Жанр: Фантастика
Стая
...хвост бича, положил оружие на землю рядом с собой. Тяжелый наконечник
утоп во мху, недобро выставил железные колючки.
Ночь набегала быстро, накатывала темнотой, забиралась под одежду сырой свежестью.
Тяжело гудящий комар, невесть откуда взявшийся в этой глуши, зазвенел над Ормом,
пристроился на его раненом плече. Урманин даже не шевельнулся.
- Надо бы огонь запалить, - Айша, будто ненароком, согнала комара. Недовольно пища,
тот закружил над ее головой, опустился на лоб. Притка шлепнула ладонью по лбу, стряхнула с
пальцев черную размазавшуюся точку, пояснила: - Согреться да и зверье лесное погнать
подалее...
- Нет.
Белоголовый мог не отвечать, Айша и сама понимала - зверей бояться не стоит, летом у
них полно другой добычи. На человека они охотиться не любят. Тем паче что людей здесь
собралось слишком много. Но ей хотелось поговорить с Ормом, хотелось спросить...
- Ярл, а как ты... - начала осторожно.
- Услышал, - не открывая глаз, перебил ее Орм. - Пришел на твой крик.
- Но я никого не звала, - попыталась возразить Айша.
В пылающей конюшне ей казалось, что кричала она совсем негромко. Неужели урманин
даже снаружи расслышал ее слабый писк?
Орм открыл глаза. Сумеречная тень скрывала его лицо, глаза из серых стали темными,
почти черными, окруженными воспаленной краснотой белков.
- "Никого не звала..." - передразнил он. - А они - зовут?
Устало кивнул головой на притихших воинов, и Айша словно увидела их впервые -
грязные повязки на ранах, изодранную одежду, опаленные бороды, твердо сжатые сухие губы,
согбенные спины, ввалившиеся глаза. Живые? Мертвые? В ночи не поймешь... Меж деревьями
промелькнула черная тень, повеяло сыростью, ..
Орм заметил испуг в ее глазах, попытался улыбнуться. Трещина на его губе лопнула,
засочилась кровью:
- Не бойся. Бояться надо было раньше... Теперь уже незачем...
Утром средь воинов Орма Айша обнаружила Слатича. Огромную, неуклюжую с виду
фигуру словена она признала еще издали. В груди встрепенулась легкокрылая птица радости,
ноги сами побежали к воину.
Слатич шел от реки, вода сбегала по его лицу, капала с мокрых пальцев, склеивала
волосья на груди. Рубаху Слатич перекинул через плечо, от кожи словена в утренней прохладе
исходил пар.
Заметив притку, Слатич удивленно вскинул брови:
- Ба! А ты-то как здесь очутилась?
- Пришла.
Айша не умела объяснять. Да и выказывать свою радость не умела. Ей хотелось
закричать, обвить руками могучую шею воина, прильнуть к его груди, но вместо этого
вымученно улыбнулась:
- Меня Орм привел.
- Всех нас этот проклятый урманин привел, дай ему боги здоровья.
Лицо у Слатича было большое, плоское, круглое, как луна в полнолуние, мясистые губы
казались слишком мягкими для такого крупного и сильного мужчины, а глаза, наоборот, -
чересчур маленькими. Слатича никто не назвал бы красивым или даже приятным.
Но нынче Айше его лицо казалось самым красивым лицом на свете. Глядела на него, а
пред глазами проносились те дни, что провела вместе с ним и Бьерном, - путь в Альдогу, двор
князя, море, вечерние посиделки со старой, так любящей байки властительницей Асой,
маленькие и большие урманские усадьбы, жар костров и горящих домов, пьяные стычки после
пира, дружеские объятия после битвы.
- А где Бьерн? - вырвалось то, что висело гирей на языке, вызывало боль в груди,
заставляло надеяться.
Нет, она не хотела любить Бьерна, знала - это бессмысленно. Просто тянулась к нему,
как оставленные хозяевами псы тянутся к тем, кто делит с ними пищу и кров. Сам того не
ведая, Бьерн был ее лучшим другом, защитником, единственным родичем, ее тайной и силой. В
нем, как и в ней, все еще дышало спокойствием и тишиной лесов оставленное далеко позади
Приболотье и пела загадочной страстью та, единственная, ночь... Без Бьерна мир менялся -
Айша не могла сказать - лучше ей становилось или хуже, - просто большую ее часть вдруг
занимала пустота, которую надо было чем-то заполнить, но она не знала - чем...
