Жанр: Фантастика
Сказка - ложь, узнайте правду! 2. Кому в навьем царстве жить х
Ольга Громыко
Кому в Навьем царстве жить хорошо
Сказка - ложь, узнайте правду! 2.
"Ведьмины байки": АРМАДА: "Издательство Альфа-книга"; Москва; 2004
ISBN
Аннотация
Ольга ГРОМЫКО
КОМУ В НАВЬЕМ ЦАРСТВЕ ЖИТЬ ХОРОШО
(Серия: "Сказка - ложь, узнайте правду!")
Вешним утром, ранним солнышком выехал я из терема батюшкиного; матушка сонная
проводить вышла, котомку в дорогу дальнюю собрала, платочком на прощание помахала.
Налево махнула - озеро в чистом поле стало, направо - лебеди по нем поплыли, еще раз
налево - вороны полетели, каркают отвратно, направо - из сырой земли какой-то богатырь
расти начал, шелом с купол теремной. Спешился я поскорее, отнял у матушки платочек
чародейский, пока, чего доброго, рек огненных либо лесов дремучих не намахала, давай поле в
порядок приводить.
- Извини, Семушка... - зевает матушка, на ветру утреннем ежась, - снова я
платочками с батюшкой твоим попуталась...
- Ничего, матушка, ерунда, - пыхчу я, а с самого пот градом: упрямый богатырь
попался, так и норовит землю разломать и на волю выбраться, глазом налитым недобро
ведет. - Вороной больше, вороной меньше... а платочек я и сам взять собирался, да забыл...
чтоб тебя, окаянного!
Запихал я богатыря под землю, пот утер. Руки в озере ополоснул, оно и истаяло, травой
взялось, лебеди же былинками обернулись. Вороны так и разлетелись, не собрать.
- Бывай, матушка, не поминай лихом!
- Возвращайся поскорей, дитятко!
Хорошая у меня матушка - ни тебе слез, ни причитаний, ни уговоров-отговоров:
благословила наскоро, в щеку походя лобызнула и в терем досыпать вернулась. Понимает, что
доброго молодца навеки под крылышком не удержишь, пущай с малолетства к подвигам
привыкает.
Сел я на доброго коня, сивого жеребчика, поводьями тряхнул - и только поминай как
звали!
Эх, знать бы еще, где те подвиги искать! Полдня без толку в седле протрясся, хоть бы
упырь какой навстречу выскочил. Уже и конь еле ноги переставляет, на всадника мрачно
косится, да и у меня от зада отсиженного одни воспоминания остались. Чую, так он на седле и
останется...
Впереди река показалась, а за ней город какой-то, маковки церковные на солнце горят. Ну,
думаю, перееду реку - сяду да покушаю, на траве-мураве сосну малость. Тут и дорога как раз
в мост уперлась. Не шибко прочный, деревянный, да коня со всадником выдержит, не
переломится.
Только я на мост - конь подо мной споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся,
позади черный пес ощетинился. Свистнул я плеткой для порядка:
- Моста не видели, бестолочи? А ну марш вперед!
Конь хоть бы вид сделал, что испугался. Только хвостом махнул:
- Как же, раскомандовался! Вот слазь и иди вперед пеш, не чуешь - мост трещит да
гнется, под ногами ровно живой шевелится?!
- И сидит под тем мостом кто-то незнакомый, - рычит Волчок, носом черным
поводя, - пошто затаился, не сказывается, а? Тать, поди!
И Вранко вслед за ними:
- Сто лет живу, моста этого не помню! Не к добру!!! Кар-р-р! Кар-р-р!
Послушался я, слез. И впрямь - вовсе негодящий мост, каждый шаг волной отдается,
вперед бежит. Доски новые, да положены вкривь и вкось, не к тому месту руки мастеровитые
приставлены были. Берега у речки крутые, не видать, кто там под мостом схоронился.
Остановился я посередь моста, призадумался:
- Сбегай, Волчок, разведай, что там да как!
- Вот еще, - трусовато щерится пес, - я и отсюда брехнуть могу... Гав!!!
Тут мост как зашатается, опоры понадломились, доски поразъехались, взвыли мы на пять
голосов - вместе с татем неведомым - да в реку!
