Жанр: Фантастика
Жалобная книга
...е, проживем без копеечных этих халтур-подработок, выкрутимся как-нибудь. Именно
так я бы и поступила, несомненно. А теперь - ничего, кроме сочувствия, так-то. "Бедная, - думаю,
- как же ей, наверное, нелепо наедине с собой".
Сильный великодушен, о да. Нынче я как никогда прежде понимаю значение этой фразы. Я
теперь, выходит, тоже сильная; был ведь когда-то такой журнал "Знание - сила", или даже есть до
сих пор? Не знаю, как обстоят дела с журналом, но знание человеческой природы действительно дает
силу. По меньшей мере силу быть великодушной - вот как все лихо закручено.
Зато у Маринушки дома я наконец отдохнула душой. "Ты для меня как второй ребенок" - эти
слова, сказанные в минуту общей беды и растерянности, по-прежнему на удивление актуальны. И,
как я теперь понимаю, наши дела обстояли так с самого начала. Это я, глупая, думала, что Маринка
по расчету пригрела меня на пышной своей груди. А она, оказывается, просто полюбила меня с
первого взгляда и, можно сказать, удочерила под первым попавшимся предлогом. Нет, ежевечернее
камлание о делах Алексея Хуаныча, это для нее, конечно, очень важно, но если бы я гадать вовсе не
умела, нашелся бы какой-то иной повод для дружбы.
И вот теперь я сижу рядом со своей покровительницей и купаюсь в ее настроении, как в
молочно-теплом вечернем море. По сравнению с этой нежностью весь прочий мир холоден и темен
для меня, хотя я-то понимаю: на самом деле всюду тепло и светло, особенно сейчас, просто моя
Маринушка, вероятно, самая добрая женщина на земле. Правда-правда, уж теперь-то мне есть с чем
сравнивать...
Сижу с ногами в кресле, пью эспрессо из новенькой, для будущего кафе купленной машины,
уплетаю шарлотку, специально испеченную к моему приезду. Радуюсь, что дела "Шипе-Тотека"
пошли на лад, с каждым днем все лучше. Алеша, зайчик такой, уже, оказывается, разобрался со всеми
мыслимыми и немыслимыми злодеями. Говорит, подобное больше не повторится. Ну, будем
надеяться... В кафе нашем уже полным ходом идет ремонт. "Скоро все будет как прежде", -
обещает Марина, а у меня хватает такта промолчать, не говорить ей, что "как прежде" ничего уже не
будет.
Тем более что ее-то перемена моей участи, строго говоря, вряд ли касается. Где я буду ночевать
- это мы, конечно, еще поглядим, а вот гадать посетителям, как раньше, - что ж, отличное занятие,
лучшего охотничьего домика для накха и не придумаешь. В "Шипе-Тотеке" всегда хватало унылых
посетителей. Буквально магнитом их к нам притягивало...
- Ты где живешь-то сейчас? - спрашивает наконец Марина. - Все еще у Натальи?
Она, бедная, все это время погибала от любопытства, но врожденное чувство такта вынуждало ее
продолжать самоистязание до последней капли терпения.
Отрицательно мотаю головой. Смотрю ей в глаза. Маринка понимающе ахает и прижимает
ладони к щекам.
- Слушай, - говорит, - если так... Выходит, оно того стоило? В смысле Лешка этим бандитам
еще и спасибо от нашего с тобой имени передать должен?
- Обойдутся, - смеюсь. - Вот еще - "спасибо" говорить! И без них справились бы. Все к
тому шло, как ни крути... Кстати, никогда еще с мужчинами в кафе не знакомилась. Я имею в виду -
так, чтобы с продолжением.
- А я - раз пять, - гордо сообщает Маринушка. - Или нет?.. Погоди-ка, дай сообразить...
Морщит лоб, загибает пальцы. Наконец говорит:
- Нет, все-таки четыре раза. Пятый раз - в университетской столовке, а это не считается. С
Лешкиным отцом, между прочим, там познакомилась, так что он у меня - дитя общепита в каком-то
смысле. В детстве больше всего на свете любил жареного хека и пюре столовское, на воде,
представляешь? Что бы я не приготовила, а он все этого хека с пюре клянчил... Погадаешь мне,
кстати? А то ведь по-прежнему молчит, поросенок, ничего мне не рассказывает. Ничему его жизнь не
учит...