Слатич помрачнел;
- Не знаю. Он собирался уйти лесом. Остался у южных ворот. С ним были Избор и
Латья. А Вадима убили. Я сам видел.
Повеяло прохладным осенним ветром. Кожа Слатича покрылась мурашками, он стащил с
плеча скомканную рубашку, расправил, собираясь надеть. Лицо Слатича скрылось под тканью,
вынырнуло из ворота. Широкие ладони огладили рубаху на груди, похлопали по бороде,
зачесали волосы со лба к затылку.
- Видать, ихний конунг не так уж могуч да важен, как сказывали, - проговорил Слатич,
сверху вниз покосился на притку: - Да ты не грусти, сыщем наших. Земля-то у них тут не
самая великая, кругом вода. Сыщем, как пить дать!
- Сыщем, - кивнула Айша, Сейчас она была готова соглашаться с любыми словами
воина, лишь бы не молчал. Для того и сказала: - Харека ранили. Я его подлечила немного. А
Орм не дается, говорит - царапина, не более...
Она не была уверена, что Слатич знает Волка, но воин согласно кивнул:
- Знаю. Я с такой раной, что у Харека, и двух шагов не прошел бы. Недаром говорят,
будто берсерки у них нечто вроде зверей воинского бога. Наподобие сторожевых псов, что ли...
- Берсерки? - Урманский язык Айша знала с детства, - ежели у тебя в землях князь -
урманин, как не ведать его речей? Слово "берсерк" она слышала часто и много, особенно часто
стала слышать тут, в северных землях. Берсерков боялись и почитали. Конунги предлагали им
любую плату, чтоб заманить к себе на службу.
- Харек - берсерк? - переспросила она.
- Так говорят.
Сквозь рубашку на груди Слатича проступали мокрые пятна. Вой потер одно из них,
хмыкнул, словно удивляясь, почему пятно не исчезает. Говорить с маленькой приткой ему было
не о чем, но уходить от землячки вроде тоже не подобало. Мялся, озирался по сторонам,
размышлял, что бы еще такое брякнуть.
Мимо протопали несколько урман - освеженные купанием, веселые, забывшие
вчерашние беды. Один, тонкий в кости и самый молодой, проходя, зацепил Слатича за рукав,
приветливо ухмыльнулся:
- Нашел свою герд уборов?
На щеках Слатича проступили красные пятна - то ли от купания, то ли от смущения.
- Тьфу, дурак, - обиженно буркнул он и на всякий случай отстранился от притки. - Ты
знаешь, что значит "герд уборов"?
- Женщина, - ответила Айша.
- Тем более дурак, - обиделся Слатич, повертел башкой, пыхнул: - Ну, я пойду. Еще
свидимся. - И тяжело потопал за ушедшими урманами. Отойдя подалее, прибавил шаг,
окликнул приятелей: - Тортлав!
Нагнал, оживленно махая руками, принялся что-то рассказывать. До Айши донесся
дружный хохот.
Ей смеяться было не с кем. Зато искупаться, как все, она могла, надо было только отойти
подальше от мужиков да сыскать кустики иль валун, чтоб прикрывали с берега.
Валун нашелся быстро - большой, поросший мхом и похожий на огромную
человеческую голову, по ноздри вошедшую в землю, он запирал от реки и от шумно
плескающихся мужчин неглубокую лагуну с чистой водой. Притка обошла валун слева,
цепляясь руками за его края, осторожно потрогала воду ногой. Пальцы царапнуло холодом.
Только теперь Айша ощутила собственный запах - смесь пота, гари и чужой, уже гниющей,
крови. Другой одежды у нее не было, но надевать после купания грязную Айше не хотелось.
