Жанр: Фантастика
Сказка - ложь, узнайте правду! 2. Кому в навьем царстве жить х
...ней
да молодцев морить!
- Гляди-кось, знающий выискался! А то пошел бы с нами, потешился; иные молодцы
пешими своих коней догоняли, на нас заглядевшись!
Протянул я кикиморе гребень:
- Нет уж, благодарствую, что-то не в охотку.
Скакнула наглая девка ко мне на руки, обвила за шею, устами по устам скользнула:
- Не передумал, добрый молодец?
- Днем подходи, столкуемся.
Засмеялась девка, выпустила:
- Эх, проторговался, купчина негодящий! В сусеках шаром покати, так он на мышей
пеняет! - Выхватила гребень и убежала, а с ней и подруженьки невесть куда с конских спин
сгинули.
Стоят кони, не шевелятся, головы повесили. Пригляделись мы с Соловьем - спят наши
скакуны, так без просыпу кикимор и катали! Утром, поди, и не упомнят ничего.
Поздно Соловей спохватился:
- Зря, Кощеич, ты их отпустил... ежели самому невмочь, мы бы с Семой подсобили...
Ничего я не ответил, пошел в избу досыпать. Пущай что хочет думает.
Поутру седлаем коней - один Муромец бодрый да веселый. Мы с Соловьем во всю
глотку зеваем, Волчок взъерошенный на солнце греется, распластался, как неживой, кони
напиться никакие могут, Сивка на ломоту в костях жалуется. Баба Яга на крылечке
пригорюнилась - как в последний путь провожает, даже платочек черный повязала.
- Ты, бабка, на нас тоску не нагоняй, лучше дай совет какой дельный на дорожку.
- Вот вам мой совет: не едьте туда!
Везет нам нынче на советы. Ну да чужим умом все равно жить не будешь, пора бы и свой
на деле испытать.
Едем - не торопимся, кони на ходу подремывают, хвостами оводней докучливых
отмахивают. Негоже на тот свет спешить - прежде хорошенько обдумать надобно, как после
на этот вернуться.
Окликнул я Соловья, кивнул в сторону - лежит у дороги коряга пустотелая, мхом
подернутая, а в корнях растопыренных гребень костяной запутан накрепко. Побледнел Сема,
сглотнул на сухое горло - купец-то на поверку зрячим оказался, гнилья и задаром не всучишь.
Муромец наших переглядов тайных не разумеет, иным обеспокоен:
- Что делать-то будем, Кощеич?
- Вы же слышали, что Баба Яга присоветовала... тем и займемся.
Мнутся друзья-побратимы:
- Ты уж прости, Сема, мы девиц красть не обучены... поперек чести-совести не
пойдем...
- Дурачины вы, - говорю, - простофили! Кто ж вас настоящих девиц красть просит?
Изловите мне лягушку болотную, я ее живо царевной-красой оберну, ею царю Вахрамею и
поклонимся!
Обрадовались Семы, побежали лягушек ловить. Принесли полные карманы - и царевен,
и царевичей, на любой вкус. Выбрал я одну лягушечку посмирней да неприглядней, бросил
оземь - встала предо мной девица черновласая, в сарафанчике желто-зеленом шелковом, а по
нем шитье изумрудное, разводами.
Обошел Муромец вокруг девицы, в затылке поскреб. Хороша, ничего не скажешь, а что
лицом зелена малость, так то на немощь желудочную списать можно. Все, как положено - и
коса на месте, и кокошник бисерный, а глазами зелеными так и ведет, так и чарует. Нипочем не
устоять Вахрамею против такой красы!
Только Сема нацелился перси на мягкость попытать, девица его хлоп по щеке!
Потер молодец щеку, выдохнул уважительно:
- Как настоящая... А говорить она умеет?
Подбоченилась царевна-лягушка:
- Ква, ква-ква!
- Пущай лучше молчит! - постановили мы сообща.
Усадили лягушку на коня к Муромцу и дальше поехали. Говорю я побратимам с опаскою:
- Лишь бы царь ее до свадьбы в уста целовать не надумал, а то сызнова лягушкой
обернется!
- Мы уж проследим!
Не видать что-то царства навьего. Все лес да лес, восьмая верста навскидку пошла. Только
хотели коней подхлестнуть, глядь - кончилась дорога неезженая. Остановились мы, глаза
протерли - не появилась, будто отрезал ее кто посередь полянки.