Ну, чему-то, надо думать, все-таки учит. Вон на Большого Босса выучился как-то... Но вслух я
этого не говорю, а достаю из сумки колоду. Погадать - дело хорошее, это я всегда с радостью.
Мешаю карты; одна падает мне на колени. На неловкость не спишешь: руки мои к этой колоде
привыкли, просто так, случайно, карты из нее давно уж не валятся. Поэтому гляжу внимательно.
Двадцатый Аркан, "Страшный Суд". Странно как. Не "плохо", не тревожно даже, и опасности
никакой вроде бы не сулит. Именно вот - странно. К чему бы это, ума не приложу...
Интуиция моя на сей раз молчала, как образцовый партизан на допросе. В итоге я вздохнула,
спрятала карту в колоду и занялась Маринушкиными делами. Пять минут спустя она уже знала, что у
сына ее все прекрасно, как никогда, даже девица какая-то на горизонте появилась - просто в лесу
кто-то сдох, ей богу!
Ну, хоть с кем-то все ясно. И то хлеб.
Этот самый "Страшный Суд" у меня никак из головы не шел. Даже когда распрощалась с
Мариной, поймала такси, сказала адрес, порадовалась про себя, что фраза: "На Изумрудную" звучит
для меня как призыв: "Домой, домой!"
И действительно ведь - вполне домой.
Но и дома, встреченная не ужином, а поцелуями (на то и надеялась), все думала: "К чему бы это?
С какой стати? При чем тут "Страшный Суд"?!"
- Что-то не так? - спрашивает чуткий мой Иерофант.
Эх. Трудно все-таки с таким существом дело иметь. Скрывать-то мне, пожалуй, больше и нечего,
но вот мелкие беспокойства вроде размышлений о значении Двадцатого Аркана можно бы и при себе
оставить. Просто чтобы не отвлекаться попусту от уготованных мне радостей.
- Все так, - улыбаюсь. - Просто шлялась целый день где попало, болтала обо всякой ерунде,
теперь о ней думаю. Додумываю ее до конца зачем-то. Действительно ничего выдающегося... Ты как,
не хочешь ли прогуляться? А то я сегодня еще не прикидывалась примерной ученицей. Выходит, за
мной должок.
- Ничего, - говорит, - переживу. Не поедем сегодня никуда, пожалуй. Можно подумать, мы
найдем сейчас человека, которому хоть когда-нибудь будет лучше, чем нам прямо сейчас! От добра
добра не ищут.
- Ну ни фига себе, "строгий наставник"! - изумляюсь. - Это я должна так говорить, а не ты.
А ты, напротив, должен называть меня дурой и, ухватив за ухо, волочь к знаниям...
- А я тебе сразу сказал: из меня хреновый наставник, - ухмыляется. - Поэтому тема закрыта.
Никто никуда не идет. Ты, надеюсь, не возражаешь?
Я-то, понятно, не возражаю, еще бы я возражала! Только вот странно это все. Ну хоть убей, не
укладывается в голове. Было бы более-менее логично, если бы он не сегодня, а вчера меня пощадил,
когда мне это действительно было нужно. Устроил бы сцену лирическую, сказал бы бедной девочке:
"Мне с тобой так хорошо, что чудеса отменяются, пропади все пропадом". Так ведь нет же.
А сегодня, когда я готова наконец с радостью принять любые условия, он вдруг произносит
ровно тот монолог, за который я вчера собственный скальп отдала бы, не торгуясь.
Ну, ладно. Будем считать, до него просто медленно доходит. Как до жирафа. Прекрасное такое
животное, гордость нашего зоопарка...
И все же - ох, странно!
СТОЯНКА XXIV
Знак - Козерог - Водолей.
Градусы - 25°42'52" Козерога - 8°34'17" Водолея.
Названия европейские - Заадодотот, Садабат, Хадецоад.