Она стянула юбку, присела на корточки. Одной рукой придерживаясь за кустики, робко
вылезающие из-под валуна, прополоскала юбку в лагуне. С размаха шлепнула на округлый бок
камня - чтоб сушилась. Приподняв края нижней рубашки, спрыгнула в лагуну. Холод
маленькими иголками заколол кожу, приятно пощипывая, пробрался под одежду. Айша
присела, поплескала водой на плечи, резвясь, сунула нос в воду, затем все лицо. Открыла глаза,
разглядывая покрытое камешками дно. В воде ее рубашка раздулась и теперь смешным
колоколом окружила ставшие невероятно тонкими ноги. Айша засмеялась, пуская мелкие
пузырьки воздуха, вынырнула. Набрякшая влагой тяжелая коса тянула голову назад, на затылке
кожа зудела и чесалась.
Будь ее воля, Айша уже давно обрезала бы косу, оставив волосы свободно свисать до
плеч, как у мужчин. Ей не нравилось каждый день заплетать косу, путаясь в длинных волосьях
и раздирая бесчисленные колтуны, но так велел обычай. Глупые люди полагали, будто Велес
оберегает лишь тех, кто почтителен к своим волосам. Но уж кто-кто, а Айша знала наверняка -
все это выдумки! Велес и думать не думает о мелких никчемных людишках. Забирает
приношения, слушает хвалебные песни о себе, наблюдает за ними, как наблюдает за муравьями
маленький глуздырь, впервые увидевший муравейник. Может и палочкой в нем поковыряться,
но уж точно не станет обращать внимания, у кого из муравьев тоньше лапки или длиннее
усики. И Велес не глядит, у кого волосы длиннее, а у кого короче. На самом деле людей
оберегают вовсе не боги, а те, кто куда ближе богов, - кромешники да духи ушедших в ирий
родичей. Уходя, душа касается поцелуем всех, кто был ей дорог на земле. Этот след и оберегает
оставшихся от бед да напастей. А ежели человеку станет совсем худо и он сердцем возмолит о
помощи, то след поцелуя засияет так ярко, что доберется до ирия и вызовет из ирия душу, его
оставившую...
Холод пробрался сквозь кожу, принялся покусывать икры и ступни. Похлопав руками по
воде и полюбовавшись взметнувшимися в утренний туман брызгами, притка схватилась за
кустик, принялась вылезать, В последний миг скользкий от ила камень-ступенька улизнул у нее
из-под ног, Айша вскрикнула, опрокидываясь обратно в воду. - Держись!
Орм поймал ее одной рукой за запястье. За другую его руку Айша ухватилась сама,
подтянулась. Орм выудил ее из купели, поставил на ноги рядом с собой.
Вода стекала с Айшиной рубашки, ручьями бежала по камню, тянулась к оставленной
вотчине. Вслед за нею потянулась и ткань, прилипла к телу притки, облепила ее маленькую,
упругую от холода грудь с острыми сосками, узкую талию, бедра - еще не раздавшиеся,
по-мальчишески узкие, - плоский живот, длинные ноги.
Орм стоял близко, ощупывал ее взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, отчего
Айше стало трудно дышать, а замерзшая кожа вспыхнула огнем. Чтоб удержаться и не
свалиться обратно в лагуну, ей пришлось придвинуться к Орму, почти коснуться его грудью,
Однако, даже не касаясь, она чувствовала, как под его кожей - темной от морского ветра и
солнца - переливается неведомая, но уже покорная ей сила, как в его груди ровно и гулко,
словно приказывая откликнуться, бьется толчками сердце.
Будто завороженная, Айша подняла руки и положила их на грудь урманину.
- Ты следишь за мной, - сказала хрипло.
Не дожидаясь ответа, пробежала пальцами по его груди, миновала темную и страшную
рану на плече, скользнула пальцами по шее, добралась до лица, коснулась влажных волос.
Закрыв глаза, вымолвила, прислушиваясь к льющимся через пальцы ощущениям:
- Ты нравишься мне. Ты сильный, красивый, смелый... Если ты захочешь - ты
возьмешь меня - ты многих так брал... Но ты - не тот, кто мне назначен. И буду я с тобой
или нет - это ничего не изменит, Я уйду к тому, кто мне назначен, и тогда Белая отойдет от его
плеча, уступив мне дорогу, и я сама стану ею...
Осознав сказанное, Айша отшатнулась, испуганно прикрыла ладонью рот. Она говорила
точь-в-точь как дед, повторяя его давнишние слова, но она вовсе не вспоминала их, она сама
так чувствовала! Старик не заговаривался - он предсказывал...