Может, подшутила Баба Яга, отвагу нашу испытывала?
Кивнул я на череп в траве придорожной, шелом пробитый, следы конские во множестве:
- С размахом бабка гуляет...
Соловей догадки строит:
- А может, навье царство только с темнотой появляется? По ночам и дружина разбойная
выходит, видать, света боится.
- Или страху побольше нагнать хочет, - сказал я и тронул легонько Сивкины бока
коленями. Пошел конь вперед с опаскою, на череп косится.
- Ох не к добру это, хозяин...
- Ты еще покаркай, волчья сыть!
Конь возьми да и скажи сдуру:
- Кар-р-р, ежели человеческих слов не разумеешь!
Раздалась тут земля, аки трясина болотная, я и понять ничего не успел - падаем куда-то,
да быстро так, ровно в яму ловчую! Недолго падали, сажени две. Конь по щетки в землю ушел,
я задом о седло приложился. Гляжу - стоим мы на горушке невысокой, дорога вниз сбегает, в
поля уходит, по небу тучки гуляют, а солнца нет как нет, отовсюду свет ровный идет. Задрал я
голову - прямо надо мною то ли омут, то ли свод, из мрака сотканный, и летят оттуда два коня
и собака, вопят согласно. Упали - замолчали, озираются. Ворон эдак деловито на крыльях
распахнутых спустился, ко мне на плечо присел:
- Ну что, и дальше тебе конь каркать будет или мне дозволишь?
- А надобно?
- Надобно, надобно! Вон под горочкой дружинники вахрамеевские на ноги резвые
повскакивали - не к добру!!! Кар-р-р, кар-р-р!
Увидали нас дружинники, сабли выхватили, на холм карабкаются, задушевных бесед
вести не желают. Нас трое, их пятеро, все как на подбор: дюжие, лихие, к мечу привычные,
истинно - разбойники. Загодя радуются, как поживу бранную промеж себя делить будут,
конями да девицей перед Вахрамеем выслуживаться. Только я примерился петухами
голосистыми их обернуть, чую - что-то не то. Как гляну на дружинников, сразу сила
чародейская меня оставляет, заклятия в голове путаются. То ли заговоренные они, то ли оберег
какой вздели. Хорошо, царевна лягушкой не перекинулась - видать, самим чарам оберег не
помеха, во мне дело. Хоть ты на версту отбегай да издали колдуй.
Быть бы тут сече кровавой, да нашелся я, навстречу дружинникам руки распахиваю,
кричу с радостью:
- Ребятушки! Так вы и есть караул обещанный, что к терему царскому нас с почетом
проводить должон? Ай да Вахрамей Кудеярович, ну уважил, у самого порога встречает!
Растерялись дружинники, сабли опустили, позволили каждого по очереди обнять,
троекратно облобызать. Старшой рукавом украдкой утерся, говорит хмуро:
- Встретить-то нам велели, да кого - растолковать позабыли. Ты кто таков будешь,
придур... приезжий человек?
Разыграл я обиду праведную:
- Как кто?! Будущий родственник Вахрамеев, вот сестрицу ему в жены везу!
- А это что за лбы? - спрашивает дружинник, на побратимов моих кивая. - Подружки
невестины?
- Родичи, на пир свадебный выбрались.
Поворчали дружинника, посоветовались. Кто нас знает, может, и впрямь с царем
уговорились-породнились, зарубишь - хлопот не оберешься, пущай Вахрамей сам решает,
казнить аль миловать.
Отрядил старшой двоих нам в охрану:
- Глядите за ними в оба, не за родственничков, так за пленничков награду огребем!
Ничем навье царство от Лукоморья не отличается - и дубы те же, и вороны туда-сюда по
небу летают, в огородах лебеда с репой воюет. Долго ль, коротко ль - прискакали мы к терему
царскому. Побежали дружинники с докладом, возвращаются злые - царь велел нас пустить, а
им по дюжине плетей всыпать, дабы впредь неповадно было перед всякими проходимцами уши
развешивать. Отобрали у нас оружие, при входе сложили.
- Ежели выйдете, заберете, а нет - так оно вам и вовсе не понадобится.