Названия арабские - Сас ас-Сууд - "Счастье Счастий".
Восходящие звезды - бета и кси Водолея.
Магические действия - заговоры с целью навредить своему ближнему.
Утро хоть и весеннее, солнечное, а встречает меня прохладой. Окно нараспашку, обогреватель
выключен. Закаляемся, значит. Как сталь, ага... Плед, в который я закутался накануне, что мертвому
припарка. Зато из кухни доносится запах кофе, а Варя стоит на пороге и - подумать только! -
держит в руках мою чашку.
- Так и знала, что ты сейчас проснешься, - говорит. - Кофе кенийский, без молока, с корицей
и тростниковым сахаром. Кажется, удался. Будешь?
- А как ты думаешь?
- Думаю, будешь. Кто ж от счастья своего отказываться станет?
Счастье не счастье, а кофе варить она, кажется, научилась. Ну, скажем так: не портить. И то, пора
бы уж. Взрослая ведь девочка. Страшно подумать, насколько взрослая.
Думать, впрочем, вообще страшно. Лучше просто пить кофе, вставать, в ванную идти, душ
принимать. Какое-никакое, а все же занятие.
"Сколько еще, - спрашиваю я себя, - ты будешь придуриваться, делать вид, что ничего
особенного не случилось и все идет как надо?"
Честный ответ на этот вопрос пугает даже меня. Бесконечно долго могу я вот так придуриваться,
дай только волю. Ни одной жизни человеческой, даже Мафусаилова века, не хватит, чтобы
реализовать мою потенциальную способность делать вид, будто все в полном порядке - при ясном
вполне понимании, что мой мир, собственно, рухнул еще вчера. То есть уже позавчера. То есть...
Тьфу, да какая, к чертям собачьим, разница!
"Тьфу" - это я не то чтобы в сердцах слюной брызжу. Это я зубы чищу. Ну и обдумываю житие
свое заодно. Воздеваю глаза к потолку, вопрошаю небо: "Что делать-то, блин?!" - заранее
подозревая, что ответа вряд ли дождусь. Небо - оно такое, консультирует нашего брата,
доморощенного фаталиста, охотно даже бесплатно, зато исключительно в удобное для него самого
время.
- ...второй роман твоего Штрауха, представляешь? - рассказывает тем временем Варя.
Она беседует со мной, оставаясь на кухне. То ли уверена, что ни шум воды в ванной, ни даже
бульканье во рту не помешают мне услышать ее негромкий голос, то ли просто считает, что мне не
слишком интересны ее дела, потому и сообщает о них в тот момент, когда иных развлечений у меня
попросту быть не может. Она, к слову сказать, ошибается - в обоих случаях! - но это сейчас не
имеет значения, поскольку ее устами глаголет то самое небо, на чей совет я, признаться, не слишком
рассчитывал.
"Идиот, - ласково говорю я себе. - Уёбище слабоумное. Михаэлю позвонить ты, конечно, без
посторонней помощи еще пять лет не додумался бы!"
- Что? - переспрашивает Варя.
- Это я собой ругаюсь, - объясняю. - Перевожу внутренний конфликт на внешний план,
чтобы без психологических глубин обошлось. Аквалангист из меня нынче хреновый...
- Что-то у тебя все же случилось, - вздыхает она. - Какой-нибудь привет из прошлого? Ты
имей в виду: мне вчера, когда я Маринке гадала, Двадцатый Аркан на колени вывалился. "Страшный
Суд" называется. У него много значений, но чаще всего он просто напоминает о старых грехах - ну,
ты понимаешь, речь не о тех "грехах", за которые попы епитимьей стращают, а о былых ошибках и
глупостях. И обещает, что все, в общем, можно исправить, подлатать, починить, было бы желание...
- По логике, "Страшный Суд" должен бы сулить воскрешение из мертвых. Разве нет?
- А он и сулит. Просто воскрешение из мертвых - это, знаешь ли, не каждый день случается. А
вот разборки с прошлым - практически ежедневно.
- Угу... А что ты там говорила про Михаэля?
Вода шумела, я почти ничего не услышал.
- Все идет к тому, что мне, кажется, отдадут его второй роман переводить. Полностью,
представляешь?
