Жанр: Фантастика
Сказка - ложь, узнайте правду! 1. О бедном кощее замолвите сло
...й власти
не имеют. Раз посадил меня перед собой, велел в глаза ему глядеть, не смаргивая.
Глядел-глядел, пока я со скуки не уснула, ан так и не заворожилась.
Отобрал у меня Кощей книгу, на место вдвинул.
- Не про тебя эта книга писана, поди лучше рукодельем займись, вышей там чего али
спряди, коль скука замучила.
Вспомнила я интерес свой давешний, спрашиваю:
- А нет ли у тебя книжки, где бы про мельницы водяные сказывалось во всех
подробностях - как колесо наружное жернова в движение приводит?
Посмотрел на меня Кощей недоверчиво, подвоха какого ожидает:
- Книжки нет, да я и без нее знаю... Если расскажу, обещаешь без меня по полкам не
лазить, книг колдовских не трогать?
Делать нечего, пообещала. Взмахнул чернокнижник рукой - прямо из воздуха меленка
малая соткалась: висит над полом, колесом вертит, чисто муха крыльями. Не утерпела я, ткнула
в нее пальцем Кощею на потеху - палец насквозь прошел, не коснувшись.
- Ну, слушай, Василиса, внимательно - два раза повторять не буду.
В меленке сей же час стенки исчезли, все устройство видать. Кощей по нему перстом
указательными водит, да так складно и понятно объясняет - заслушаешься! Вот тут колесико
резное, шестерней прозывается, там другое и третье, все друг друга толкают, жернова вертят. У
меня глаза загорелись, щечки раскраснелись, то и дело перебиваю, выспрашиваю - почему
непременно так быть должно? А ежели эдак? Кощей сам увлекся, заодно рассказал, как
гусли-самогуды играют, сапоги-скороходы бегают и отчего ступа летает, а Баба-Яга без нее
падает...
Долго ль, коротко - воевода в библиотеку заглянул.
- Куда ты, Кощей, запропал? Второй час во дворе жду - не дождусь, сговорились же
после завтрака силушку молодецкую на мечах попытать!
Отодвинулись мы друг от друга скоренько, чтобы Черномор не подумал чего. Кощей
колдовство свое развеял, меня вперед пропустил и дверь замкнул - не засовом, словом
чародейским, а каким - я не расслышала.
Скучно мне одной в тереме сидеть. У батюшки-то челядь постоянно лбами в коридорах
сталкивалась, сенные девки по первому клику прибегали - сказками да играми царских детищ
потешать, здесь же окромя Матрены с Прасковьей Лукинишной только две девки-чернавки,
мальчонка на побегушках да старик-прислужник числятся. Конюх на конюшне и ночует, в
терем даже не заходит.
Глянула я в окно - во дворе Кощей с воеводой на тупых мечах бьются, всю домашнюю
птицу лязгом пораспугали. У Черномора Горыныча меч так рыбкой и плещется, Кощей же едва
отмахиваться поспевает. Воевода, видать, насмешничает - то рукой свободной в затылке
поскребет, то зевнет напоказ.
Озлился Кощей, перекинул меч в левую руку, и давай воеводу теснить! Прижал к самому
забору, воевода меч опустил, что-то втолковывает, Кощей головой кивает. Вернулись на
середину двора, снова мечами зазвенели.
Спустилась я на кухню, а там Прасковья Лукинишна вареники затеяла лепить: раскатала
тесто тоненько, кубком перевернутым кружочки малые пропечатывает. А вареники-то с
вишнями, ягодой моей любимой, ну как тут уйти? Подсела я на краешек лавки, поближе к
миске:
- Дозволь, бабушка, тебе подсобить!
Растаяла стряпуха:
- Спасибо, деточка, я и сама управлюсь, не пачкай рученек белых...
А рученьки не такие уж и белые: деточка их тут же в миску с ягодой запустила, соком
измазалась. Смекнула Прасковья Лукинишна, что, ежели меня работой не занять, вареники и
вовсе без начинки останутся.
- Лепи, Василисушка, вареники, да сахарку не забудь по кусочку положить.
Сахарку мне и по два не жалко - я до сластей охотница великая, а уж от вареников с
вишней меня за косу не оттащишь.