Сильные пальцы Орма взяли ее за подбородок, повернули голову так, чтобы увидеть ее
лицо. Айша не отворачивалась, Смотрела в серые глаза ярла, глотала слезы, понимая, что
теперь ничего не изменишь, и предсказание деда сбудется, и ей не суждено узнать любви, а
суждено только узнать того, чью Белую она отгонит прочь, не позволив перевести его через
кромку. А затем она сама займет ее место, став невидимой и самой нежеланной его
спутницей...
"Будет он старый или молодой, добрый или жестокий, красивый или урод - не в твоей
воле решать. Твое назначение - найти его. Для этого ты оставишь нас, для этого уйдешь... "
- звенели над ухом слова деда.
Жесткий голос Орма перебил их, смыл речной волной:
- Ты говоришь о Бьерне?
- Не знаю, - притка всхлипнула, не опуская головы, вытерла ладошкой ползущую по
щеке слезу.
Пальцы Белоголового впились в ее плечи, словно вороньи когти, стиснули, причиняя
боль.
- Врешь!
Ей казалось, что он кричит, поэтому в ответ она тоже закричала, продолжая беззвучно
плакать:
- Нет! Я не знаю! Ничего не знаю! Не знаю, кто он, и не знаю, кто я! Мне сказали, что
я... Что я...
Этих страшных слов, отбрасывающих ее обратно, в оставленный в прошлом холодный
мрак, она не могла повторить. Чувствовала - скажет, и все сбудется, подтвердится, станет
правдой, от которой она уже не сумеет убежать или прикрыться...
- Я ничего не знаю! Но это - не ты... Не ты... - Ее голос стал слабеть. Вздрагивая и
прерывисто всхлипывая, она уткнулась носом в грудь урманина, прильнула к нему, ощутила
жар, ползущий от его раны, выдохнула: - Я знаю, что теряю тебя... Но ты - не он, ..
И, оттолкнув ярла, бросилась прочь.
Оставив Орма у лагуны подле седого валуна, Айша забилась в молодой ельник и долго
плакала, размазывая слезы по щекам и пачкая ладони в осыпавшейся порыжелой хвое. Когда
солнце поднялось выше и стало пролезать сквозь густые еловые ветки, Айша вытерла слезы.
Пальцами коснулась тянущейся к ее лицу пушистой веточки, прошептала:
- Ничего. Во всем надо искать хорошее. Даже в самом плохом.
Так учила мать. Айша не помнила матери - пред глазами не вставало ее узнаваемое,
родное лицо и не звучал в ушах мягкий, любимый голос. Она не знала - была мать строгой
или доброй, красивой или безобразной. Всю жизнь, с того мига, как Айша научилась понимать
мир вокруг себя, притка жила с дедом. Но почему-то ей казалось, что эти слова - про
"хорошее" - принадлежали именно ее матери. А может быть, ей просто хотелось так думать.
Как хотелось думать, что она бродит по чужой земле с чужими людьми волей случая, без
всякой цели, и, рано или поздно, жизнь вознаградит ее за случайные лишения, подарив свой
дом, любимого мужа, детей, достаток. Она даже осмеливалась мечтать о Бьерне, о том, что
когда-нибудь он вновь заметит ее, поймет, что она...
Но нынче она знала - ничего такого с ней не случится. Это было больно, зато разговор с
Ормом подтолкнул ее, направил, заставил вспомнить, зачем она ушла из родной Затони, зачем
бродила по земле, кого искала. Того самого, назначенного, которого должна была отнять у
Белой...
Когда она вернулась в лагерь, там уже шли сборы. Орм вернулся с реки и теперь стоял
возле Харека, о чем-то толковал с ним, нетерпеливо оглядывая свой отряд. Заметив Айшу,
бросил к ее ногам тряпичный куль, который держал в руке. Коснувшись земли, куль
рассыпался, вывалив в мох забытую приткой высохшую юбку и чьи-то мятые меховые чуни:
- На. Идти будем долго.
