Жанр: Фантастика
Стая
...ла словами: - Да нынче тут и не разберешь, где да кто. Как в начале березозола
урманский князь Орм, поганец проклятый, налетел, будто встречник , чтоб ему сдохнуть,
супостату! Все пожег, пограбил. Многих хоронили, может, и твоего брата тож... Да ты не
печалься, ежели схоронили - так честь по чести. Сам князь доброе слово замолвил, хотя не до
того ему...
- Почему не до того? - Притка не узнала свой голос - бесцветный, как дождливое
утро. На что она надеялась, ища никогда не виденного брата? А если брата вовсе никогда не
было - старый дед напутал, заговорился? Иль был брат, только служил вовсе не князю
Альдоги?
- Так все ж знают! - Тетка взбодрилась. - Ведаешь, как тогда было? Вся Альдога
полыхала, кругом огонь, дым, все кричат, мертвяки повсюду... А Орм и волки его рыщут по
избам, добро краденое на корабли свои змеиные тащат. Как до капища добрались, у ног
заступника Перуна углядели княжну с княжичем. Гюда у князя младшенькая, красавица,
умница - брата за спину спрятала, перед ворогом глаз не опустила и говорит: "Кто ты такой,
чтоб врываться в мой дом?" А Орм захохотал да хвать ее за руку: "А ты кто, чтоб меня
спрашивать?" А у нее в руках-то ножичек был. Она замахнулась, только зазря - он ее бедную
скрутил. Да Гюда наша не из тех, кто под ветром к земле клонится. Говорит ему: "Я - дочь
князя Гостомысла, князя Альдоги! Отпусти меня, варяг! " Но разве такой отпустит? "Ха! -
говорит, - много я добра в Альдоге нынче взял, а самое ценное - чуть не оставили - и
потащил ее к пристани. А его нападники княжича следом повели... Князь сам лишь через два
дня от ран оправился... Мы уж и стены успели отладить, и воев его по заслуге схоронить.
Тризну по умершим справили, как положено... Так что, может, и брат твой в том кургане, близ
Ноской рощицы, лежит...
Баба постаралась изобразить сочувствие. Получилось плохо - время уже сгладило боль
потерь, к тому же в Альдоге привыкли к варяжским набегам. И не только к варяжским -
налетали на городище все, кому хотелось поживы, - чудь, веся, ливы...
Айша брела возле телеги, думала. Брата она никогда не видела, поэтому и горевать не
могла. Зато стало ясно, почему князь призвал к себе Бьерна с людьми, - после набега Орма
воев у него в дружине осталось не так уж много. А оборонять городище нужно. Вот и
понадобился Бьерн - сынок старого боевого друга.
Коняга щла вперед, дорога мягко обогнула городьбу, слилась с наезженным большим
трактом, уползающим в настежь распахнутые ворота. Сбоку, чуть не спихнув телегу на
обочину, протряслась на ухабах огромная повозка. В повозке сидели несколько мужиков с
угрюмыми, темными от копоти лицами.
- Тьфу, идолы! - выругалась баба, выправила лошадь, посоветовала Айше: - Да ты
полезай на телегу, девонька. В ногах правды нет. Я тебя у пристани ссажу - там ныне суетно,
как на торжище. Может, там и брата встретишь, коли живой он. Вишь, даже кузнецы туда
поехали - товар свой к князю повезли. Князь нынче среднего сынка Избора в урманские земли
походом снаряжает. Воевода при нем пойдет, да Вадим Хоробый - лучший наш вой,
собирается... М-мда...
Баба замолчала. Айша запрыгнула на телегу, подперла боком новую знакомицу, молвила:
- Благодарствую.
Телега вползла в ворота Альдоги, городище оглушило притку шумом и вонью.
На пристани никто не знал Сирота из Приболотья. Занятые своими делами вои неохотно
оглядывали притку, отрицательно мотали головами. В толчее и гаме Айше было душно, словно
в тесной клети. Хотелось света, воздуха, простора. Невольно вспоминалась родная Затонь -
тихие ровные болотины, суровые одинокие осины, травные заросли у старого колодца... И
запахи - чистые, свежие, совсем иные, чем здесь.