В четыре руки любое дело спорится, за разговором же время и вовсе незаметно летит:
- Никак я, бабушка, в толк не возьму: зачем полдня у печи стоять, если Кощей в ладоши
плеснет - вареники сами на стол прилетят, да еще и в сметанке по дороге искупаются?
- Да ну его к лешему, колдовство это ваше новомодное! - Негодующе машет рукой
стряпуха. - Почем я знаю, где те вареники летали? А тут все свое, домашнее, с пылу-жару, для
здоровья дюже пользительное... Пущай себе Костюша с басурманами колдует, а на кухню, пока
я жива, нет ему дороги!
Только бабка отвернулась - я за солонку и вместо сахара ложку соли в вареник всыпала,
защипала скоренько. Вот, думаю, потеха будет - в батюшкином тереме мы с сестрицами
нарочно стряпух просили один вареник присолить, гадали, которой повезет. Удачливая, значит!
Прасковья Лукинишна ворчит беспрерывно; я уж разглядела, что старуха она предобрая,
ан не может без этого:
- ...воевода этот беспутный - нет бы ему в чистом поле с дружиной стоять! - все в
тереме околачивается, роздыху Костюше не дает: то на охоту его тянет, то, вон, на мечах
изводит...
Я, как могу, старушку утешаю:
- Что ему в поле делать, ежели врага и в помине нет, а явится - до дружины скакать
полчаса?
- Как Марья Моровна Костюшу полонила, небось не поспел доскакать! - Перечит
старуха, кубком по тесту стучит сердито - будто тараканов бьет. - Три месяца эта лиходейка
Костюшу в темнице на двенадцати цепях держала, жаждой-голодом морила, измывалась
всячески, руку поломала... Силу колдовскую она из него тянула, да вместе с ней здоровье-то и
повытянула, с тех пор он и доходяшшый такой, ничего есть не хочет - бегай за ним с утра до
вечера с ложкой, как за дитем малым, чтобы с голоду не помер!
- Да разве он может помереть? - Дивлюсь я. - Он же бессмертный!
- Бессмертный, как же! Земля слухами полнится... - Посмеивается Прасковья
Лукинишна, тесто разминая. - Везучий да живучий не меру, другой бы на его месте и недели в
темнице не выдюжил, а с Костюши как с гуся вода, поседел только в неполных двадцать семь
годков. Вот и пошло - бессмертный да бессмертный. Месяца в постели не вылежал, снова ему
в тереме не сидится: с басурманами связался, жен понатаскал, одна другой страшнее да
вздорнее, иной раз ждешь - не дождешься, пока ее черти приберут...
Спохватилась я, что один и тот же вареник в третий раз защипываю, он у меня уже на
блин смахивать стал - до того заслушалась:
- А как он из полона убежал?
- Моровны дружок сердешный выпустил по незнанию, поднес напиться, а ключевая вода
чародеям силы возвращает. Люди бают, она дружка в сердцах-то на куски изрубила, в бочку
засмолила и в море бросила... Костюша же в терем чуть живой заявился, у порога свалился, тут
только воевода переполох поднял, давай дружину скликать, чародеев знакомых на подмогу
звать. Пошли войной на терем Моровны, а там уж пусто - уползла змеища, теперь ищи-свищи
ее... Сходи-ка ты, Василисушка, за водой, колодезь-от во дворе у ворот, поставим воду греться
на вареники.
Взяла я коромысло резное, ведерки нацепила, спустилась к колодцу. Раз ворот
провернула, другой, слышу - окликает меня кто-то. Гляжу - стоит за воротами старуха
убогая, клюкой суковатой подпирается. До чего отвратная бабка: платье ветхое, волос грязный,
лицо сморщенное да злобное. Просит жалобно:
- Красна девица, сделай милость, поднеси напиться...
А сама во двор не заходит, у ворот держится. Кощей с воеводой как раз за амбар
завернули, отсюда не видать. Да у меня своя голова на плечах имеется:
- Милости просим, бабушка, я как раз ведерко достала - заходи да пей!
- Что ты, милая! - Кряхтит старуха. - Я ить немощная совсем, едва на ногах держусь,
где уж мне до колодца дойти...
"Что ж ты, - думаю, - карга старая, по самому солнцепеку шляешься, дома тебе не
сидится? Провалиться тебе, окаянной... ". Вслух же говорю ласково, с улыбочкой:
- Так посиди, бабушка, отдохни, я мужа сейчас кликну, он тебе и напиться принесет, и...
