Жанр: Фантастика
Многоярусный мир 1-7.
...диспетчер Время при деле,
Экспресс "Солнце" знай себе шпарит
К станции под названием Новая,
Взрывает, сжигает, испепеляет,
Усеет Плутон осколками Марса,
Ледник отдаст мой застывший труп,
Ледник, как и все кругом, загорится,
Застывший труп снова вспыхнет огнем.
Праведный огонь не загасишь.
Гори, гори, гори, гори!
Здесь было сказано все, однако не совсем все.
Вот почему кино, живопись и рок - особенно рок - иногда лучше слов.
Они высказывают то, чего нельзя высказать. Лучше, чем слова.
Улица вокруг Джима на миг заколебалась. Стала мерцающей и зыбкой, как мираж в
пустыне. Потом остыла и сделалась опять незыблемой. Корнплантер-стрит стала такой же
прочной, как пару секунд назад. И такой же убогой. В семи кварталах от Джима над
крышами маячили черные гигантские трубы и верхние этажи сталепрокатного завода
Хелсгетса. Гиганты были мертвы, ведь из них не валил больше черный вонючий дым. Джим
помнил их живыми, хотя это было давным-давно, точно в прошлом веке.
Дешевая заграничная сталь задушила металлургию района. С той поры - так казалось
Джиму - и начались несчастья его родителей, а стало быть, и его несчастья. Плавильные
печи, извергая на город грязь и отраву, извергали также и благосостояние. А вместе с чистым
воздухом пришли бедность, отчаяние, ярость и насилие. Хотя горожане могли теперь
рассмотреть дом в двух кварталах от себя, своего будущего они разглядеть не могли и как
будто не очень к этому стремились.
Эта улица и весь город были настоящей "Улицей Отчаяния", о которой поет Боб
Дилан.
Джим вез по растрескавшемуся тротуару свои грязные, потертые ботинки. Он шел
мимо двухэтажных бунгало, построенных сразу после войны. Перед некоторыми из них
были палисадники; заборчики кое-где были выкрашены белой краской и не так давно
подправлены. Внутри загородок были кое-где красивые газоны. А там, где травы было мало
или вовсе не было, стояли на кирпичах старые машины или разобранные мотоциклы.
Утреннее солнце сияло на безоблачном синем небе. Но Джиму давно уже казалось, что
свет в Бельмонт-Сити не такой, как везде. Здесь он был особенно резким и в то же время
точно песок. Как может солнечный свет в чистой атмосфере напоминать песок? А вот поди ж
ты. Джим не помнил, с каких пор ему стало так казаться. Вроде бы с тех, как у него начали
расти волосы на лобке. Бздынь! И вот Он, необоримый Он. Бздынь! Он встает и раздувается,
как рассерженная кобра, ни с того ни с сего - был бы хоть малейший намек на секс. Что
угодно - фильмы, фото, реклама, шальные мысли, возникающие в уме образы - пробуждает
Его к жизни, точно колдунья при помощи волшебной палочки. Бздынь! А вот и Он, хочешь
красней, хочешь - нет.
Тогда-то дневной свет в Бельмонт-Сити и стал резким и песчаным.
Или нет?
А может, это началось, когда Джима посетило первое "видение". Или когда на нем
впервые появились "стигматы" "Психопатическая реакция, при которой у фанатично
верующих появляются раны на тех же местах, что у распятого Христа. (Примеч. пер.)"
За полквартала впереди по Корнплантер-стрит Джим увидел своего закадычного
дружка, Сэма Вайзака (Ветряка). Сэм стоял у белого штакетника в своем палисаднике. Джим
прибавил шагу. Только дед, Рагнар Гримсон, норвежский моряк и механик по локомотивам,
да Сэм Вайзак любили Джима по-настоящему. Все они были точно камертоны, настроенные
в унисон. Но дед уже пять лет как умер (может, это тогда свет стал резким и песчаным), и
теперь только Джим и Сэм звучали на одинаковой частоте.
Сэм был ростом шесть футов и очень тощий. Его худая и заостренная физия могла бы
послужить моделью для Койота из мультика "Догонялки". У Сэма был в точности такой же
голодный и отчаявшийся вид, но в близко посаженных, темнокарих глазах не наблюдалось,
как у Койота, неугасимой искорки надежды. Блестящие черные волосы стояли на голове
шапкой, почти как "африканское солнце".