Не спрашивая, где он раздобыл такой роскошный подарок, Айша уселась на землю,
натянула чуни, полюбовалась. Серый волчий мех облегал ее икры и лишь на пятках истерся до
белесой кожицы. Чуни были великоваты, даже очень велики, но в них все-таки идти было
удобнее, чем в изодранных лаптях. Подумав, Айша сняла их, намотала на ноги тряпки и вновь
надела чуни, уже поверх тряпок. Поднялась на ноги, потопала, проверяя обувку на прочность,
обмотала юбку вокруг бедер, скрепила на боку маленькой железной фибулой. Оставалось
разобраться с волосами.
Пока притка одевалась, Орм ушел. Оставшийся в одиночестве Харек сидел, привалясь
спиной к стволу, и деловито обстругивал длинную рогатину. Время от времени закладывал
проем рогатины себе под локоть, стучал концом о землю, проверяя на прочность, вытягивал
ногу, примериваясь к длине.
- Харек, дай нож, - попросила Айша.
- Зачем? - не отрываясь от работы, поинтересовался Волк.
- Идти будем долго, - вспомнила она слова Орма. Харек засмеялся:
- И что тебе мешает долго идти? Или - кто?
- Волосы. - Айша присела подле урманина на корточки, перекинула через плечо еще
влажную косу, обхватила ее ладонью у плеча: - Можешь отрезать? Вот тут?
Просьба была необычной, но если Харек и удивился, то виду не подал. Отложил костыль,
пощупал волосы притки, покачал головой:
- Зачем тебе это? Короткие волосы - позор для девушки.
- Для девушки - позор, а для притки - обычное дело, - грустно улыбнулась Айша.
- Так можешь или нет? - она настойчиво толкнула Волка кулаком в плечо.
Урманин засопел, задумался.
- Это неправильно... - то ли спросил, то ли заявил он.
Чувствуя сомнение в его голосе, Айша поднажала:
- Я была в Агдире и много говорила с матерью вашего конунга. Она тоже растила сына
не по-правильному. Она убила мужа, сама стала править Агдиром, сама ходила в походы и сама
учила сына воинскому делу. Все это - неправильно. Но разве она вырастила плохого конунга?
- Это другое дело, - возразил Харек. Бессмысленный спор надоел Айше.
- Режь! - требовательно сказала она.
Волк хмыкнул, ткнул пальцем в косу у основания шеи, велел:
- Держи тут.
Сам натянул оставшийся конец косы, одним движением рубанул по волосам.
Айша взвизгнула - кожу с затылка будто срезали скальпелем, боль охватила всю
черепушку. Часть волос посыпалась в мох, но упрямая коса все еще цеплялась тонкими
волосяными нитями за свою хозяйку.
- Тьфу! - рассердился Харек, рубанул еще раз, победоносно махнул перед лицом Айши
обрубком ее косы. Утерев проступившие слезы, притка свернула остатки косицы в клубок,
собрала со мха рассыпавшиеся волосья, стараясь не оставить ни единого волоска.
- Ты очень помог мне, Харек.
- Самому понравилось, - фыркнул Волк и принялся обстругивать толстый конец
рогатины.
Уходя, Айша поймала его косой заинтересованный взгляд.
В ельнике, в том самом, где еще недавно лила слезы, притка отыскала ровную кочку,
соскоблила пальцами мох, выкопала в сухой земле неглубокую ямку, уложила в нее
остриженные волосы, попросила:
- Шишок под кустовник, возьми мой подарок, а с ним забери все печали-горести, что
меня тревожили. Из подарка моего свей себе колыбелю, чтоб удобно спать, а печали-горести
передай Ветряннику, чтоб раз нес-развеял за морем, за светом, за тридевятью землями...
Теперь она могла быть спокойна - хозяйственный нрав Шишков был всем известен.
Полученным добром они дорожили - прятали в самые потаенные уголки своего жилища и
никому не отдавали ни за плату, ни в дар. И на худое дело подарки не растрачивали.
Вздохнув, Айша притоптала мох ногой, тряхнула головой, ощущая непривычную
легкость, словно впрямь вместе с волосами сбросила с себя все тягостные думы, печали,
сомнения. Оставалось одно - довериться своей доле да продолжать путь, пока не попадется
тот, назначенный, ..