А воды-то в реке всего ничего, псу по шею, коню по колено, я же с головы до ног
измочился - плашмя упал, думал, тону, ан нет - побарахтался и сел. Ощупал себя - вроде
цел, не отбилось ничего нужного. Вокруг доски плавают, течение к ним примеривается, вниз по
реке утягивает. Над нами ворон кружит, сверху доносится:
- Я же говорил! Мудрых птиц слушать надобно!
- Сам же и накаркал! - брешет пес, отряхиваясь.
Откинул я волосы с лица, огляделся - больше нас стало. Подымается из пучины речной
неглубокой молодец незнакомый, конопатый, упитанности немалой, в кольчуге поржавленной,
с булавой шипастой наперевес, молвит неуверенно:
- Ну, чудо-юдо поганое, теперь держись - пришел я твоей крепости испробовать,
дай-кось попытаю, что опосля удара богатырского выдюжит - моя булава али твоя голова?!
- Ты что, - говорю я злобно, воду сплевывая, - ошалел?! Какое я тебе чудо-юдо, да
еще поганое? Я тебе сейчас твою булаву о твою же хребтину пообломаю, чтобы знал впредь,
как честным людям мосты подпиливать!
Пригорюнился молодец, снял шелом, почесал кудри рыжие. Смачно вышло, со скрипом.
- Извиняй, добрый человек, обознался... Сказывали мне бабки знающие, что, ежели
через воду текучую в месте безлюдном мост перекинуть, в полночь всенепременно чудо-юдо на
него пожалует, тут-то его и хватать надобно, пока тепленькое!
У меня так глаза на лоб и полезли.
- То ли я от падения умом тронулся, то ли полдень сейчас самый что ни есть жаркий да
светлый!
- Ночью-то оно того... боязно... - мнется молодец.
- А мост зачем подпилил, дурень эдакий?
- Дык... чтоб врасплох застать... а то вдруг оно на меня кинется?
- Еще бы ему не кинуться... - цежу я сквозь зубы, подымаясь да пиявку из-за ворота
выкидывая. - И кто ж тебя, такого удалого да смекалистого, на белый свет породить
сподобился?
- Семен я... - басит молодец. - Ильи Муромца сын...
Позабыл я всю свою обиду:
- Так ты же брат мой двоюродный да тезка в придачу: я Семен - Кощеев сын, наши
матери друг другу сводными сестрами приходятся!
Возрадовался Семен Муромец, сгреб меня в охапку - только кости затрещали.
- Слыхал я про тебя, братец, жаль, прежде свидеться не довелось! Куда путь-дорогу
держишь?
Отдышался я маленько после объятий богатырских:
- Ищу я цветочек аленькой, а иду куда глаза глядят - не знаю я, где тот цветочек
искать, может, по пути что сведаю. А ты зачем на чудо-юдо засаду строишь?
- Прославиться решил, - вздыхает тезка. - Чтоб как батюшка! А то все "Муромцев
сынок" да "Илюшин отпрыск", аж во рту кисло. Мне батюшкина слава без надобности, своей
бы разжиться!
- Вот те и разжился! - с берега лает пес. - Кощеева сына мостом пришиб, не всякий
так-то сумеет! Суму, суму лови, хозяин, уплывает!
Уставился Муромец на Волчка, уши мизинцами прочищает:
- Вот те раз, а ведь всего-то одну чарку для храбрости и выпил!
Не до разъяснений мне - сума-то и впрямь уплыла да потопла, а в ней одежа запасная,
еды на три дня и книжка чародейская.
Тут ворон ко мне на плечо присел, когтями в наплечник кожаный впился:
- Тридцати верст не проехал, все припасы сгубил! Не к добру!!!Кар-р-р, кар-р-р!
Отмахнулся я от вещей птицы, пошел к берегу, сапогами хлюпая. Ничего, едой да одежей
всегда разжиться можно, а книжку я и так назубок знаю, на всякий случай брал.
- Не печалься, Сема... - утешает меня Муромец, коня своего богатырского, бурого да
лохматого, от куста отвязывая. - Я виноват, мне и ответ держать - поехали на торжище в
славный город Колдобень, кольчугу мою купцам сбудем, на квас пропьем, на калачи проедим!
Город-от за горушечкой, рукой подать.
Покосился я на него с усмешкою:
- Ну и безлюдное же место ты для моста выбрал, братец...