- С трудом... Ты мне, болвану, скажи напрямик: это хорошо или плохо? В смысле я "ура"
кричать должен или сочувствовать, что тебя завалили работой?
- Кричать "ура", всем своим видом изображая сочувствие, - смеется она.
- Ты мне, между прочим, обещала дать почитать то, что вы уже перевели, - вспоминаю. - И
что ж? Пiдманула, пiдвела! Имя тебе после этого, сама понимаешь, Вероломство... Кстати, а не
поработаешь ли ты на меня, милое мое Вероломство, если я ему дозвонюсь? В смысле Михаэлю.
- А ты что, собрался ему звонить?
Варя заранее трепещет. Глаза горят, скулы пылают, нижняя губа закушена. Хорошо, наверное,
быть известным писателем: вон что с девушками красивыми творится, от одного лишь упоминания...
Усаживаюсь рядом с нею, обнимаю, привлекаю к себе, целую в нос, глажу по голове, хоть и
чувствую: обуревающие меня порой отцовские чувства Варю, мягко говоря, обескураживают. Они,
впрочем, и меня самого обескураживают будь здоров. А что делать?..
- Новости Юркины хочешь узнать? - спрашиваю. - Ты меня так ни о чем и не спросила. А я
боялся, что спросишь, дурью маялся, придумывал, что бы такое тебе рассказать вместо правды? Или
даже так: каким образом припудрить правду, чтобы тебе было приятно и интересно ее слушать... Не
придумал. Хочешь услышать все без цензуры?
- Такая страшная правда? Ни фига себе, какие дела творятся, пока я тут кайфую...
- Не знаю, страшная ли. Странная - это точно. Я бы, пожалуй, не стал тебе все выкладывать,
но уж если "Страшный Суд" из колоды да на колени вывалился... Поработай для нас синхронным
переводчиком. Слишком уж все сложно, чтобы на моем ломаном английском Михаэлю
пересказывать. Поможешь?
- Господи, - вздыхает, - и ты еще спрашиваешь...
Вращаю диск телефонного аппарата, набираю великое множество цифр: код страны, код города,
номер абонента. Теоретически говоря, надо бы до вечера подождать, когда поминутная стоимость
болтовни с обитателями дальних стран уменьшится вдвое, но я повинуюсь внутреннему импульсу.
Знаю: звонить надо прямо сейчас. Нельзя упускать удобный момент.
Михаэль берет трубку почти сразу, после второго гудка. Опознает мой голос - так, словно я
каждый день ему названиваю, и тут же говорит:
- Max, you will laugh. You'll really do! Listen to me. I just leaving for a week to Baden, I mean, I
leaving right now, you understand, don't you? So, I have already left my apartment. I has put a suitcase in the
machine, then I recollected, I has not blocked my waterpipe. I had come back home. And here my phone has
rung. So, now you may laugh. And you also may tell me, what's happened*.
* Макс, ты будешь смеяться. Еще как будешь! Вот послушай. Я уезжаю на неделю в Баден, то
есть прямо сейчас, понимаешь, да? Я уже вышел из дома. Положил чемодан в машину, потом
вспомнил, что не перекрыл водопровод. Пришлось вернуться, и тут зазвонил телефон. А теперь
можешь смеяться. И заодно можешь рассказать, что стряслось.
(Автор напоминает, что здесь и далее диалог ведется собеседниками, для которых английский не
является родным языком. Они стараются как могут, но...)
Тараторит, черт, как заведенный. Я половину слов не разбираю, угадываю как-то. Кошмар! Что
бы я без переводчика в такой ситуации делал - о да, это вопрос...
- Have You time for a long talking?* - спрашиваю.
- Be sure. But let me give you a call, if your problem needs a long time. I am a rich greedy German,
and you are a poor Russian sloven, you know?**
* У тебя найдется время для долгого разговора?
** Не сомневайся. Но давай я сам тебе позвоню, если это надолго. Я - богатый жадный немец, а
ты - бедный русский разгильдяй, ты в курсе?