В палатах царских от стражи не продохнуть, не то что мечом размахнуться. Царь на троне
сидит развалясь, из чарки зелено вино попивает:
- Это еще что за теребень подзаборная? Поди, дочь мою скрасть удумали? Не советую...
Во-первых, поймаю и казни лютой предам, а во-вторых, овчинка выделки не стоит. Ну, кто у
вас тут старшой, кто ответ перед моим грозным величеством держать будет?
Выступил я вперед, поклонился царю поясно:
- Исполать тебе, Вахрамей Кудеярович, властелин царства навьего! Мы не теребень
подзаборная, а внуки царя Лукоморского Еремея Кирбитьевича - я Семен Бессмертный, по
леву руку от меня Семен Муромец, по правую - Семен Соловей, побратим наш. Про дочку
твою я слыхом не слыхивал, а явился к тебе в шурины проситься, привез вот сестрицу на
выданье - Лягушей, тьфу... э-э-э... Любушей кличут!
"Любуша" похихикивает, плечиками поводит, косу теребит, в царя глазками стреляет.
Вахрамей прокашлялся, чарку отставил, грудь выпятил, перед лягушкой молодца изображает,
не гляди, что в батюшки ей годится. Лысоват навий царь, бороденка жиденькая; незавидный,
прямо сказать, женишок, хоть телом и крепок.
Муромец парень простой, рубанул сплеча:
- Дал бы ты нам за нее, по-родственному, цветочек аленькой!
- Сестрица - это хорошо, - говорит царь мечтательно, на лягушку поглядывая. -
Через три дня свадебку и сладим. А вам, братцы, за цветочек еще отработать надобно...
по-родственному. Три службы мне справите - отпущу с цветочком, нет - будет у Любуши на
трех братцев меньше. Много я про твоего батюшку слыхивал, Семен Кощеевич! Говорят, на
земле он колдун самый что ни есть могучий. И тебя небось премудростям всяческим обучил?
"Эге, - думаю, - тебе только скажи, что мы с батюшкой, почитай, ровня, - такую
службу задашь, что никакой силы чародейской недостанет".
- Куда уж мне, бесталанному, я весь в маменьку пошел.
- Вижу, что в маменьку, - хмыкает заметно повеселевший царь, - на земле, поди,
отбою от девок не было? Ну-ну, не красней, дело молодое, душе и телу приятственное зело... А
касательно чародейства мне все едино, я и моя стража перстеньки хризолитовые носим, со ста
шагов чары отвращающие, супротив меня не больно-то наколдуешься. Но ежели соврал -
коньми разорву, по полю размечу... мне в навьем царстве колдунов не надобно, и без того
порядку должного нет.
Взбарабанил царь перстами по подлокотнику:
- Ну, чтобы долго голову не ломать, давайте по старинке - идите в лес дремучий,
изловите там быка-тура лютого, вспашите на нем поле заповедное, век не паханное, зерном
засейте, урожай соберите и пирогов напеките, а сроку вам даю один день да ночь в придачу
жалую - мне не к спеху.
У побратимов моих глаза на лоб полезли, я их унимаю потихоньку, за руки пощипываю:
- То, друзья, не служба, а службишка, еще до ночи управимся...
Царю же говорю в полный голос:
- Добро, Вахрамей Кудеярович, медлить не будем, завтра же к службе приступим, чтобы
до свадьбы управиться, с душой спокойной на ней погулять. Дозволь только в тереме твоем
отдохнуть с дороги, ну и перекусить там чего-нибудь не помешало бы...
- Дозволяю, - говорит царь милостиво, - запомните мою доброту, потому как навряд
ли еще когда увидите. Эй, слуги, слыхали? Эти дурни - гости мои дорогие, ни в чем им отказу
не давать, пущай потешатся напоследок.
Только из залы выходить - как налетит на меня вихрь разъяренный, не поймешь, то ли
девка, то ли парень - лицо молодое, безусое, волос под лоб стриженный, окрасу мышастого.
Да кулачишком хлипким меня по груди:
- Ах ты, чудище бессердечное, без стыда, без совести, родную сестру на цветок
никчемный променял да еще ухмыляется!
Пригляделся - девка, лет шестнадцати, в сарафане ситцевом полинялом. Худая да
бледная, заморыш подземный. Перехватил я ее за руку, вдругорядь занесенную, стиснул
крепко:
- Ты кто такая?