В лагере ее не ждали - Орм собрал всех воинов в круг, определялся с десятками - кого
над кем ставить головой. Айша услышала несколько знакомых имен - Слатич, Тортлав, Ньерт.
С Белоголовым никто не спорил, названные послушно отходили в сторонку, вокруг них
собирались те, кем отныне им придется править.
- Пойдем в старую усадьбу Юхо, - напоследок сообщил Орм. - Идем вместе. Десятки
не распадаются, если отстает один - отстают все десять. Потом ищут дорогу сами...
Ярлу кивали, переговаривались вполголоса меж собой, одобряли. Орм предлагал верное
решение - по пути отряд мог развалиться, но в каждой десятке был кто-то, кто знал здешние
места и мог бы отвести отставших сотоварищей в указанное место.
Загибая пальцы, Айша посчитала собравшихся подле Орма людей. Вместе с Хареком их
было ровно девять. Вокруг Слатича также оказалось девять его спутников.
Подождав, когда ярл оказался один, Айша осторожно подошла к нему, потянула за рукав:
- А с кем пойду я?
Орм выпрямился, жестко сжал губы. Серые глаза урманина обожгли Айшу холодом.
- Я спрашивал у людей из Альдоги, что значит "притка". Это означает - "ничья,
прилепившаяся, приткнувшаяся к кому-то". Я хотел взять тебя, но ты сказала - нет. Значит,
сама ищи - кто тебе нужен. - И, отворачиваясь от растерявшейся девки, выплюнул, словно
ругательство, презрительно и зло: - Притка...
На третий день пути, ближе к ночи, когда вечерние сумерки привычно озолотили
вершины елей и окрасили чернотой пеструю листву ясеней да кленов, посланные вперед
разведчики доложили об усадьбе старого Юхо. Усадьба была рядом - Белоголовый даже
передумал останавливаться на ночлег.
- Старик Юхо умер прошлой зимой, теперь там заправляет его дочка Скъяльв, -
рассказывал Орму разведчик - тщедушный, вертлявый, похожий на змейку-веретенницу
арох .
- Скъяльв? - Орм улыбнулся, пересиливая боль. В последние дни его трясла лихорадка
- понемногу вытягивала из ярла силы, скручивала болью раненое плечо.
Его улыбка почему-то отозвалась в Айшиной груди резким уколом.
- Я помню, она была красива, - устало заметил ярл.
- И нынче красива, - согласился разведчик. - Она будет ждать нас. Сказала, что
приготовит хорошую еду и питье и отворит большую избу Юхо, чтоб мы могли там отдохнуть с
дороги. Только... - Разведчик замялся, потом потянулся к уху ярла, громко зашептал, стреляя
на окружающих быстрыми круглыми глазками: - У нее в усадьбе всего два раба... Я говорил с
одним, Сингом из гаутов . Он сказал, что его хозяйка - колдунья. Сказал, чтоб не верили ей,
что она кладет в еду и питье травы, которые обращают людей в скот... Я видел у нее в хлеву
трех поросей, двух коров и трех лошадей...
- И что? - отмахнулся Белоголовый.
- Она одна, я два ее раба никак не могут прокормить столько скотины, - пояснил
разведчик, Услышал в толпе подошедших воинов обеспокоенные шепотки, радостно закивал.
Более не переходя на шепот, громко заявил: - Великая Фрея да будет видоком моих
слов - никак не прокормить!
Орму ни его речи, ни шепот окружающих не понравились. Насупился, повысил голос,
обращаясь к
Хареку:
- Волк, ты помнишь маленькую Скъяльв?
- Да, ярл, - опираясь на рогатину, Харек приковылял к своему хевдингу, встал
рядом. - У Юхо была красивая дочка.
- Ты - зверь Одина, у тебя нюх на колдунов. Скъяльв - колдунья?
Харек засмеялся, сузил желтые глаза:
- Нет, ярл. - Похлопал по плечу тщедушного разведчика-ароха: - Тисе, тебя недаром
называют Заяц.