Ржет. Я тоже улыбаюсь. "Богатый жадный немец", Михаэль-то, о да!... Эту фразу он всегда
говорил, когда платил за меня в ресторане: я-то, дурак, все лез в долю со своими грошами, совсем,
кстати, как Варенька в начале нашего знакомства; все мы, в сущности, одинаково устроены - ну,
или почти одинаково, только вот объясняем одно и то же разными способами... И между прочим,
очень великодушное и своевременное предложение с его стороны - перезвонить. А то правда
вылетел бы я в трубу с этими международными переговорами, вообразить страшно.
Диктую ему цифры, кладу трубку. Варя метнулась в комнату за сигаретами. По пути еще и
причесываться принялась зачем-то, хорошо хоть, наряжаться не стала - перед телефонным-то
разговором! Она вертится перед зеркалом, а я жду звонка; сердце мое выдает не меньше тысячи
ударов в минуту: а вдруг не дозвонится? Дивное совпадение, о котором рассказал Михаэль,
совершенно меня не удивляет: так бывает; мало того, только так и бывает! Но вдруг вот сейчас
судьба обидится на меня за эту мелочную экономию и отрубит связь? Она такая, знаю я ее...
Но обошлось. После минутной паузы телефон мой заверещал; Варя тихонько ахнула от избытка
чувств, а я схватил трубку.
- Do tell me your story*, - без предисловий требует Михаэль.
- It's a very complicated talking. Our English isn't enough to understand one another, I'm afraid**, -
говорю. - But we are lucky, we have got a translator. You can speak German, I can speak Russian, that's
very comfortable, isn't so? By chance the girl has translated your book and she's also my student***.
- So, do give her the phone! What are you waiting for?****
* Давай, рассказывай свою историю.
** Это очень непростой разговор. Нашего с тобой английского, боюсь, недостаточно, чтобы
понять друг друга.
*** Но нам повезло, у нас есть переводчик. Ты будешь говорить по-немецки, я - по-русски,
очень удобно, не так ли?.. По счастливому совпадению, эта девочка переводила твою книгу, к тому
же она моя ученица.
**** Ну так дай же ей телефон! Чего ты ждешь?
Варя берет трубку трепещущей рукой, очень тихо здоровается, краснеет до корней волос и
знаками требует, чтобы я прикурил ей сигарету. Сама она с этим тяжким трудом, надо понимать, не
справится, горюшко мое...
Потом вдруг выясняется, что я им пока не нужен. Сперва я не понял, с какой стати Михаэль так
долго треплется с Варей о каких-то левых делах, и только потом сообразил: автору всегда есть о чем
поговорить с собственным переводчиком. Судя по выражению Вариного лица, друг мой чрезвычайно
доволен результатом собеседования. Наверняка втирает ей сейчас, что и мечтать не смел о таком
родстве душ, а между делом по одним ему известным признакам выясняет, насколько был испоганен
оригинал. Это у нас нынче называется: собрались злые колдуны о своих чернокнижных делах
потолковать... Ну-ну.
- Михаэль, - объявляет наконец Варя, - просил передать тебе огромное спасибо за такой
приятный сюрприз - в смысле за меня. Он спрашивает: это все? Или есть еще какие-то новости?
- Скажи ему, что новости еще и не начинались. Предупреди, что сперва ему придется
выслушать твою историю в качестве предисловия. И, пожалуйста, расскажи ему о своей индийской
эпопее. Собственно, главное - эта старуха, Мататара. Как она тебя "изгоняла", или что там промеж
вами на самом деле случилось... А я потом продолжу.
Несколько минут Варвара тараторит по-немецки; Михаэль, если верить краю моего уха, изредка
перебивает ее монолог уточняющими вопросами. Наконец Варя вопросительно смотрит на меня:
дескать, что дальше?
Рассказываю. Для начала - немного общих сведений о самом Юрке, потом описываю
обстоятельства, приведшие его к моему дому аккурат в тот вечер, когда Варя влипла с индийской
ведьмой. Наконец, приступаю к главному номеру программы, подробно излагаю содержание нашей с
Юркой позавчерашней беседы.