- Не твое дело! - шипит девка от боли, змеей извивается, а пощады не просит. -
Врагиня твоя смертная, вот кто! Не будет тебе впредь удачи, не выйти живым из царства
навьего!
Запустила зубы мне в руку, вырвалась и убежала. До крови, мерзавка, цапнула. Вокруг
стражники да челядинцы похохатывают, наперебой разъясняют:
- То дочка Вахрамеева была, Алена-искусница. Она с отцом не в ладах - ковры летучие
ткать мастерица, царь ее за то умение при себе держит, женихов на пищальный выстрел не
подпускает. Сам-то царь месяца без свадьбы прожить не может, а дочь обделил, вот она и
озлилась.
- А что это она с волосьями своими учудила?
- Царь велел обрезать, чтобы, чего доброго, не приглянулась кому. И платьишко худое
оттого носит.
- Это ее, что ли, нам красть не советовали? Неужто прежде охотники находились?!
- Находились, и не единожды!
- Глаза им, видать, застило...
Выспались мы мягко, поели сладко, встали на зорьке и прямиком к ключнику цареву:
- Дай ты нам, мил-человек, соху на пять пудов, ярмо железное, плеть сыромятную,
мешок пшеницы посевной!
Подивился ключник, что сыскались дурни на царское земледелие, да виду не подал.
Вынес мешок, у двери поставил.
- А за сохой да ярмом сами идите, мне не снести.
Пока ярмо в соломе сыскали, соху ржавую наладили, вернулись - Алена на мешке сидит:
- Эх, заморите животинку, ну да чего от вас ожидать - сестру и ту не пожалели.
Выдернул Муромец из-под нее мешок без почтения:
- Ежели помочь надумала - всегда пожалуйста, припряжем быку в помощь, а нет -
геть отсюда!
Проводила нас Алена взглядом недобрым, так спину и буравит - чуть въяве не
задымилась.
А поле-то - глазом не окинуть, раз обойти и то уморишься. Трава выше пояса, кореньями
сплелась, едва соху всадить. Вдалеке лес дремучий виднеется.
- Что делать-то будем, Кощеич?
- Быка искать надобно. Ты, Муромец, держи булаву на изготовку - оглушишь скотину,
я ярмо насажу, а Соловей припряжет.
Встали мы на краю леса - чащоба непроглядная, ежевичником заплетенная. Сунулся
было Муромец тропу торить - весь исцарапался и клещей за шиворот нахватал.
- Проще лес вырубить, чем с розыском маяться! - говорит.
- А мы Волчка, - говорю, - пошлем, он быка вычует и на нас погонит.
Пес за дело браться не спешит, на лес косится с опаскою:
- Ага, а вдруг он от меня не побежит?
- Не от тебя - так за тобой, нам все едино!
В шесть рук пса за опушку пихаем, он же ни в какую, всеми лапами уперся, голосит
благим матом:
- Лю-у-у-ди!!! Спаси-и-и-ите! Убива-а-а-ают!
Услыхал бык-тур возню на опушке, увидал в просвет Соловьеву рубаху красную,
выскочил из лесу - и к нему, кусты так просекой и распались. Сам бурый да косматый,
загривка рукой не достать, рога вострые, что копья долгомерные. Сема глаза вытаращил, и
деру! Бык за ним, на нас и не глянул, а зря - Муромец его походя за хвост цопнул и скорей на
руку намотал.
Оставил бык Соловья, пошел по полю скакать, задом кидать. Давай Муромец ногами
упираться, по колени в землю ушел, заместо сохи борозду разваливает, а остановить зверя
дикого силушки недостает.
Сема Муромец орет, бык-тур ревет, Волчок вслед с лаем летит, носятся по полю
туда-сюда - никудышные пахари, да старательные; часу не прошло - все поле испоганили,
вкривь да вкось на четверть сажени перепахали, на второй круг зашли. Смастерил Сема
Соловей из веревки петлю висельную (видал, поди, не раз), к другому концу мешок с зерном
привязал, а в мешке дыр навертел. Только бык с нами поравнялся - Сема петлю раскрутил и
ему на рога закинул.