(хотела добавить - провалиться поможет, да удержалась)... милостыньку подаст.
- Да не надо, деточка, я уже отдохнула! - Заторопилась подозрительная старуха. - И
пить мне что-то расхотелось. Как говорится, спасибо этому дому, пойду к другому!
Да не пошла - побежала, юбки драные подхвативши! У меня так ведро из рук и выпало,
подол обрызгало. Кликнуть, что ли, Кощея? Все равно не догонит - уже и не видать ее,
немощной!
И снова меня пером по хребту - вдругорядь смерти избежала. Сказать Кощею аль нет?
Посмеется еще - котеныша да побирушки испугалась... Наполнила я ведерки и понесла
Прасковье Лукинишне, ничего никому не сказавши.
Вареники на славу удались - сладкие да сочные, так во рту и тают. Пока миску на стол
несла, три штуки проглотила - не заметила. Кощей с воеводой как раз к столу подоспели, оба
упарились, дышат тяжело, промеж собой беседуют:
- Ты, Кощей, поменьше руку-то береги, иначе она у тебя никогда в прежнюю силу не
войдет.
- Да знаю я, знаю, - оправдывается Кощей, - да уж больно обидно тебе уступать!
- Раз уступишь, вдругорядь осилишь! - Поучает воевода. - Ишь, Прасковья
Лукинишна раздобрилась - цельную миску вареников налепила, да с вишней! Давненько я их
не пробовал, вот ужо натешусь...
Кощей на вареники тоже глядит с одобрением - зря Прасковья Лукинишна над ним
трясется, небось поголодал бы денек - и потчевать не пришлось!
Пока Матрена вареники по тарелкам раскладывала, маслом-сметаной поливала, я у Кощея
исподволь выведываю:
- А верно ли, что твой оберег меня от любого врага защитить сумеет?
- Верно, - будто нехотя отвечает чернокнижник, - и не только от врага - от любого,
кто руку на тебя поднимет, даже шуточно...
- А что, ежели он меня не трогает, а так стоит, разговаривает?
Кощей, не будь дурак, тут же насторожился:
- А кто с тобой разговаривал?
Чего, думаю, его полошить? Прочих жен не уберег, и мне только на себя уповать надобно.
- Никто, это я так, для примеру.
Призадумался чернокнижник:
- Да, кажись, тут у меня промашка вышла... Скрытой угрозы оберег не приметит, не
упредит...
- Хватит вам языки чесать, ешьте вот! - Ворчит Прасковья Лукинишна. - Вареники
стынут!
Прожевал Кощей вареник, как-то пригорюнился.
- Дивные же, Прасковья Лукинишна, у тебя нынче вареники...
А старуха и рада меня похвалить:
- Это, - говорит, - Василисушка для тебя расстаралась!
Кощей еще больше погрустнел, ложку отложил:
- Да я и без того знал, что она ко мне любви великой не питает.
Я как захохочу с набитым ртом - вишня брызгами! Вот уж точно - везучий так везучий!
Воевода со стряпухой надивиться не могут: что это с хозяйкой приключилось?
- Да так, - говорю, - вспомнилось веселое...
Уже и Кощей в свои покои прошел, дверь затворил, а я все заснуть не могу: вареников
сладких обкушалась, теперь на солененькое тянет - мочи нет. Грибочка бы мне моченого,
капустки квашеной, огурчиков... Матрену звать зазорно - придет сонная, посмеется
втихомолку над царевниной причудой, еще сплетню досужую про нас с Кощеем пустит.
Затеплю-кось лучину да сама сбегаю, быстрей выйдет.
Спустилась я в погреба, отыскала закуток с соленьями. Стоят в том закутке две кадки
высокие - одна под гнетом, самой не сдвинуть, вторая початая, рассолу в ней до середки, а
огурцов что-то не видать - только ботва укропная поверху плавает. Пошарила я в рассоле,
руку до плеча измочила, сыскала-таки один огурец, да какой! Всем огурцам царь, кабачкам
дядька, на троих едоков дели смело, еще и четвертому останется. Ну да выбирать не из чего -
не съем, так хоть покусаю всласть.