Солнце уже покатилось к лесу за Волховом, а народ на пристани не расходился. Были тут
и вои в шеломах и нагрудных кольчугах, и торговцы, надеющиеся в суматохе подороже сбыть
свой товар, и мужики - злые, уставшие, с мокрыми от пота спинами, и девки, выглядывающие
в толпе воинов покраше, - как-никак лучшие женихи всегда в княжьей дружине.
Один раз Айша чуть не угодила под копыта чьей-то лошади, дважды упала на истертой до
скользкой глины земле и еле выбралась из-под топающих и шаркающих людских ног.
Обессилев, притка протолкалась в сторонку, к кустам, что росли вокруг пристани, села,
привалившись спиной к тонким ненадежным веткам, согнула ноги в коленках, сунула под них
купленную в рыбацком урочище суму, закрыла глаза. Далекие покрикивания мужиков, скрип
сходен, плеск воды под мостками уже не пугали - втекали в уши однообразным гулом,
укачивали. Айша зевнула, ткнулась подбородком в скрещенные на коленях руки.
- Айша?
Собственное имя, сказанное знакомым тонким голоском, вывело из забытья. Притка
вскинулась, протерла глаза. Перед ней, босой и непривычно чистый, но такой же толстый и
розовощекий, как раньше, стоял Гуннар. Улыбался во весь рот, мял босыми ногами глинистую
землю.
- Чего сидишь? - поинтересовался он, склоняя лохматую голову к плечу. Поковырял в
носу пальцем, добавил: - Глупая.
- Сам такой, - вежливо сообщила ему Айша. Хотела сказать холодно, с достоинством,
вроде и сказала так, только не выдержала, протянула к глуздырю руки, обхватила детское
тельце, прижала к себе.
- Ты чего? - возмутился Гуннар, Уперся в Айшину грудь обеими ладонями, принялся
вырываться, смешно пихаясь коленками и оттопыривая зад. - Пусти!
Притка отпустила. Первым делом Гуннар быстро огляделся - не видел ли кто, как его,
будто маленького, тискала девчонка. Потом одернул задравшуюся рубашку, грозно наморщил
лоб:
- Дура!
- Верно, - согласилась Айша. Улыбнулась, глядя на красное лицо мальчишки,
поинтересовалась: - Ты-то откуда здесь?
- Мамка послала. - Похоже, Гуннар все-таки был рад ее видеть - сменил гнев на
милость, присел на корточки напротив, закрыв подолом длинной рубахи голые коленки. Без
дела он сидеть не мог - протянул руку, отломил тонкую веточку с куста, принялся ковыряться
ею в земле под ногами.
- Ко мне? - удивилась Айша.
- Дура, - не оставляя начатого дела, откликнулся глуздырь. - К отцу. Чтоб домой шел.
Я позвал. Теперь так просто хожу...
- Так вы в городище стоите?
- Где ж еще? - Гуннару нравилось быть умным и всезнающим. Еще нравилось, что
веточка глубоко вскапывала землю, отковыривала целые пластины и не ломалась. Он даже
запыхтел от удовольствия, - В большой избе. А когда Бьерн уйдет, мы будем жить в княжьей
избе.
Палочка глубоко воткнулась в землю, хрустнула, сломалась. Гуннар тут же отбросил ее в
сторону, потянулся за следующей.
- Куда Бьерн уйдет? - Айша сама отломила ему сучок, сунула в маленькую ладошку.
- К урманам.
Баба, встреченная приткой у альдожских стен, тоже говорила про урман. Мол, в их
далекие земли собираются и средний сын Гостомысла Избор, и какой-то воевода.. .
- Вона его снеккар стоит, - Гуннар указал подаренным сучком на большой корабль,
стоящий у самого края пристани. На изогнутом носу корабля красовалась деревянная змеиная
морда, И сам корабль был похож на змею - длинный, узкий, черный.
- У него ж не было никакого снеккара, - Айша вспомнила Бьерна, его ровный голос,
насмешливые глаза, кусок золотой гривны в распахнутом вороте рубахи. В груди что-то
защекотало, стиснуло.
- Ему князь дал. Еще дал всякого оружия. И одежду. А потом отдаст дочку.
- Какую дочку? - не поняла Айша.
- Ту, которую Орм увез. - Гуннару надоели разговоры, он поднялся. - Бьерн за ней
поедет... А завтра ты тут будешь сидеть?