Бык-тур скачет, Сема пашет, мешок сеет, мы с Соловьем в тенечке лежим, на них
любуемся - красота! Пошло зерно в рост по слову моему чародейскому, аж земля затрещала;
давай виться да плестись, усы пускать. Батюшки светы, мешок-то не пшеницей - горохом
насыпан, не иначе Алена расстаралась! Поднялся горох в рост человеческий, заплел все поле -
не подступиться ни с косой, ни с серпиком. Встал бык-тур в горохах как вкопанный, увяз
накрепко. Сема Муромец хвост выпустил, на спину к быку вскарабкался, руками машет -
вызволяйте, мол!
Свистнул я в два пальца - со всех сторон воробьи слетелись, давай горох из стручков
выклевывать и в мешки подставленные сносить! Только завязывать успевай. Часу не прошло -
сто мешков рядком выстроились. Бык-тур, чуть путы спали, в лес удрал без оглядки, зарекся
молодцев бодать.
Снесли мы горох в амбары царские, Сема Соловей полмешка - в пекарню, приплатил за
срочность. К утру напекли царю пирогов с горохом, поднесли на завтрак.
Не к чему Вахрамею придраться - вот он, пирог-то, пышный да румяный. Похвалил нас
царь без особой радости, спрашивает с подозрением:
- Вспахать да испечь дело нехитрое, а вот с чего бы это горох так быстро вырос? Винись,
Кощеич, небось колданул по малости?
- Что ты, Вахрамей Кудеярович, куда мне, бесталанному! Поле-то заповедное, век не
паханное, за такой срок немудрено живящей силы набраться: не земля - опара!
- Ну ладно, - молвит царь, к пирогу примериваясь, - сослужили вы мне службу,
сослужите и другую: есть у меня пасека на тыщу ульев, в каждом улье по рою, в каждом рое
трижды по десять тыщ пчел. И с недавних пор повадилась которая пчела заместо меду деготь в
соты таскать; простым глазом не видать, а как наварят медовухи - хоть ты колеса тележные ею
подмазывай, до того дегтем разит. Чтобы к завтрашнему утру изловили мне пакостницу да
наказали примерно, дабы другим неповадно было!
С тем нас Вахрамей из залы и выпроводил, даже пирогом не угостил, Да и мы не лыком
шиты - загодя по краюшке на брата припрятали, идем и жуем, думу думаем.
Алена навстречу, интересуется ехидно:
- Что, добры молодцы, невеселы, буйны головы повесили?
- Тебя, - в один голос отвечаем, - увидали!
Разобиделась Алена:
- Ничего, потерпите... чай, в последний раз видимся! Завтра батюшка вас худой
хворостиной из царства навьего несолоно хлебавши прогонит!
- Ты за нас не кручинься, царевна, похлебать мы завсегда горазды, а соль у нас своя!
Только разошлись, я из кармана горсть гороха каленого достал, через плечо метнул:
- Накось, выкушай пшенички самородной!
Оступилась Алена на горохе, сидит на полу и бранится всячески. От девки сроду таких
слов не слыхивал, да и молодцу есть чему подучиться.
Наказали мы челяди баньку протопить, прихватили одежу чистую да бочонок кваску на
хрене, пошли пот трудовой смывать. Славно попарились, все косточки прогрели, девять
веников березовых друг о дружку истрепали. Сидим телешом на лавках, от жара помаленьку
отходим, квасок попиваем.
- Ну что, Семы, какие думы полезные будут? - спрашиваю.
Хлебнул Муромец из жбана, жмурится сладко:
- Надобно к каждому улью по ярыге приставить и пчелам учет вести - пущай у летка
отчитывается, чего и сколько принесла.
- А ты, Васильевич, что скажешь?
- Хлопотное это дело - с каждой пчелой возиться, давайте лучше посередь пасеки
костер разведем, деготь-от горюч, пчела над огнем пролетит да от жара и вспыхнет.
Постучал я себя по лбу - гулко вышло.
- Умом вы, Семы, тронулись - где же это видано, чтобы пчелы заместо меда деготь
носили?! Деготь кто-то уже в медовуху подмешивает, опосля варки, вот его в меде никто и не
чует. В погребах царевых нашу пчелку искать надобно! Приметил я, как утром туда бочки
свежие по доскам скатывали. На медоварне навряд ли кто средь бела дня шкодить отважится, а
вот темной ночкой покараулить не помещает.