Поднимаюсь я неспешно по лесенке, огурец кушаю, вдруг слышу - кричат вверху, вроде
на помощь зовут. Что за притча? А тут и Кощеев голос сквозь шум пробился: "Где Василиса?!
Сыскать ее немедля!". Взлетела я по лестнице, ног под собой не чуя, гляжу - столпились все
перед моей опочивальней, а из двери распахнутой так пламя и пышет, языки длинные кажет, да
вот что-то никто его гасить не торопится, за песком не бежит, водой не плещет - глазеют
только. Пригляделась и я - что за диво? Горит опочивальня, да не сгорает: пляшет пламя по
столу деревянному, одеялу пуховому - даже зачернить не может! А посередь кровати сидит
столбиком, принюхивается, зверюшка малая, с мою ладошку, ни дать ни взять крыса домовая.
Шерсть у ней - как золото расплавленное, так жар от него волнами и расходится, холодным
пламенем растекается.
- А что это вы, - спрашиваю, - тут делаете?
Прасковья Лукинишна, как меня услыхала-увидала, так руками и всплеснула, слезами
залилась:
- Василисушка, а мы уж не чаяли тебя живой увидеть, думали, ты с перепугу за ворота
выбежала!
И давай меня обнимать-целовать, я едва руку с огурцом в сторону отставить поспела.
Прочая челядь тоже носами хлюпает-подвывает, воевода пот с лица утирает, а Кощеев
взгляд шальной мне еще по свадьбе знаком. Мне аж неловко стало: стоит перед ними девка
босоногая, простоволосая, в белой ночной сорочке, в руке - огурец громадный, надкусанный,
и рассолом от той девки разит немеряно.
И было бы чего бояться - крысы мелкой, огня обманного!
- На-кось, - говорю, - подержи!
Всучила Кощею огурец обгрызенный, а сама за клетку золотую, подарок свадебный - и к
жар-крысе. Накрыла ее клеткой, дно задвинула. Комната сей же час пылать перестала, ровным
светом озарилась.
Кощей так с огурцом и стоит, передоверить никому не решается, да вдруг как напустится
на меня:
- Ты где посреди ночи шляешься, перепугала всех мало не до смерти?!
Я в долгу не осталась:
- Помрешь ты без меня, как же! Вдругорядь к батюшке посватаешься, он те новую жену
подберет - всем басурманам на устрашение!
А Кощей мне в ответ:
- Правда твоя, скорей бы уж я овдовел, никак дождаться не могу! Подсобить чуток, что
ли?
Я в отместку как хлопну у мужа перед носом дверью опочивальни - пущай теперь он об
нее пятки отбивает! Кощей перед челядинцами позориться не стал, ушел к себе без слова
единого, а там и остальные разошлись, женоубийства не дождавшись.
Утром Кощей с воеводой за столом о ночном переполохе судят-рядят:
- Я специально глянул - ставни изнутри заперты, а нор-щелей в опочивальне отродясь
не бывало! - Говорит Кощей, от щуки заливной, Прасковьей Лукинишной поднесенной,
привычно отмахиваясь. Интересно, думаю, что он с огурцом моим сделал? Выкинул, поди.
- Выходит, кто-то в клетке ее принес да в комнату и подпустил! - Горячится воевода,
кулаки сжимая. - Вот напасть, уже и в тереме покою нет!
- Как будто он был когда-то... - Качает головой Кощей. - Пес не лаял, ворота не
скрипели, а злодей в опочивальню прошел невозбранно... Не там мы ищем, Черномор...
И на бабку эдак пристально, недобро глядит. Перепугалась бедная стряпуха:
- Окстись, Костюшенька, что ты такое удумал?! Куда ж мне, в мои-то годы, за
царевнами с сабелькой наголо бегать?!
Кощей лоб нахмуренный расправил, улыбнулся, на левой щеке ямочка задорная заиграла:
- Да это я, Прасковья Лукинишна, смотрю, что ты примерилась мне цельную курицу на
тарелку положить. Поставь на место блюдо, захочу - сам возьму.
- Захочешь ты, как же! - Ворчит стряпуха, и норовит-таки Кощею курицу
подкинуть. - Прежде рак на горе свистнет! Какая там курица - цыпленок махонький, и пяти
фунтов не потянет...