Послышалось несколько смешков, но многие еще сомневались. Будь Орм хоть немного
настойчивее или сильнее, он бы справился с людьми, но он устал, а болезнь ослабила его. Айша
знала, что из всего отряда Орм спал меньше прочих - каждый вечер, когда останавливались
лагерем, он обходил все десятки, сам проверял раненых, опрашивал разведчиков, делил
скудную еду, улаживал ссоры. А днем упорно тащил измученных долгой дорогой людей через
лес, к этой проклятой усадьбе.
За три дня он осунулся, скулы проступили резче, под глазами залегла синева, от крыльев
носа к губам протянулись глубокие складки. Он не желал лечить рану на плече, поэтому она
воспалилась, от зарастающего коркой шрама на руку и грудь расползлась яркая красная
опухоль. Несмотря на его резкие слова и равнодушие, Айша оставалась при нем и ночью как ни
в чем не бывало ложилась спать где-нибудь рядом, слушая его тяжелое дыхание и понимая -
то, что видно снаружи, всего лишь малая толика того, что происходит у ярла внутри. Однажды
она отважилась дотронуться до его лба и отдернула руку: он весь пылал. Раньше от такого
прикосновения Орм вскочил бы и приставил к горлу разбудившего оружие, но той ночью он
даже не почувствовал ее руки. Зато Харек с удивительной легкостью шел на поправку. Даже
длительные переходы не мешали его ране благополучно срастаться. "Заживает, как на собаке,
потому что волк - та же собака, только вольная", - со смехом говорил он о себе. И опасливо
косился на Орма, который день ото дня становился слабее и тише...
Из толпы урман выступил Слатич, повел аршинными плечами, кхекнул. Начал:
- Я верю Тиссу. Он видел усадьбу, и ежели он сказывает правду, то ни одна баба не
справится с таким хозяйством без ворожбы. Нынче нам нельзя торопиться. Не знаю, как тут, а у
нас в Гарде все мигом станет ясно, ежели внести в ведьмин дом змеиный топор - тот, которым
убили змею. От такого топора все ведьмы обращаются в пепел. Вот переночуем тут, а поутру
сыщем змею, зарубим, подложим такой топор в усадьбу к Скъяльв да поглядим день-другой -
ведьма она или нет. Что касательно Харека и его нюха на колдунов - так, может, когда Харек
ее знавал, она еще я не была ведьмой? Может, нынче это вовсе не Скъяльв, а колдунья,
укравшая ее душу и тело? А что до ее красоты, так колдуньи завсегда красивее обычных баб.
Те, что шли в его десятке, ободряюще зашумели. Стоя за спинами воинов, у ствола
старого ясеня, Айша слышала обрывки их приглушенных споров:
- Это худая усадьба... Словен верно сказывает - проверить надо...
- Чего худого в усадьбе, коли там столько добра?
- Не след туда ходить... Пару дней можно в лесу переждать...
- Да чего бояться-то? Бабы?
- Не бабы - ворожбы! Колдунья всех заморочит, рабами у нее станем...
- Но Белоголовый знает ее...
- То-то и оно. Его-то она не тронет, а нас...
Поднявшись на цыпочки, через плечо толстого рыхлого урманина, заградившего Орма,
Айша взглянула на Белоголового. Ярл еле держался на ногах и уже не спорил. На высоком лбу
проступили капли горячечного пота, бледность залила щеки. Раскрасневшийся от злости на
соплеменников, Харек тянул одну руку к ножу на поясе, другой налегал на костыль.
Что-то подтолкнуло притку в спину, заставило шагнуть вперед.
- Трусы!
Толстый урманин обернулся, Айша увидела его распахнутые в удивлении голубые глаза и
круглые красные щеки.
- Трусы! - повторила она громче, обвела взглядом примолкших мужчин, остановилась
на Слатиче. Плоская рябая рожа словеиа вытянулась от изумления.
- Мне, слабой женщине, жаль, что я не стала добычей детей Гендальва, - в
наступившей тишине вымолвила Айша. - Лучше быть рабой настоящих мужчин, чем
свободной средь стаи трусливых псов, тявкающих на своего хевдинга. Недавно вы, как слабые
щенки, поджав хвосты и растеряв своих хозяев, бежали от детей Гендальва, а нынче
собираетесь убежать от женщины, вся беда которой лишь в том, что она имеет малый двор и
много скотины! Мужчины! Да кто же назвал вас мужчинами?
...Закладка в соц.сетях