На том и порешили. Выходим в предбанник одеваться, а одежи-то и нету! Ни грязной, ни
чистой, только портянка Муромца под лавкой завалялась, и та несвежая. Неужто тать прибрал?!
Приоткрыл я дверь щелочкой, на белый свет глянул... чтоб ты провалилась, Алена
Вахрамеевна! Вся одежа по дубу вековому развешана, на ветру полощется. Самая маковка
кольчугой Муромцевой увенчана, идет от нее стук-звон унылый, птицы не долетая вспять
поворачивают. Сапоги и те шнурами связала, через ветку перекинула.
Услыхали побратимы весть скорбную, прогневались зело. Кричат:
- А ну подать сюда эту мерзавку! Были мы добры молодцы, а теперь злые! Веник на
прутья разберем, в соленой воде вымочим - то-то она у нас попляшет!
Мне бы хоть порты подать, чтобы до покоев без сраму дойти. И колдовать, как на грех,
заказано - царь из окошка увидит, не сносить нам голов. Глядь-поглядь - Вранко на плетне
сидит, перья перебирает. Свистнул я в два пальца:
- Выручай хозяина, дармоед, коль татя проглядел!
Каркнул ворон виновато, снялся с плетня. Ждем-пождем - приносит Вранко мои штаны:
- Держи, хозяин, дальше я тебе не помощник - одежа ваша к веткам гвоздями накрепко
приколочена, весь клюв сбил, пока эти отодрал.
Забранились мы пуще прежнего, да делать нечего - мои штаны, мне и лезть.
Подступился я к дубу с опаской, на ладони для храбрости поплевал. Пару раз вниз
соскальзывал, пока не приноровился. Кое-как пару саженей одолел, чую - что-то не то: прежде
я за дуб держался, теперь он меня держит. Руку отлепил, понюхал - смола сосновая! Кругом
ствол промазан, ежели дальше лезть - останусь на дубу на веки вечные.
Только до сумы Соловьевой дотянуться и сумел.
Приношу суму в баню, злой как черт:
- Ну, Васильевич, твой черед штаны мерить - посбивай-кось ножами ветки, Вахрамеиха
проклятая меня чуть намертво к дубу не приклеила, хоть ты заново мойся!
А воды в кадке на донышке, да и баня выстудиться успела. Не больно-то смолу ототрешь,
только пуще размазывается. Воротился Соловей с добычей - вся одежа перепорчена: где
рукава мокрые узлами завязаны, где смолой выпачкана, где Сема чуток промахнулся.
Вернулись в палаты злые-презлые, честим Алену во все корки - то-то ей, поди, икается!
Отдохнули маленько, перекусили - и в погреба. На сей раз ключника известить не
удосужились, со своим умельцем пришли: Сема Соловей отмычками позвенел, замки разнял, а
царевна-лягушка их за нами снова замкнула и к себе ушла. Попрятались мы за бочками и давай
караулить. Сему Муромца под бока то и дело пихаем, чтобы не спал, храпом татей не
отваживал.
Только пошло время за полночь - скрипнула дверь окованная, спускается кто-то в
погреба, да с лучиною. Давай бочки открывать и в каждую по ложке дегтя лить. Вольет и
размешает, чтобы неприметно было.
Подпустили мы татя поближе, выскочили из-за бочек да сетью и накрыли. Вскрикнул тать
тонким бабьим голосом, забился в путах. Тьфу ты, опять Алена, в платье мужском! Я виду не
кажу, говорю громко:
- Экая, братцы, здоровущая пчела нам попалась! Неси, Сема, топор да бей ее промеж
глаз, иначе не удержим!
Видит Алена - худо дело, Муромец и впрямь куда-то побежал, - взмолилась что есть
мочи:
- Не губите меня, добры молодцы, это же я, Алена-искусница, дочка Вахрамеева!
Подшутить над батюшкой хотела, чтобы ему жизнь медом не казалась!
Сема Соловей в затылке притворно чешет:
- Надо же как занятно жужжит! Прям как дочка царева, у той тоже жало заместо языка!
- Что ты, Сема, откуда тут Вахрамеихе взяться? Она, поди, все у бани околачивается,
молодцев караулит. А и гадкая же девка, немудрено, что царь ее замуж не отдает - боится, как
бы не вернули с позором!
- Ну, ежели это и впрямь царевна, убыток небольшой. Все одно добром с ней не
договоришься, дай-кось топор испробуем!