- А какая ему, чуду-юду, разница? - хорохорится Муромец. - Зато мне польза великая:
головы срубленные тащить недалеко, а в случае чего за стенами белокаменными отсидеться
можно...
Оглядел Сивка кольчугу богатырскую, всхрапнул жалостливо:
- Ну, ежели кузнецу на лом всучить сумеете, может, по черствой баранке на брата и
разживетесь...
- Вот и ладненько, - говорю, - а ежели на квас не хватит - коня моего на мыловарню
продадим.
Прикусил Сивка удила, оставил шутки строить.
Заехали мы в город, сыскали кабак почище, спросили питья хмельного да закуси.
Отговорил я Муромца кольчугу продавать - не сумой единой жив путник, сподобился перед
дорогой пару монет в пояс зашить. Выпили мы за знакомство, разговорились. Хороший,
кажись, Сема парень; чуток простоватый, зато души добрейшей и слову своему верен.
- Ты, Кощеич, не серчай на меня за мост да суму, вот совершу подвиг, разживусь
деньжищами и покрою твой убыток.
- Какой подвиг-то, Сема? Полчища басурманские давно копья сложили, торговлей
живут, чудо-юдо последнее твой батюшка прикончил, цари и те промеж собой замирились.
Вздохнул Муромец горько, до дна чарку осушил.
Подступила тут к нам голь кабацкая - мужичонка ледащий, в одежонке худой. Мнется у
лавки, облизывается:
- Ох ты гой еси, богатыри могучие, народные заступнички, а не лепо ли вам человека от
лютой смерти похмельной избавить, поднести хоть на донышке?
Посмеялись мы, налили голи кабацкой чарку зелена вина да зелен же огурец в придачу
пожаловали. Все равно уже кем-то надкушенный.
Опохмелилась голь кабацкая, повеселела:
- Вот спасибо, добры молодцы, не дали пропасть! Дам я вам за то совет мудреный: не
связывайтесь с девками, от них все беды.
Мне ли девок бояться - на какую гляну, та и растает, да ни одна еще по сердцу не
пришлась. Батюшка все посмеивался: "Тебе, Сема, по матушке прозываться надобно -
Прекрасный: и волос ее золоченый, и очи зелены кошачьи, только что стать молодецкая".
- Проку с того совета! Вот кабы подсказал, где цветочек аленькой сыскать, я бы тебе
цельный ковш поднес.
Призадумался мужичонка, головой качает:
- Слыхом не слыхивал я про такое чудо, а значит, нет его вовсе на белом свете. Кабы
был, уж непременно в кабаке сказывали бы! Заезжали к нам и купцы берендейские, и служивые
кусманские, и торговцы ордынские, про края свои баяли, цветочка же не поминали. Вот только
с пустошных земель, лесов нехоженых, дорог неезженых, где солнышко садится, отродясь
никто не приходил. Подавались в те дурные места иные богатыри, славы ратной да подвигов
великих искать; сыскали, видать, на свою головушку - ни один не вернулся.
Вижу, у Муромца глаза загорелись.
- Может, и мне счастья попытать?
- Невелико, - говорю, - счастье - голову в дурное место свезти да там ее и сложить.
Добры молодцы подвигов не ищут, те их сами находят. Вот кабы с умом в пустошные земли
наведаться, на рожон зазря не лезть, авось и сыскали бы чего.
Молвит Муромец в шутку:
- Хошь, Сема, тем умом быть? А я тебя обороню, ежели чудище какое на кудри твои
буйные покусится.
Кудрей у меня отродясь не бывало, приплел Сема для красного словца, а вот самого ровно
барашка стричь можно.
- У меня за плечом тоже не прут ивовый, а меч-кладенец родовой, и махать им я
сызмальства обучен. Может, и впрямь за цветочком в земли неведомые податься, дорог
исхоженных напрасно не топтать?
Пожали мы друг другу руки:
- Будь же ты мне не просто братом-родичем, а другом-побратимом верным, коему в бою
смертном без опаски спиной доверяются!
Голь кабацкая между нами влезает:
- А ковш обещанный?!
- С цветочком вернемся - проставим!
Пригорюнился мужичонка:
- Вернетесь вы, как же... с цветочками аленькими - по два на могилку!
Ну да нам голь трусливую слушать не с руки. Закупили припасов в путь-дорогу дальнюю,
выспросили, как из города ловчей выехать, да и повернули коней вслед за солнышком.