Вареньке, пожалуй, не позавидуешь. Ей сейчас нелегко приходится: Юркины откровения для нее,
как и для Михаэля, новость. Тут просто переварить услышанное и умом при этом не тронуться -
подвиг, а она еще слова басурманские подыскивать должна, чтобы внятно пересказать чужой
метафизический бред постороннему человеку. С другой стороны, синхронный перевод - самый
лучший способ быстро усвоить неудобоваримую информацию, не слишком ее драматизируя: недосуг
в обмороки падать, работать надо.
Ну, на то, собственно, и был мой расчет. Да и мне самому как-то проще рассказывать всю эту
поучительную чушь не самой Варе, а вот, например, Михаэлю. Но при ее непосредственном участии.
Наконец наступает пауза - для меня. Варя-то как раз напряженно слушает ответ.
- Он говорит: "Тоже мне великая новость!" - наконец произносит она.
У меня глаза на лоб лезут от такой его реакции.
- Совершенномудрый господин Штраух мне ничего подобного никогда не рассказывал, -
огрызаюсь наконец.
- Я не знаю, как по-немецки "совершенномудрый", - пугается Варя.
- Ну тогда назови его "благородным господином"... не знаю, придумай что-нибудь. Суть в том,
что он эту самую "не-новость" мне в свое время сообщить не удосужился.
- Михаэль говорит, новичкам такого не рассказывают. И "старичкам" тоже не рассказывают. До
таких вещей, - говорит он, - сами додумываются. А если не додумываются, то так дураками и
помирают, ничего страшного...
Она глядит на меня растерянно, как ребенок, который впервые в жизни обнаружил, что папа тоже
не все на свете умеет. Скажем, кататься на коньках. И как теперь жить, совершенно непонятно.
Охохонюшки.
После недолгой паузы я прошу:
- Пожалуйста, спроси: он считает, что это нормально? То есть так и надо: знать, что мы лишаем
человека пусть даже самого мизерного, но все-таки шанса на... ну, не знаю, как сказать, на развитие,
что ли?.. Знать и спокойно продолжать этим заниматься? Пусть объяснит хоть что-то, потому что я
уже устал бродить в трех соснах, разыскивая там свой внутренний нравственный закон...
- Ну ты лихо загнул, - вздыхает Варя. - Сейчас, погоди. Попробую сформулировать...
Знаешь, Михаэль смеется и спрашивает: ты по-русски всегда так заковыристо выражаешься? Он-то
думал, ты такой немногословный, застенчивый юноша...
- Конечно немногословный, ежели по-аглицки, с моим-то словарным запасом! Зато мимика и
жестикуляция у меня были, смею думать, на высоте... Пусть лучше на вопрос отвечает. Поржать надо
мной дело приятное, понимаю, но ведь всегда успеется.
Снова пауза. Лицо Варино становится совсем уж серьезным.
- Михаэль спрашивает: "А кто ты, собственно, такой, чтобы иметь в себе какой-то
нравственный закон?" - наконец докладывает она. - С чего ты взял, будто от тебя что-то зависит?
Что можешь кого-то щадить или, напротив, губить? Нужно быть последним болваном, чтобы
полагать, будто сам выбираешь жертву. Судьба столкнула вас на дороге - зачем она это сделала?
Ясно зачем: чтобы случилось то, что должно случиться. Ты - накх, вот и делай свое дело, не майся
дурью. Если кому-то суждено утратить единственный драгоценный дар еще при жизни, он утратит
его, рано или поздно, так или иначе. В любом случае ты - не тот, кто принимает решения. Ты -
просто инструмент. Пиле, которая страдает от необходимости пилить дерево, место в сказках
Андерсена. А у нас не сказка, у нас жизнь... Ты только имей в виду, пожалуйста, это все я не от себя
говорю, я - просто переводчик.
- Я помню, - улыбаюсь ей сочувственно. - Досталось тебе сегодня от нас, да? Бедный
ребенок... Скажи ему вот что: судьба - это хорошо; быть инструментом судьбы - это мы понимаем,
да. Вопрос иной: зачем судьба устроила эту катавасию с индийской старухой, практически у меня на
глазах? Зачем она вынудила Юрку пересказать мне - не кому-то, именно мне! - все эти
откровения? Пила судьбы смиренно интересуется, как быть, если орудующий ею дровосек явно не в
себе и пытается использовать ее - ну, скажем, как музыкальный инструмент? Или, хуже того, в
качестве опоры для саженца? Что тогда делать пиле?