- Не, я лучше с тобой пойду, - Айша тоже встала, забросила суму на плечо.
От реки уже несло ночной сыростью, в камышах заквакали лягухи, ухнула за рекой сова.
На пристани стало спокойнее, ушли мужики и торговцы, остались лишь воины. Разбились
кучками, запалили костерки. Черные силуэты кораблей огромными птицами покачивались у
берега.
- Ну, пошли, - неуверенно сказал Гуннар и затопал прочь. Айша поспешила следом.
В большой избе пахло потом, едой и дымом. По полокам вдоль стен сидели и лежали
люди. В полутьме бродили какие-то тени, слышались невнятные разговоры.
- ... за куну отдал... Продешевил, - жаловался мужской голос.
- Не лезь, руки оторву... - чуть дальше угрожал кому-то женский.
- Нынче лето будет хорошее, - обещал старческий.
В отдалении, на лавке справа от дымного очага, плакал ребенок. Кто-то кряхтел, кто-то
кашлял, в самом темном закуте хохотала невидимая женщина...
Вслед за Гуннаром притка пробралась мимо толстой тетки с кринкой в руках. От кринки
пахло кислым молоком, отблеск слабого пламени из очага высветил круглые красные щеки
тетки. Глуздырь протиснулся меж сидящих у очага людей, Айша переступила через чью-то
голую спину, всю в темных пятнах, очутилась в маленькой полукруглой нише.
На лавке в нише сидел Рейнар, держал на коленях большую плошку, черпал оттуда
дымящееся варево, забрасывал в рот. Его жена, стоя спиной к дритке, что-то ему объясняла.
Айша не слышала слов - застыла в темноте, не решаясь подойти ближе. Гуннар бодро
просочился вперед, залез на лавку к отцу, что-то зашептал ему на ухо. Рейнар кивнул, отставил
плошку, поманил Айшу к себе. Еще до того, как она выступила из темноты, сообщил:
- На ночь приютим, а далее - ищи сама, где жить.
Его жена оглянулась, вытерла пальцы о край поневы, Ее лицо показалось Айше более
мягким, чем тогда, в обозе. Округлился острый подбородок, стерлись выступающие каменными
утесами скулы, даже нос стал прямее и шире.
- Гуннар о тебе часто поминал, - усаживая гостью на край лавки, сказала Гунна,
Присела напротив на корточки, подперла руками щеки: - Оправилась ты, значит, пришла... А
мы уж думали, никогда более не свидимся. Ан вон как вышло...
Рейнар вновь вернулся к еде.
- Оправилась, - Айша развязала котомку, вытащила обернутую в тряпицу сухую
рыбину, добытую в одном из рыбацких урочищ по пути, отломила кусок, сунула в рот. -
Гуннар сказал, будто Бьерн скоро в урманские земли уедет, а вы в княжьей избе будете жить.
Корабль показал.
Гунна гордо выпрямила плечи, погладила сына по голове. Тот отбросил ее руку, мрачно
засопел.
- Он везде поспеет, - глядя на обиженного сынка, похвасталась Гунна, - Уж такой
спорый - не угонишься. Со всеми перезнакомился, всех видел, А что до Бьерна, так он нынче
у князя живет. Князь к нему благоволит.
- Говорят, даже дочь ему отдать обещал, - не позволяя сердцу сжаться неясной болью,
быстро сказала Айша.
Рейнар поперхнулся варевом, Гуннар сдвинулся поглубже в темноту, сверкнул оттуда
хитрыми звериными глазками.
- Много чего говорят, - не изменившись в лице, заявила Гунна, однако недобро
покосилась на сына, вздохнула. - Особенно те много болтают, кому больше заняться нечем.
Бьерн в северные земли идет - это верно. И что там будет Избору, сыну князя, помогать
княжьих детушек выкупать - тоже верно. Так ведь Избору многие будут помогать: и Энунд
Мена, и Вадим Хоробый - воевода альдожский, да и мало ли еще кто. Что же князь им всем по
дочери отдаст?