- Не до еды мне сейчас, - говорит Кощей, улыбку пряча, - ночь не заладилась, и день
наперекосяк начинается - прискакал из степи гонец, принес весть черную - хитрые
басурмане, как и обещались, наших купцов не трогают, а иноземных давеча подчистую
вырезали и товары их себе забрали. А товары-то - шелка заморские, раньше их кораблями
возили, но уж больно долго и дорого оказалось: за морем телушка - полушка, да рубль -
перевоз. Только-только по степи торговый путь наладили, ан басурмане возьми да ордой своей
тот путь перекрой - ни пройти, ни проехать. Дань просят непомерную, а кто упирается - все
забирают и самого рубят досмерти. Надо ехать, разбираться.
- Дружину скликать али отряд малый? - Спрашивает воевода.
Кощей головой качает.
- Никого не надо, и сам дома посиди - вызнай, коли сможешь, как злодей в терем
проник, нет ли где подкопа за оградой. На дружину снаряженную басурмане только озлятся,
отряд же супротив орды, буде что, все равно не выстоит. Один поеду. Вот только Василису с
собой прихвачу - пускай хан видит, что я кольцо не ради виду на палец вздел.
А я на Кощея с ночи злая, никак в толк не возьму, за что он на меня ополчился - огурца
пожалел, что ли?
- Ты же, - говорю, - давеча вдоветь надумал, а теперь жена сызнова понадобилась,
басурманина главного задабривать? Не поеду, не заставишь!
- Тебя заставлять - себе дороже. - Отвечает Кощей, из-за стола вставая. - Потом
сраму не оберусь, коль при басурманах и мне шиш сложишь. Сиди дома, воля твоя.
Дался ему этот шиш!
Ушел Кощей, стряпуха на меня ворчит:
- Пошто Костюшу обидела? Не брал он прежде жен к басурманам, а за тебя, видать,
беспокоится, как бы не случилось чего, пока он в отъезде.
- Или похвастаться решил, какая у него жена молодая да красивая! - Упираюсь я, а
самой лестно, да и на басурман живых поглядеть хочется.
Распахнула я окошко, смотрю - Кощей уже на коня вскочил, поводья подбирает. Не
поспею спуститься, один уедет! Перегнулась я через подоконник, крикнула вдогонку:
- Стой, погоди, я передумала! При басурманах, так и быть, ничего складывать не буду!
Услыхал Кощей, вытянул Пашу плеткой вдоль зада лощеного, осерчал конь-огонь,
скакнул до самого оконца, я только пискнуть и успела, как супруг меня, чисто морковку из
гряды, из терема выдернул и к себе на колени пристроил.
Конь бежит - земля дрожит, из камней искры высекает, реки с маху перелетает, хвостом
следы заметает, ворчит недовольно сквозь узду железную:
- Вше-то шебе, хожаин, жуки жажпушкать, я пы и так допрыгнул...
Кощей перед конем извиняться не спешит, посмеивается:
- Тебе, Пашка, хворостину не покажи - с места не стронешься.
Всхрапнул конь обиженно, да как припустит напоказ - у меня коса колом назад встала!
Кощей коня осаживает, плеткой охаживает:
- Ах ты, волчья сыть, травяной мешок, куда тебя черти несут, не ровен час, сызнова
споткнешься, потом оправдываться будешь!
- Ну ты и жлопамятный, хожаин! - Ржет конь, на трусцу переходя. - У меня, может,
дар вешшый - шпотыкатша, когда дома што неладно! Вшпомни - как я шпоткнусь, так в
тереме труп и шышшут!
- Будет врать-то, Паша, ты через раз спотыкаешься! По тебе судить - у меня окромя
жен вся челядь разом с дружиной перемерла!
- Ну, не вшегда шрабатывает, а так - вешшый! - Не сдается конь.
Засмеялась я, перебранку их слушая, тут Кощей мне и говорит:
- Я тебя, Василиса, об одном попрошу - в тереме измывайся надо мной, как хочешь:
вареники соли, супружеским долгом попрекай, при челяди бранись, ночами спать не давай, но у
басурман, будь добра, веди себя тише воды, ниже травы. А то решат басурмане - если Кощей с
одной женой управиться не может, то и нам он не указ.
Сказал - как из ушата водой студеной окатил. И не думала я над ним измываться!
- Один только вареник и присолила, знать не знала, кому он достанется! И жар-крысу в
терем не приносила! А бранится ты первым начал!