- Он говорит: "Главное не ржаветь, остальное как-нибудь образуется", - Варя невольно
улыбается. - Просит тебя не преувеличивать. Судьба устроила все это с понятной целью: для тебя
пришло время узнать, как на самом деле обстоят дела. Вернее, для нас обоих пришло время это
узнать, если уж ты меня припахал переводить... Значит, такая у нас судьба: не быть слепыми
котятами. Михаэль говорит: тут как раз нет проблем, все яснее ясного.
"Нет проблем", значит.
Ага.
Я понемногу зверею от этой телефонной проповеди, но стараюсь держать себя в руках. Слушать
надо пока - если уж взбрело в голову советоваться. А звереть будем потом. Или даже не будем.
Забью на все, забуду, плюну - и точка. Но это удовольствие тоже отложим на потом. Если уж решил
что-то забыть, надо сперва это запомнить, а то и забывать будет нечего, и даже забивать не на что
будет, эх!
- Значит, - уточняю, - следует считать, что все в порядке? Ну-ну...
- Михаэль спрашивает: тебе, что, жалко всех этих людей? До сих пор - жалко?
"Жалко"?! Ну уж нет. Как, интересно, он это себе представляет?..
- Боюсь, у нас может выйти терминологическая путаница, - говорю. - Варенька, ты прости,
пожалуйста, я тебя еще немного помучаю. Так вот, что касается жалости... "Жалость", как я ее
понимаю, это чувство, направленное извне и, как бы это поточнее сформулировать, - "свысока", что
ли... Жалеть - это значит наблюдать снисходительно, со стороны чужое копошение, полагать
собственное положение куда более завидным, а себя, соответственно, более удачным экземпляром.
Жалость при этом вполне может подвинуть человека на благородный или, по крайней мере, просто
полезный поступок, но чести она никому не делает. Так вот, ничего похожего я к людям давно уже не
испытываю. Потому хотя бы, что знаю Великую, блин, Тайну Бытия: все, как ни странно, умирают.
Абсолютно все, без исключения, причем сравнительно скоропостижно. Полагать себя "более
удачным экземпляром", чем кто бы то ни было, при таком раскладе - глупость, мягко говоря. Вот
если бы среди нас затесался какой-нибудь бессмертный простак, он бы, пожалуй, мог позволить себе
жалость... Ты успеваешь переводить? Здорово, спасибо. Без тебя я бы и четверти всего этого
объяснить не смог... Так вот, чувство, которое я порой испытываю к людям, чьи дела идут, на мой
взгляд, скверно, следует называть не "жалостью", а "сопереживанием". Сопереживание, в отличие от
жалости, всегда внутри. Чтобы испытывать его, требуется способность оказаться в чужой шкуре - у
меня она, как нетрудно догадаться, имеется - и уже оттуда собственными глазами оглядеть
ближайшие окрестности и дальние пригороды чужой души. Не содрогаясь, но и не умиляясь,
сохраняя спокойствие, как наедине с собой, перед зеркалом. Оттуда, изнутри, действительно очень
просто понять всякого человека... Дурацкая, кстати, общеизвестная формула: "понять - значит
простить", поскольку настоящее, глубинное понимание наглядно показывает, что прощать,
собственно, нечего.
Поневоле запинаюсь, захлебнувшись словами. Интересно, откуда столько ораторской страсти в
полчаса назад всего проснувшемся органическом существе?
- Михаэль просит, чтобы ты продолжал, - Варя осторожно прикасается к моему плечу, очень
осторожно, словно боится, что укушу. - Ему очень интересно. Он говорит, возразить пока нечего. И
не понимает, откуда у человека, который так рассуждает, взялись какие-то дурацкие нравственные
проблемы, в духе романтических театральных пьес... Прости и не забывай: это
...Закладка в соц.сетях