- Это верно, - поддакнул Рейнар. Облизал плошку, сунул жене в руки, рыгнул сыто. -
Этак дочерей не напасешься! А Бьерн вовсе не потому с ними идет, что дочку княжью желает, а
потому, что Орм Белоголовый - родич ему. Родичам сговориться легче. Оттого князь ему и
снеккар подарил, и лучших воев в его хирд готов отдать. А ты что - брата-то сыскала? Ты же
вроде за братом шла?
- Шла, - заметив, что хозяин завершил трапезу, Айша обернула остатки рыбины
тряпицей, спрятала в мешок. - Нынче спрашивала его на пристани. Только никто о нем не
слышал.
Должно быть, голос притки показался Гунне слишком печальным. Она протянула руку и
неожиданно ласково коснулась Айщиной макушки:
- Ничего, сыщется. Ныне, сама видишь, - пришлого народу много, суета, а как уйдет
Нзбор, так сразу станет и покойнее, и тише. Тогда и будешь брата искать...
В душной избе спалось худо. Казалось, не люди в темноте сопят, шуршат и шевелятся, а
сама изба пыхтит и урчит, как неведомый зверь на болотине. Ближе к рассвету, спящий под
одним одеялом с Айшей, Гуннар вскрикнул, беспокойно зашевелился, разбудил притку.
Захотелось по нужде. Протирая слипающиеся глаза и спотыкаясь, Айша пробралась к влазу.
На дворе было тихо и свежо. С реки дул легкий сырой ветерок, над городищем бледным
полукругом висела поздняя луна, в сером небе купались неяркие звезды. На босые ноги притки
росой осел стелющийся туман. Дворовый пес, задремавший у амбара, лениво гавкнул и отошел
прочь. Айша присела за амбарным углом, задрала рубашку. Едва облегчившись, почувствовала
на спине пристальный чужой взгляд. Обернулась, всмотрелась в туман.
Никого. Черной тенью нависал угол амбара, неясным сумраком маячила круглая крыша
большой избы, проступал из белой дымки конек княжьего терема.
- Кто тут? - все еще ощущая на себе чужой взгляд, прошептала Айша.
Над ее головой звонко застрекотала птица. Айша запрокинула голову. На краю амбарной
крыши сидела сорока - крупная, черно-белая, с длинным расщепленным хвостом и круглыми
блестящими глазами. Глядела на притку, смеялась, широко разевая клюв.
- Пошла прочь! - отмахнулась от нее притка. Сорока развела крылья, лениво
перескочила чуть дальше и снова застрекотала. На всякий случай еще раз отмахнувшись от
птицы, Айша затопала к избе. Не ступила и пары шагов, как над головой прохлопали крылья и
сорока уселась на землю, преграждая ей путь. Чванливо выкатила вперед грудку, прошлась,
припрыгивая и потряхивая хвостом. Она на самом деле была очень красивой - слишком
крупной для обычной птицы, слишком яркой. Такой как...
- Милена? - не веря себе, прошептала Айша.
Сорока подпрыгнула, опять развела крылья, припала к дворовой пыли, будто купаясь в
ней. Теперь Айша не сомневалась, Она уже видела эту сороку, только пласталась та не на
чужом, а на своем дворе, у влаза в свою избу, и обличье имела не колдовское - сорочье, а
обычное - человеческое.
- Ты зачем тут? - ежась от холода и подкатившего недоброго страха, спросила Айша.
Птица взмахнула крыльями, оттолкнулась лапками от земли, закружила над девкой, приглашая.
- Вещейке верить нельзя, - помотала головой притка, - Заманишь на погибель. Тем
более что я мужа твоей сестры погубила...
Птичий силуэт упорно метался в небе, звал.
- Нет! - Айша повернулась, быстро зашагала к большой избе.
Птица мелькнула перед ее лицом, рухнула на крышу над влазом, громким стрекотом
напугала старого пса, согнала его с вновь пригретого места. В тишине ее клекот показался
оглушительным. И тревожным. Словно птица беспокоилась о чем-то очень важном.
- Ладно. Тут поговорим, - Притка остановилась, обхватила ладонями локти, потерла
одной ногой другую, согревая замерзшие ступни. - Ты на меня за Кулью в обиде?
Птица сменила стрекот на тихий, смеющийся.
- Значит, нет...
У пристани вдалеке что-то стукнуло, послышались громкие голоса - похоже, кто-то
приехал и, не удержавшись по течению, стукнул лодку о борт одного из княжьих кораблей.
