы что, с ума спятили, вы его сейчас раздавите!
Как будто бестелесный ангел может раздавить такого же бестелесного ангела!
Хотя верно - дышать отчего-то стало труднее. Дух Валериана Христофоровича был
столь же могуч, как его бренное тело.
- Ага, очухались, милостивый государь? - проорал в самое ухо ангелоподобный
сыщик. - Что ж вы, батенька, всех нас так пугаете-с?...
И сон отступил. Или бред... Или смерть...
Не было никакого рая - была белая палата, был Валериан Христофорович в линялом
больничном халате, рядом с ним был врач и была Анна. Живая.
- Где я? - спросил Мишель.
- Да уж, будьте уверены, не на небесах! - радостно прокричал Валериан
Христофорович.
Но теперь Мишелю было не до него. Уж коли оба они остались живы и им не придется
путешествовать за компанию по миру теней, то теперь он хотел видеть не его...
Он глядел мимо Валериана Христофоровича на Анну, которая не подошла к нему, а
стояла, привалившись спиной к стене, скрестив руки на груди, и почему-то плакала.
- Я здесь, я живой, - сказал Мишель.
И Анна кивнула, все так же продолжая плакать. Плакать и сквозь завесу бегущих по
щекам слез счастливо улыбаться...
Он был без сознания три недели.
Врачи были уверены, что он не выживет. Потому что в полузаброшенных, нетопленых,
почти лишенных лекарств больницах редко кто-нибудь выживал. Все через день-два после
поступления благополучно помирали, перекочевывая в такой же холодный, как палаты, морг, а
после - на кладбище.
- Мы все, что могли, сделали-с - пулю удалили-с, ныне все зависит от крепости его
организма, - разводили руками врачи. - Ему бы теперь уход и хорошее питание. Да где их
взять-то?...
Взяли!
В тот же день хлопцы притащили и поставили в палате печь-буржуйку, сложив подле нее
запас дров, подозрительно напоминавших какие-то изрубленные буржуйские мебеля.
Довольный собой, Валериан Христофорович принес несколько мерзлых куриных тушек,
связанных гирляндой, кусок настоящего масла и какие-то лекарства.
- Откуда? - ахнули все, глядя на такое богатство.
- Да все оттуда же, с Хитровки-с! - ответил Валериан Христофорович.
И тут только все заметили, что он без своей буржуйской шубы.
- А где же ваша шуба?
- Зачем мне шуба? - ворчливо ответил Валериан Христофорович. - Скоро весна. Да и
не новая она - попортил ее Федька-то...
Ну а сиделку искать не пришлось.
Анна сбросила шубку и потребовала себе халат.
- Барышня, здесь раненые, тифозные больные, того и гляди какую-нибудь заразу
подхватите! - качали головами врачи.
Но Анна была непреклонна.
Две недели она не отходила от Мишеля, заодно успевая выносить судна и
перебинтовывать других больных. Ночами, когда не было работы, она садилась подле койки
Мишеля и, подперев щечки кулаками, долго и пристально глядела на него, гладила его
небритые щеки.
- Ты только не умирай... - просила она шепотом. - Пожалуйста, не умирай!... Ну что
тебе стоит...
И как знать, может быть, единственно только ее мольбами и молитвами душа Мишеля
удержалась на этом свете. На самом-самом краешке!...
Держать раненого в больнице далее смысла не имело, и Анна перевезла Мишеля к себе
домой... К ним домой... С утра до вечера она хлопотала, готовя ему немудреную снедь - все
больше кашки и супчики, кормя ими Мишеля с ложечки.
- К чему так-то, - смущался Мишель. - Я вполне оправился, чтобы делать все сам.
И пытался встать с кровати. Но Анна мягко укладывала его обратно.
- Нет уж, ты не противься, ты теперь должен меня слушать! - грозно хмуря бровки,
говорила она. - И даже не возражай!...
Иногда Мишелю казалось, что она играет с ним, как с любимой куклой, в какую-то только
ей известную и крайне приятную для нее игру. В такие моменты он не был для нее мужем, а
был ребенком, за которым она ухаживала, которого одевала и раздевала, баюкала и кормила с
ложечки.
- Ай, молодец! - хвалила она его, когда он доедал кашку. - Умница ты мой, целую
тарелку скушал!
И лицо ее при этом светилось счастьем.
И в эти моменты он тоже видел в ней не любимую женщину, не жену, а мать их будущего
ребенка. За которым она, наверное, будет ходить так же радостно и самозабвенно.
Когда в гости приходил Валериан Христофорович, Анна хмурилась, точно ревновала к
нему Мишеля, и всячески, гремя посудой и поправляя без надобности постель, подчеркивала,
что больному теперь нужен покой!
Но Мишель все-таки успевал спросить о делах.
- Что там с драгоценностями? - живо интересовался он.
- Не извольте беспокоиться - все в целости и сохранности, - спешил успокоить его
Валериан Христофорович. - Сданы по описи в их этот, как его - Совнархоз. Но не все-с...
- Это как понять?...
- Кое-что я взял на себя смелость придержать в качестве, так сказать, вещественного
доказательства. Вот, полюбопытствуйте.
И Валериан Христофорович вытащил из кармана и протянул Мишелю какое-то
взблеснувшее на свету украшение.
- Зачем это? - не сообразил в первое мгновение Мишель.
- Затем, что, я думал, вам будет интересно, - таинственно сказал старый сыщик. - Вот,
извольте взглянуть.
Протянул колье. То самое - в форме многогранника с пятью, в центре и по краям,
бриллиантами, которое Мишель держал в руках, когда в него стреляли.
- Обратите внимание на эту царапину. Видите?
Мишель видел - не столько царапину, сколько крупную вмятину - будто кто молотком
по оправе ударил, да тот в сторону соскочил, оставив глубокий вытянутый след.
- Ежели в не это колье, мы бы с вами, милостивый государь, ныне не говорили! Да-с!
Сей вещице вы, не побоюсь этого слова, жизнью обязаны! Пулька-то вам в самое сердце летела,
да, видать, вы дернулись, и она аккурат в камешек угодила, в алмаз сей, что стали тверже, а уж
с него соскользнув, сию борозду оставила и вам в грудь попала! А чуть бы в сторонку... Эх, да
что там говорить! - махнул рукой Валериан Христофорович.
"Вот оно, значит, как!... Выходит, это пуля у меня из рук колье вышибла! - понял
Мишель. - А не держи я его в тот момент в руках да не повернись чуток на крик, был бы уже
отпет и в землю зарыт..."
Может быть, сто, может быть, двести лет вещица сия для украшения царственных особ
служила, а ему за броню сошла!
- Такую вещицу пацаненок Федькин попортил, - вздохнул Валериан Христофорович.
- А с Федькой-то что? - спросил Мишель.
- Помер, - сказал Валериан Христ
...Закладка в соц.сетях