- ...и перечить тоже дома будешь. - Добавляет Кощей невозмутимо.
- Ах, так? Могу и вовсе рта не раскрывать!
- Ох, и возрадовался бы я, да что-то не верится, - посмеивается муж.
Я только глазами на него сверкнула - мол, плохо же ты меня знаешь!
Пашка туда же:
- Пошпоим, хожаин? И шашу не выдегжит!
- Ты скачи давай, кляча ледащая! Как бы это мне еще с тебя эдакий обет взять, а?!
То не туча черная на землю тень бросила - стоит во степи орда басурманская, куда ни
глянь - все шатры бессчетные, табуны коней неоглядные, басурман полчища несметные.
Увидали нас - да как завоют, заскачут, сабельками кривыми затрясут! Я к Кощею прижалась,
а он поясняет тихонечко:
- Басурмане почет нам выказывают, хуже, кабы молчали...
Дивлюсь я на басурман: затылки выбритые, глаза раскосые, усы ниже бороденок жидких
свисают. На всех платье долгополое, полосатое, как батюшкин халат банный, шапки высокие,
мехом отороченные, по виду - мяукал тот мех когда-то.
Встал конь, как вкопанный, двадцати саженей до самого богатого шатра не доехали.
Спешился Кощей, меня ссадил. Выходит из шатра главный басурманин, хан по-ихнему -
шапка на нем белая, красной лисой опушенная, червленые сапоги жемчугом расшиты, чекмень
соболем подбит. По-лукоморски с запинкой изъясняется:
- Ай-ай, какой важный гость наш орда пожаловал! Здравствуй тысяча лет, великий
шаман Кощей!
Басурмане перед ханом так на землю и повалились, лицами в нее уткнулись, глаз поднять
не осмеливаются.
- И тебе многие лета, хан басурманский. - Неспешно отвечает Кощей, колен не
преклоняя, взгляда гордого не отводя. Гляжу я на него - поневоле любуюсь: экий у меня муж
статный да отважный, перед самим ханом шапки не ломит. Таким мужем и перед подружками
похвалиться не зазорно, это тебе не Муромец - за тем знай следи, чтобы перед гостями не
зевнул али промеж ног не почесался. - Дело у меня к тебе великое, разговор нешуточный.
А хан и сам прекрасно знает, чего Кощею от него надобно, но виду не кажет:
- Ай-ай, дорога долгий, солнце жаркий, какой-такой дела на усталый голова? Заходи в
шатер, дорогой гость будешь! Будем кумыс пить, жареный мясо есть, мой жена песни слушать,
потом дело говорить. Заходи, и персика своего с собой веди! Ай-ай, какой женщин! Кобылица
степной, кошка дикий, кумыс пенный! У кого ограбил? - скажи по секрету, да?
Смутился Кощей, я хихикаю, глазки скромно потупивши, хан же все не унимается:
- Продай, а? Десять кобылица даю белый, десять рыжий, десять черный и мой старый
первый жена в придача!
Кощей на "старый жена" мельком глянул - едва на ногах удержался.
- Извини, хан басурманский, у нас в Лукоморье женами меняться не принято - примета
плохая.
Поверил хан, языком огорченно зацокал.
- Ай-ай, слово гость закон, сердце хозяин печаль! Заходи шатер, будем печаль кумыс
топить!
Кощею топить нечего, да отказываться неудобно. Пошли мы за ханом в шатер. Пашка
вслед шипит змеей подколодной:
- Только шмотрите, будут мяшом угошшать - не кушайше, у башурман энтих нишего
швятого нет...
В шатре у хана ни столов, ни стульев, только подушки по всему полу разбросаны да на
коврике плетеном цельное блюдо мяса печеного дымится, виду дивного - не свиное и не
коровье, отродясь такого не пробовала. Хан на подушку сел, ноги хитро заплел, в ладони
трижды плеснул. Засуетились жены ханские, одна мужа каким-то веником обмахивает, вторая
чашу подает, третья из горшка фарфорового с ручкой ту чашу кумысом наполняет. Кощею не
привыкать, сел напротив хана и ноги по-басурмански сложил, а я все никак - то одна нога
выпрямится, то другая завернется. Только заплела как следует - чую, на спину валюсь!