Сорока вздрогнула, засуетилась, быстро перебирая лапками, заскакала по крыше.
- Что ж тебе надобно?
Птица метнулась в небо, зависла над ведущими со двора воротами, села на верею. Теперь
она глядела лишь в сторону пристани. Волновалась, подскакивала, взмахивала крыльями.
- Там что-то? - Айша тоже подошла к воротам, выглянула.
Меж невысокими кольями городьбы к пристани спускалась широкая ухабистая дорога. По
ее краям покато выпячивались крыши изб, остро взрезали небо шесты для сена. Дорога
упиралась в огромные открытые ворота, в их проеме виднелись силуэты кораблей, тени
стражников, проблески воды. У пристани и впрямь ходили какие-то люди. Разговаривали с
подошедшими воями, вытягивали на берег низкую рыбацкую лодку. "Горыня, брат его Изот,
Антох..." - узнавала Айша мужиков из печища Милены, Сыскали-таки...
В стороне от шумно переговаривающихся фигур стояла еще одна - женская. Высокая,
статная... Словно почуяв Айшин взгляд, обернулась. Свет скользнул по прекрасному, белому
лицу, мягким губам, ровному носу.
- Ты?.. - Айша глянула на верею. Сороки на ней уже не было. Голое навершие
темнело на фоне неба некрасивым колом.
Она собралась очень тихо. Да и что там было собирать? Затолкала в суму тряпку, которую
под себя на лавку подкладывала, натянула быстренько чуни - вот и все сборы. Перед уходом
оглянулась на спящих. Гуннар вольготно развалился на лавке, выпростал из-под одеяла босые
розовые пятки. Его мать и отец дружно сопели, повернувшись лицом к стене. Гунна лежала
сзади, обхватив мужа рукой, словно удерживая, и уткнувшись носом в его спину. Распущенные
на ночь русые волосы Гунны свешивались с лавки, касались пола.
В Затони спать с распущенными волосами было нельзя - дед запрещал. Говорил:
"Распущенные волосья - для любой пустодомки забава. Явится ночью, примется плести да
чесать, заиграется - можно не только без волос, без головы остаться". Но в Затони пустодомок
было много, одну-другую Айша сама видела, а тут в городище, в шуме да вони, пожалуй, ни
одна не прижилась бы. Но на всякий случай притка осторожно убрала волосы Гунны с пола,
уложила подле затылка крученым клубком. На прощание поклонилась спящим в пояс.
Двор встретил ее прежним молчанием. Сороки нигде не было, старый пес даже не поднял
головы, луна равнодушно взирала с небес на дорогу. У городских ворот стража затеяла
какую-то игру - мужские голоса громко спорили - кто у кого выиграл. Шаловливые
домовики подхватили отголоски спора, понесли по дворам тихим эхом. Один запрыгнул на
верею возле Айши, радостно стукнул по дереву, будто приглашая притку поиграть.
- Некогда мне, - сообщила ему Айша. Домовик обиделся, дунул на ее щеку влажным
утренним ветерком, соскочил с городьбы, спрятался на дворе.
- Ее с Гуннаром, сынком Рейнара, видели, здесь это, вот... - неожиданно близко и
отчетливо сказал кто-то, прямо за городьбой.
Притка затаила дыхание. Теперь стали слышны и тихие шаркающие шаги нескольких
людей. Шли к ней. Вернее, за ней.
В поисках укрытия Айшин взгляд заметался по двору, остановился на амбарной двери.
Боясь не успеть, притка метнулась к амбару. По пути споткнулась, упала, больно рассадив
колено. Из сумы вывалились нехитрые пожитки. Всхлипывая от боли, Айша сгребла их в подол
юбки, схватила суму, ковыляя подбежала к амбарным дверям. Двери никак не хотели
поддаваться - несколько раз пальцы Айши срывались с дверной оковки. Сума в другой руке
мешала - била притку по больной ноге. Отчаявшись, Айша сунула плечо в черную
междверную щель, навалилась всем телом, стараясь протиснуться меж створок. Двери тяжело
скрипнули, впустили притку внутрь.