Тут и Муромец подоспел, сыскал где-то кувалду двухпудовую, несет-поигрывает:
- Разойдись, народ, на две стороны!
Посторонились мы, сеть выпустили. Алена, не будь дура, так в сети к выходу и метнулась,
оступаясь да всхлипывая. Полетел ей вслед хохот молодецкий, аж стены задрожали.
Догадалась Алена, что шутку над ней подстроили, отплатили за дуб сторицей. Обернулась
на пороге, из сети выпрастывается:
- Да вы... да батюшка вас... звери лютые!
Сорвалась в плач, слезы по лицу размазала, швырнула в нас сетью скомканной и убежала.
Ну что с девкой непутевой поделаешь? Царю говорить негоже - хоть и грозится Алена
"батюшкой", а не видали мы, чтобы она с Вахрамеем речи вела, даже не подходит близко.
Плачет, вишь ты... Испугалась, поди, что влетит ей от царя за медовуху дегтярную.
Насобирали мы дохлых пчел, в деготь обмакнули, наутро понесли Вахрамею предъявлять.
Царь на упокойниц косится недоверчиво:
- А чем докажете, что по вине воздали?
- Пущай мед по ульям соберут, медовухи наварят - сам убедишься.
Позвал царь на проверку бортников да медоваров - точно, исчез дух дегтярный.
- Ну, добры молодцы, вот вам третья служба - последняя, да не из последних! Завелись
у нас в тереме гости докучливые - Фома, Кузьма да Ерема, никак выжить их не можем; третий
год пируют-гуляют, казну мою без толку переводят, домой не торопятся, а взашей гнать
заказано: то сынки беспутные владыки царства соседнего, как бы не осерчал да войной на меня
не пошел! Вот и намекните им, да поискусней: пора, мол, и честь знать. Чтобы к завтрему и
духу ихнего в палатах белокаменных не было! Но ежели узнаю, что почету должного
царевичам не оказали, - на кол посажу, не гляну, что родственники!
Подивились мы, да смолчали. Что ж там за гости, ежели самого Вахрамея третий год
объедают-опивают невозбранно?! Мой дедушка царь, уж на что хлебосолен, и тот опосля
второго месяца свету белого не взвидел, тещ загостившихся на дух выносить не мог. Велел
тараканов им в меды подсыпать, кушанья пересаливать, мышей по зале пускать, а шебутного
боярина Фрола Фомича Кутило-Завалдайского подговорил лицо вычернить, клыки нацепить,
ночью по лестнице к окошкам тещиным взобраться и в ставень постучать. Уехали тещи как
миленькие, недели не продержались!
Нам же в один вечер управиться надобно, тут мышами не обойдешься. Соловей
мыслишку подкидывает:
- Вахрамеихи на них нет, небось сами сбежали бы без оглядки!
Алена и впрямь с утра на глаза не кажется - то ли от гнева царского хоронится, то ли еще
чего нам во вред замышляет. Сговорились мы с побратимами, как дело вести, пошли в
трапезную.
А там пир идет горой, челядь как раз блюда переменила. Присмотрелись мы к гостям -
мороз по коже продрал! Платье на них дорогое, царское, золотом расшитое, а рыла как есть
свинячьи, из-под куньих шапок рога козьи выглядывают, заместо подковок сапожных копыта
мохнатые по полу стучат. Вот так сосед у Вахрамея, немудрено его убояться! Ну да нам при
чертях мерзнуть негоже, да и пить с ними не впервой - опосля десятой чарки так по стенам и
скачут.
Присели напротив:
- Гой еси, гости дорогие, мы три Семена, шурины вахрамеевские, будем вас сегодня
потчевать!
Обрадовались черти:
- Вот хорошо, а то нам уж прискучило втроем пировать... и имена у вас для застолья
самые что ни есть удобные, даже во хмелю не спутаешь. Ну-кось, Сема, разливай!
И пошло у нас веселье, просидели за столом до глубокой ночи, за всех подряд выпили,
даже Вахрамея помянули - правда, "навьем-собакой", песенок жалостных сколько-то спели,
поплакались друг другу на горькую судьбинушку и всеобщее неуважение, а под конец затеял я
свару с побратимами:
- Ты,
...Закладка в соц.сетях