Едва-едва удержалась, как буду вставать - не знаю, ноги накрепко перепутались.
Повели Кощей с ханом беседу пустяшную - как кобылицы жеребятся, верблюдицы
доятся, солнце светит да ветер дует. Я кумыс понюхала украдкой - а он с брагой какой-то,
сивухой разит. Примечаю я - Кощей чашу всякий раз подставляет, а как хан отвернется, за
плечо выплескивает. Да вот беда - забыл он, видать, слова Пашины, взял кусок мяса и кумыс
заедает, чтобы сильно не пьянеть. Мне же заместо кумыса сластей заморских цельное блюдо
поднесли и чаю в блюдце высокое налили - трава вареная, на вкус как веник запаренный. С
халвой да щербетом пить можно.
Наелись-напились, хан Кощею и говорит:
- Скажи свой красавица, пускай выйдет - серьезный разговор не для женский ум!
Ханским женам и говорить не надобно: как мыши из шатра прыснули. Кощей меня
пальцем поманил, на ухо шепчет:
- Не отходи далече... До Пашки и обратно...
Как будто я без него не помню! Распутала я ноги затекшие, поклонилась мужу поясно, с
издевочкой, вышла вон, а стража ханская полог наглухо задернула и с сабельками при входе
встала: мол, хан посольство иноземное принимает, судьбы государственные вершит -
посторонние не допущаются.
Пашка недалече стоит, мрачный, как туча, вокруг басурмане со своим лошаденками
худосочными столпились, словно ждут чего-то. Завидели меня - похватали своих кляч и
врассыпную! Посмотрела я им вслед удивленно, Пашку от узды освободила.
- Наконеш-то! - С явным облегчением вздохнул конь, сплевывая железо. - Нет, ну ты
их видела? Ноги кривые, волосатые, губы отвислые, глаза раскосые, а про хвосты и вовсе
говорить нечего - мочала мочалой!
- Где ты там хвосты под халатами разглядел?!
- Под какими халатами! - Сердится конь. - Ты кобылиц басурманских видела? Да по
ним живодерня плачет! Ихнему поголовью ни один богатырский конь не поможет, тем более
задарма и супротив воли энтого самого коня! Пущай не надеются, так низко я в жисть не паду!
Не до кобылиц мне:
- Будет тебе, Пашка, браниться, лучше присоветуй, что делать? Там Кощей с
басурманином какое-то мясо ест да нахваливает!
- Что?! Ах он, душегубец! И знает же, кого басурмане давеча свежевали! Ну, я ему это
попомню...
Мне чуть дурно не стало:
- Паш, неужели басурмане купца зарубленного... с подливкой?!
- Хуже! - Буркнул жеребец. - Коня!!!
Я его чуть на месте не придушила:
- И ты меня из-за конины в такой страх вогнал?! Я уж думала, басурмане отравы какой в
мясо подсыпали!
Где там его задушишь! Шея в две обхвата, как у бугая. Умаялась только. Пашка головой
трясет покорно, со стороны смешно глядеть, да вдруг как топнет копытом! Гляжу - окружили
басурмане шатер ханский, луки с плеч снимают, каленые стрелы на жилы перевитые кладут.
Подходит ко мне их старшой, подбородок задравши - я его на сам-пядь выше буду. Протянул
руку, за косу меня подергал - настоящая ли:
- Харош Кащеев жена Василис!
Я наказ Кощеев помню - отвечаю ему приветливо:
- Чего тебе надобно, морда басурманская?
А тот языком цокает довольно:
- Ай-ай, такой жена и ханский сын иметь не стыдно, пойдешь в мой большой шатер,
будешь седьмой любимый жена! Изюм-финик каждый день кушать, мой белый жеребец копыта
мыть!
- Спасибо за высокое доверие, - отвечаю, - да только мне второй муж без надобности,
я первого не знаю, как избыть.
Обрадовался ханыч:
- Ай-ай, первый муж скоро совсем нет! Как выйти он из шатер, мой стража его стрелой
стрелять, голова на копье воткнет, Василис подарит!
Тут уж мне не до смеху стало - вижу, не шутит косоглазый.
- Э, нет, так я не согласная! Какой ни есть муж, а все лучше тебя! Пошто ты его загубить
хочешь, коль сам хан
...Закладка в соц.сетях