Начались вскорости земли пустошные, травой сорной поросшие. Селились тут раньше
люди, да повывелись - пустые срубы где-нигде стоят, провалами оконными щерятся.
Сказывал кабатчик, будто волкодлаки на пустоши водятся, из лесов нехоженых к жилью за
поживой тянутся, по ночам у стен городских воют, да к нам они не вышли, остереглись. Волчок
к лошади жмется, как что треснет в кустах - на седло ко мне вспрыгнуть норовит, зубами со
страху щелкает.
- Да уймись ты, песий сын! Чуешь кого али дурью маешься?
- Чуять не чую, да ты ж сам говорил - на рожон не лезть!
- Так оттого ко мне на голову лезть надобно?!
- Ты, хозяин, пользы своей не понимаешь! Ежели волкодлак на тебя из засады бросится,
я его на подлете встречу!
Доехали мы до развилки, глядь - лежит на ней валун, с боков обтесанный, а на верховине
каменной молодец чернявый сидит, семечки лузгает, шелухой поплевывает. На волкодлака
вроде не похож, в ухе серьга серебряная, взгляд хитрый с прищуром. Конь буланый вокруг
камня траву щиплет, поводья по земле тянет. Волчок осмелел, облаял издали.
- Гой еси, добры молодцы! А я уж замаялся вас ждать, все семечки подъел, хоть ты
обратно поворачивай!
Переглянулись мы с братом непонимающе:
- Мы-то и впрямь добры молодцы, да только что-то не припомним, чтобы с тобой о
встрече уговаривались.
Расправил парень плечи, так с груди шелуха приставшая и посыпалась:
- Я Семен Соловей, по батюшке Васильевичем кличут, из царства Лукоморского,
стольного города Лукошкина.
- Эге, - говорю, - это не тот ли Соловей, что к моей матушке сватался, да
проворовался некстати?
- А мой батюшка ему за покражу короны царевой чуть голову не снес? - подхватывает
Муромец. - Слыхал я, что он потом разбойником заделался; бывало, притаится в кустах у
дороги, возка купеческого дождется да как засвищет! Лошади понесут, возок с добром по
кочкам разметут, а он потом собирает...
- Ага, - всхрапывает Сивка, - он еще как-то глухой ночью моего батюшку со двора
свести пытался, да оплошал: батюшка как двинул копытом - конокрад по грудь в сыру землю
ушел, едва откопали!
- Ты, хозяин, кошель-то проверь... на всякий случай... - лает пес.
Тут молодец как возрыдает слезами горючими:
- Вот так всегда, как помяну батюшку, немедля татем да конокрадом нарекут! Мол,
яблочко от яблони... Хоть ты сиротой без роду-племени назовись, чтобы люди меня не
сторонились!
Устыдились мы с Муромцем:
- Прости ты нас, злоязыких, и впрямь негоже отца сыну в упрек ставить. А ты сам каков
человек будешь, мастеровой аль торговый?
- Да вор я, вор, - безнадежно отмахнулся Васильевич, - сызмальства мастерству
воровскому обучен, а нынче уж поздно иное ремесло постигать. Вот кабы мне такую работу,
где только воровать и надобно, уж я бы не оплошал, честным трудом жил!
- Не слыхал я о такой работе... - говорит Муромец в раздумье. - Разве что купцом али
казначеем, да и там, ежели попадешься, места живого не оставят. А в чужедальних землях
искать не пробовал?
- Второй год ищу... - вздыхает Семен Соловей. - И меня уже по трем
царствам-государствам ищут... Не с голоду же мне было помирать, горемычному...
- А что ж тебе от нас надобно, Васильевич? Зачем поджидал-то?
- Да вот, - стучит Соловей по камню, - приметил на свою беду. Так бы ехал и ехал,
горя не зная, ан глядь - на валуне придорожном надпись выбита. Прочитайте-кось, сами
поймете.
Мнется Муромец:
- Ты бы, Сема, вслух почитал, что ли... А то мне отсюда не видать, уж больно буковки
махонькие...
Усмехнулся я понимающе, уважил неграмотного:
- "Направо поедешь - себя спасать, коня потерять; налево поедешь - коня спасать,
себя потерять; прямо поедешь - женату быть; назад поедешь - трусом слыть". Нет, назад
точно не поедем.