Пора сева да урожая еще не подошла - в овине было пустынно и холодно. Две лошадки
под навесом фыркали, шлепали по бокам длинными хвостами. Пришелицу не удостоили даже
взглядом - за время службы в Альдоге они уже привыкли к частому появлению незнакомых
людей. Справа от лошадей стояла груженая телега, по самые перила заваленная каким-то
тряпьем.
Переведя дух, Айша присела, вывалила из подола свои вещи - сухую рыбину в
маленькой тряпице, пару онучей, гребень, украденный в рыбацком селище... Принялась
складывать все в суму, при этом старательно вслушиваясь в долетающий со двора шум.
Особенно осторожно опустила на дно сумы тщательно завязанный узелок со снятой с Кульи
золотой гривной.
Шум на дворе нарастал. Голосов было не разобрать, однако Айша узнала сонный,
писклявый рев Гуннара. Подкралась к дверной щели, приложилась глазом.
Милену она признала сразу - красавица стояла у влаза в большую избу, боком к амбару,
сложив руки на животе и равнодушно разглядывая плачущего Гуннара. За спиной Гуннара
застыла его мать, рядом с ней Рейнар. Оба еще не прибранные, помятые со сна. Гунна кутала
плечи в мягкий шерстяной плед, ее муж подтягивал не завязанные толком порты. Гуннар ревел
во все горло, лишь изредка прерывался, чтоб почесать коленку, торчащую из-под длинной
рубашки. Вокруг семейства уже собрались дворовые, слушали, глазели. Тут же переминались
два стражника с пристани - один толстый, с обритой башкой, в широких партах и подвязанной
на поясе рубахе, другой - потоньше и пониже, в натянутой поверх рубахи меховой безрукавке.
Отец Милены - печищенский староста, окруженный своими людьми, безжалостно теребил
ревущего глуздыря за плечи, допытывался:
- Куда пошла она? Куда собиралась?
- Н-н-не-е-е-е зн-а-а-а-ю-ю-ю-ю-ю-у-у-у... - щедро брызжа в склоненное лицо старосты
слюнями и соплями, ревел Гуннар.
- А как брата ее зовут? Где он? - не унимался староста.
- У-у-у-у... - продолжал Гуннар.
- Да перестань ты орать! - рявкнул староста, врезал ладонью по мальчишескому
затылку.
Этого Гунна уже не выдержала. Выступила вперед) оттолкнув старосту бедром, заслонила
спешно спрятавшегося за ее юбку сына:
- Ты чего мальца пытаешь, будто ворога? - Волосы под плат она убирала в большой
спешке, теперь несколько спутанных прядей выскользнули, упали ей на щеку, закрыли один
глаз. - Чего к нему пристал? Сказано тебе - не знает он ничего. Пришла невесть откуда и
ушла невесть куда! А что зятя твоего она убила, так еще незнамо.
- Это... Это... как это? - подобной наглости староста не ждал. Да и Рейнар удивленно
взирал на нежданно осмелевшую жену.
- Иди в избу, сыночка, - Гунна склонилась к сыну, заботливо отерла рукавом его
зареванное лицо, подтолкнула в сторону избы. Гуннар уперся, вцепился в ее юбку. Уходить он
вовсе не желал.
Гунна отряхнула рукав, исподлобья глянула на старосту:
- А так. Чего это зятек твой ночью на реку поперся? И с чего вдруг девке, что горшка не
переросла, убивать-то его?
- Но украла... рыбаки корзень показали, сказали - она дала... - бормотал опешивший
староста.
Гунна гордо выпрямилась, прижала к себе сына. Давая понять, что разговор окончен,
развернулась, двинулась к избе. На ходу сообщила:
- Корзень не корзень, а Гуннар тут ни при чем. Хочешь правды искать, так ступай к
князю. Нечего честных людей до света будить, словно татей ! Тебе, лаготнику , может,
делать и нечего, а нам поутру работы невпроворот...
- А верно говорит... - забормотали в толпе. - Права баба. Мы-то тут при чем?
Один из стражей, тот, что был поменьше, согласно кивнул:
- Впрямь, иди-ка ты к князю. Пущай он суд правит.
Толпа понемногу стала разбредаться. Рейнар пошел за женой, стражи, переговариваясь,
направились к воротам, несколько человек дружно двинулись за амбар - облегчиться, Милена
зевнула, склонила по-птичьи голову к плечу, покосилась на амбарные двери, Айша отпрянула.