Волчок камень со вниманием обнюхал, лапу над ним задрал:
- И прилежный же писец выискался - цельный год, поди, долбил без устали! Навряд ли
шутки ради... Ну да я быстрей управился!
Сема Соловей сверху на пса косится, спускаться не спешит:
- Вот и я думаю: не для красы он здесь положен - добрым людям на упреждение.
Битый час сижу, выбрать не могу - и так плохо, и эдак нехорошо. Решил двух путников
дождаться, жребий бросить да разделить дорожки по справедливости.
Сема Муромец ладонь ко лбу приложил, в даль вгляделся - ни по одной дороге
встречного не видать!
- Нам жребий бросать не с руки, вместе приехали, вместе и выбирать будем. Тебе, Сема,
какая больше глянулась? Вернее, какие две - меньше?
- Давай, - говорю, - Сема, мы тебя женим! Эвон ты у нас какой молодец справный,
поутру щетину нож вострый едва берет. Сыщем невесту тебе под стать...
- Бородатую, что ли? - хмыкает Муромец. - Нет уж, спасибо, видал я, что женитьба с
добрыми молодцами делает - ни медовухи тебе выпить, ни к девкам на село завернуть. Прямая
дорожка, поди, дальше с левой сходится! Давай лучше я у тебя в дружках похожу.
- Ну, ежели сыщешь девицу краше моей матушки, так уж и быть - женюсь.
Муромец только хохотнул, тетку свою, Василису Прекрасную, вспоминая.
- Направо тоже как-то не тянет, - размышляю я вслух. - Коня жалко, как-никак, друг
верный, да и матушка огорчится. Все-таки прямо нам, Сема...
- А может, налево? - говорит Муромец с надеждою. - Авось пронесет!
Поглядел я налево - дорожка ровная, не колдобистая, впереди лес зеленый видать. Кто
его знает, что каменотес неведомый сказать хотел? Себя потерять - заблудиться, что ли? Эх,
где наша не пропадала, не пропадем и в лесу! Глядишь, и Семе на подвиг наскребем.
Взмолился тут Семен Соловей:
- Если вы и впрямь налево ехать вздумали, возьмите меня с собой - все равно мне,
беспутному, свет не мил, а там, глядишь, и пригожусь!
Придержали мы с Муромцем коней:
- Ты хоть с оружием управляться умеешь?
Сдвинул Соловей брови, подбросил на ладони четыре ножа булатных - и откуда только
выхватил! - и давай в дуб за нашими спинами метать. Так около ушей и засвистело!
Обернулись мы - а ножи по самую рукоять в дерево ушли, дупло беличье с четырех сторон
закогтили.
Мы так рты и пораскрывали, только ворон крыльями трепетнул одобрительно:
- Ловок! Не к добру!!! Кар-р-р! Кар-р-р!
Приняли мы Васильевича в свою дружину малую, побратались с ним и дальше поехали.
Потянулся вдоль дороги лес нехоженый, бор вековой. Прямо сказать, ходить-то по нему
особо и нечего - ни ягодников, ни орешника, одни мухоморы с поганками по кочкам хороводы
отплясывают. Сумрачно в лесу, а как солнышко вниз покатилось, и вовсе неуютно стало. Пора
бы и местечко для ночлега присматривать, пока кони впотьмах спотыкаться не начали.
На наше счастье, приметил Соловей избушку в стороне от дороги. Мы с Муромцем так бы
мимо и проехали - неказистая избенка, приземистая, стены мхом поросли, крышу дожди
вычернили, за деревьями на нет теряется. Из трубы дымок курится, слыхать, как ухват о горшок
чугунный лязгает, заслонка печная дребезжит и голос старческий, надтреснутый, коту
вороватому выговаривает. Потом и кота слышно стало - видать, от одних слов не раскаялся,
пришлось веником помогать.
Завернули мы коней к избе, постучались в ставень распахнутый. Выглядывает в окошко
старуха сморщенная в платке цветастом. Носом крючковатым потянула и сморщилась:
- Глянь-кось, доселева человечьего духа слыхом было не слыхать, видом не видать, а
нынче сам на порог пожаловал!
Утер я рукавом лоб взопревший:
- Дух как дух, знамо дело - с дороги, а ты, бабушка, приветь нас ласково,
накорми-напои, в баньке попарь, он и уйдет!