Постояла немного в амбарной пустоте, потом направилась к телеге с тряпками. Приподняла
край большого, свернутого в несколько рядов полотнища. От полотнища пахло рыбой. Не долго
думая, Айша влезла в телегу, с головой зарылась в тряпку, свернулась калачиком...
Глава вторая
КНЯЖИЧ
Корабли уже третий день стояли в гавани, готовые к отплытию, а Гостомысл все медлил.
Днем бродил мрачной тенью по городищу, изредка выбирался к пристани, оглядывал крепкие
борта драккаров и расшив , вздыхал и вновь уходил в темную и душную избу. Не мог, не
желал смириться с тем, что последний уцелевший сын уйдет в чужие земли, оставив старого
отца без наследника и защитника. Уже двоих сыновей схоронил в словенской земле альдожский
князь, и еще одного недавно забрал на чужбину свободный ярл Орм Белоголовый. С Ормом у
Гостомысла были давние счеты - варяг то и дело налетал на земли князя. Налетал по-волчьи
- быстро, зло, не ведая страха пред расплатой. Три раза Гостомысл бил его, жег корабли, гнал
прочь от городища, а в четвертый ворог угадал - явился нежданным. Да мало того, что
набежал, когда не ждали, - под самый корень подрубил, забрав княжьих детей - дочь Гюду и
юного Остюга. Потому и бродил князь по своим палатам, будто пастель , и сидел ночами
сгорбившись на своей лавке, кутался в шкуры и думал, думал, думал... Даже Избор не мог
отвлечь отца от мрачных мыслей. Говорил старику о походе, обещал сыскать в чужих землях и
выкупить сестру с братом, а ежели не выкупить, так непременно отбить у супостата и вернуть
домой. Клялся в том и именем умершей два года назад матери, и славой рода, клал руку на
сердце, стоял на колене. Не помогало - отец лишь кивал да задумчиво теребил пальцами
бороду. А этой ночью вдруг позвал к себе, стиснул лицо сына в еще крепких шершавых
ладонях, вгляделся в глаза:
- Не пущу тебя! Ты - опора мне и надежа. Пусть идут Энунд с Вадимом. А тебя не
пущу!
От обиды у Избора даже дыхание перехватило. Вырвался, зло отмахнулся от старика:
- Ты что, спятил? Чужих за братом моим посылаешь?! Хорош же князь буду я после
этого!
Кричал бы и дальше - обидно кричал, в отместку за недоверие, за слабость, но вдруг
заметил, что дрожат отцовские плечи под синим шелковым корзнем, что ползет по
морщинистой щеке слеза, и остыл так же быстро, как вспыхнул. Осекся, метнулся прочь из
избы, вылетел во двор. Побежал к соседней - дружинной - избе, по пути не замечая
шарахающихся в стороны дворовых людей. Ураганом ворвался в избу, хрястнул дверью за
спиной.
Вой на то и вой, чтоб на любой шум вскакивать, - не успела дверь за княжичем
закрыться, как ему в грудь уже уперлись несколько копий да ножей.
- Что пришел, княжич? - На глухой голос копья опустились, ножи попрятались под
одежкой. Избор перевел дыхание, всмотрелся в полутьму. Бьерн сидел подле очага на высокой,
как и положено варяжскому хевдингу, лавке. Ноги скрестил, будто печенег, на коленях матово
поблескивал небольшой клевец, Одной рукой Бьерн придерживал клевец за рукоять, другой -
оглаживал гнутое, похожее на птичий клюв острие.
Избор протолкался ближе к варягу, сел напротив. Когда-то он не хотел прихода Бьерна.
Так и сказал на совете старейшин: "Неужто одного волка, что на город наскакивает, вам мало,
что другого, родича его, сами зовете?! " Однако отец оставался непреклонен, И старейшин
убедил в своей правоте. Твердил: "Бьерн Орму родич, родичам столковаться легче. Его и отца
его в урманской земле почитают, мать их конунга с ним в родстве. Без него ни к чему вовсе
поход затевать". Старейшины сдались не сразу. Противились, говорили, что люди из урман и в
Альд
...Закладка в соц.сетях