- Вот ишшо, баньку им топить, дрова переводить! Небось из ручья напьетесь,
мухомором зажуете! Коль сюда добрались, пущай вас и дальше черти несут, зареклась я
незнакомым молодцам дверь отпирать. Развелось вас тут, богатырей проезжих, честной Бабе
Яге из дому выглянуть боязно - то в печь живьем засунуть норовят, то ступу угонят, давеча
гуся-лебедя недосчиталась, только голова открученная да след богатырский на грядке с репой
сыскались. Вон отсюда, проходимцы, пока метлу самометную на вас не спустила!
- Не горюй, бабушка, мы твоему горю подсобим - больше ни один лиходей в избу не
войдет! Засучили мы рукава, на ладони поплевали:
- А ну-ка, избушка, стань к нам задом, к лесу передом!
Ухватили избу за углы и давай раскручивать! У Семы Муромца силушки немерено, я
приколдовываю малость; Соловей тоже пыхтит, старается. Повернули избу, дверью к дереву
ближайшему приставили. Окошки в избенке махонькие, нипочем Бабе Яге не выбраться.
Высунула она нос крючковатый в щелочку, давай нас совестить:
- Экая молодежь нынче нервная пошла, слова им поперек не скажи! До чего
здоровенные бугаи вымахали, а туда же - всяк пенсионерку заслуженную обидеть норовит! Да
я в ваши годы...
- Ты, бабушка, в наши годы пакости почище этой строила!
Припомнила Баба Яга молодость свою развеселую, подобрела голосом:
- Что вам от меня надобно, окаянные? Дела пытаете аль так по лесу шляетесь?
- Дела, бабушка! Пусти переночевать, а мы тебе за то дров наколем и воды на неделю
нанесем!
- Поправляйте избу, дуралеи, тогда и говорить будем!
Раскрутили мы бабку с ветерком, взяли у нее топор да пилу двуручную, пошли ночлег
отрабатывать. Дотемна целую поленницу сложили.
Раздобрилась Баба Яга, курицу печеную на стол выставила, каравай хлеба нарезала,
зелена вина в чарки плеснула. Сама ладошкой щеку подперла, любуется, как мы кушанье
уплетаем.
- Эх, деточки, и куда вас на ночь глядя несет, неужто не боязно?
- А ты расскажи нам, бабушка, куда - авось убоимся!
- Вот те раз, - дивится Баба Яга, - трех верст до царства подземного, навьего, не
доехали, а все ни сном ни духом! Вот уж где головушки бесшабашные... Сказывала мне
сестрица моя меньшая, Баба Яга Лукоморская, что от Кощея Бессмертного с
дружками-чародеями добрым людям никакого покоя нет, всюду ему нос сунуть надобно...
вижу, и сынок ему под стать, на тот свет прежде батюшки поспешает. Заворачивайте коней,
пока не поздно, туда-от час езды, а обратно прежде смерти не поспеть: к навьям дорожка в одну
сторону, оттого неезженой и кличут - не гляди, что натоптана.
Сбледнул чуток Муромец:
- К упокойникам, что ль?
- Да нет, навьим царство только из-за подземности своей прозывается, а народ там
самый что ни есть обыкновенный. Правит им лютый царь Вахрамей Кудеярович, держит при
себе дружину разбойную - по ночам на землю выбираются, поживу ищут. Все селенья
ближние разорили, разграбили, храбрых защитничков порубили, дома пожгли, людишек в
полон угнали, в этой стороне только я одна и осталась. Никто еще от Вахрамея вырваться не
сумел, птиц и тех на подлете стреляет.
Переглянулись мы с побратимами. Оно, конечно, честь богатырская, но и впрямь боязно
стало. Кабы знать еще, что не напрасно сгинем...
- А растут ли в навьем царстве цветочки аленькие, о семи лепестках?
У Бабы Яги глаза на лоб полезли.
- До цветочков ли, когда волки да вороны по полям бранным падаль подъедать не
успевают! Кто его знает, слыхала я, что есть у Вахрамея сад, а в том саду всех цветов земных и
подземных по дюжине, птиц да зверей по паре; ежели в вахрамеевском саду цветочка аленького
не сыщется, значит, его и вовсе на свете нет.
Пропали у нас сомнения последние - трудна дорога, да верна, а добрым молодцам только
того и надобно.
- А нельзя ли как-нибудь тот цветок у Вахрамея выпросить аль выкупить?
Пригорюнилась старуха:
- Ох, детоньки, не дело вы затеяли! Уж больно лют Вахрамей, может и на месте
зарубить, слова сказать не давши. Да есть и у него слабинка - шибко до красных девок охоч.
Жен у Вахрамея цельных три терема, и все никак не уймется: какую добром возьмет, какую
силой принудит - никто ему не указ. Скрадите где-нибудь девицу-красавицу да поклонитесь
ею навьему царю, авось смилостивится.
- А ты, Яга Ягишна, не сгодишься? У нас и мешок припасен...
Развеселилась карга, пальцем костлявым погрозила:
- Все бы вам, молодцам, шутки шутить, нет бы к старухе прислушаться - поди, больше
вас, вместе взятых, на белом свете прожила, плохого не посоветую.
Доели мы курицу, бабка кости в миску сложила, мне сует.
- Накось, выгляни во двор да высыпь у крылечка, может, песики бродячие прибегут.
Вышел я на крыльцо, посвистел условно. Чего, думаю, на бродяжек добро переводить,
свой пустобрех с утра не кормленный, как бы еще один гусь головы не сложил - водится за
Волчком такой грешок. Не видать что-то пса, только звуки дивные сверху доносятся - не то
стон прерывистый, не то скулеж хриплый. Соступил я с крыльца, голову задрал - сидит мой
пес на крыше, трубу лапами обвил, осиновым листом вместе с ней колотится, а за углом три
волкодлака рядком сидят и на Волчка облизываются. Увидали меня с миской, хвостами
завиляли, навстречу пошли. Я миску выронил да скорей в избу. Позади только захрупало.
- Ну как, дитятко, прибегали мои песики?
- Прибегали, бабушка...
- Не обидел ты их?
- Таких обидишь!
- То-то же! Ежели ишшо кто на гусей моих покусится - вслед подуськаю, мало не
покажется!
Постелила нам бабка на полу, сама на печь спать полезла. Посреди ночи будит меня
Соловей, за плечо трясет:
- С-с-сема! - А у самого зубы так и лязгают. - Я-а-а... во двор... по надобности... а
там... о-о-о!
Перевернулся я на другой бок, бурчу сонно:
- Ничего не попишешь, волкодлаков бояться - до утра терпеть...
- Сема, ты чего подумал? Окстись, какие волкодлаки?! Не верю я в них, то сказки
бабкины! Я коней проведать вышел, а на них какие-то девки простоволосые в лунном свете
голышом катаются, только смех по лесу идет!
- Пить надо меньше...
- Сема, да вставай же! Заморят коней чертовы бабы!
Выскочили мы из избы - точно, гоняет кто-то коней по лесу, топот то ближе, то далече
слыхать. Захрустели ветки, вылетает на поляну Сивка - весь в мыле, глаза стеклянные, и сидит
на нем без седла, без поводьев, девка бесстыжая. Волосы по ветру развеваются, под полной
луной зеленым серебром мерцают.
- Стой, окаянная!
Выскалила девка зубы, рассмеялась, коня пятками пришпорила. Прижал Сивка уши,
прямо на нас помчался. Едва пригнуться успели, - взвился конь поверх голов, подковами
сверкнул, жаром пыхнул и дальше полетел.
- Зачаровали коня, заразы!
- Кто, Кощеич?!
- Кикиморы клятые!
За Сивкой два других коня по поляне промчались, сызнова в лес канули. Тешатся
кикиморы, морят коней - не уловишь.
Сцепил я зубы, сел на завалинке, вытянул костяной гребень из кармана, давай волосы
охорашивать. Чешу не спешу, кикимор будто не замечаю.
Осадили девки коней, загляделись:
- Не продашь ли гребешок, добрый молодец? Богатырю о своей красе думать негоже, а
нам, девицам, как раз положено!
- Продать не продам, а спешитесь - так подарю.
Пошушукались кикиморы, посмеялись. Спрыгнула старшая с моего Сивки:
- Повезло нам, девоньки, на гнилой товар пришел слепой купец! Коней выкупает, а
красных девок не замечает!
- Какие вы девки - пеньки лесные сучковатые, только ночью шкодить и можете, ко
...Закладка в соц.сетях