- Какие люди! - закричал Сэм, завидев Джима. Голос у него был пронзительный и
плаксивый. Он проделал танцевальную дорожку, сопроводив ее пением первых шести строк
из одного стихотворения Джима. Джим считал, что стих хороший, но "Хот Вотер Эскимос"
отвергли его как "не совсем рок". Первая строчка в нем - это фраза, которую сибирские
шаманы произносят во время магических обрядов, слова, превращающие хаотические
силовые линии в могущественные орудия добра или зла.
Целиком песня звучала так:
АТА МАТУМА M'MATA!
Ты в проблемах, как в дерьме?
Зови сибирского шамана.
Он гарантирует результат,
Он поет, как пел в каменном веке:
АТА МАТУМА M'MATA!
Нужны магические предметы,
У Неймана Маркуса их не купишь.
Перо ангела, зуб Дракулы,
Малярия белого мишки,
Сдержанное слово политикана,
Вопль капитана Крюка у писсуара,
Сера из уха доктора Спока,
Зрительский рейтинг феи Динь-Динь,
"Капитан и фея Динь-Динь - персонажи сказки Дж Барри "Питер Пэн" Доктор Спок -
персонаж популярного научно-фантастического телесериала "Звездный путь" (Примеч.
ред.)"
Сок томатный с резусом минус,
Джека-Потрошителя нежные чувства,
Игольное ушко, где богач застрянет,
Пупки наших предков Адама и Евы,
Виза со штампом самого Сатаны.
Смешай все это, как Бетти Крокер,
Кипящее варево остуди.
Когда остынет и взвоет в голос,
Выпей его, выпей его!
АТА МАТУМА M'MATA!
- Не помогает заклинание, Сэм, - сказал Джим. - Я в полном провале. И злой, как
собака, прямо фитиль в заднице.
Миссис Вайзак смотрела на него в окно. Она была большая, с грудями, как у
Матушки-Земли - настоящая могучая Мать. Это она заправляла всем в семье, не то что мать
Джима. Мистер Вайзак, и сам не слабак, был тенью своей жены. Она повернется - и он
повернется. Она скажет - он кивнет.
Миссис Вайзак глядела как-то странно. Может, она хотела бы, чтобы Джим тоже был
ее сыном? Ее бы воля - она бы завела по меньшей мере шестерых, целый род, плодоносила
бы, как дерево. Но после первого же ребенка, Сэма, ей удалили матку. Мистер Вайзак,
будучи в безжалостном настроении, что случалось с ним часто, говорил, что Сэм отравил ей
утробу.
А может, она так странно смотрит, потому что думает, что у Сэма друг со
странностями? Не всякая мать захочет, чтобы с ее сыном водился мальчик, у которого
бывали какие-то видения и появлялись стигматы.
Мать Джима - дело другое. Сначала ей думалось, что Джим - новый святой Франциск,
из-за нездешних вещей, которые он видел, и его необъяснимых кровотечений. Но когда
Джим подрос, она перестала мечтать о его канонизации. Теперь она спрашивала себя, уж не
совокупилась ли она с дьяволом во сне и не от этого ли родился Джим. Вслух она об этом
никогда не говорила, зато отец говорил. И Джим был уверен, что отец повторяет ее слова.
Правда, папаша и сам мог выдумать. Если он мучил сына не весь день напролет, так только
потому, что у него были другие дела. Например, выпивка и игра.
Джим помахал миссис Вайзак рукой. Она отпрянула, словно испугалась, но тут же
вернулась к окну и помахала в ответ. Поскольку она никого не боится - вот бы и его мать
была такой, - то, наверное, думала о нем что-нибудь плохое.И ей стало стыдно. Или он
слишком чувствительный и слишком много о себе понимает? Так говорили ему и отец, и
куратор в школе.
Джим и Сэм пошли своей дорогой. Сэм мотнул головой, и его афрошевелюра
качнулась, словно плюмаж на шлеме троянского воина.
- Ну? - проныл он Джиму в ухо.
- Чего ну?
- Господи Иисусе, ты говоришь, что в полном провале, и мы целый квартал прошли, а
от тебя ни слова! Чего стряслось-то? Все та же история? Ты и твой старик?
- Угу. Извини. Я задумался, ушел в себя. Как-нибудь уйду и не вернусь. А зачем? Вот
тебе моя жалкая и печальная повесть.
Сэм слушал его, вставляя временами только: "Офонареть, парень!
Офонареть!" Когда Джим закончил, Сэм сказал:
- Вот гадство, да? Ну что тут сделаешь? Да ничего - таков закон предков. Погоди, вот
будет тебе восемнадцать, тогда сможешь послать своего старика к такой-то матери.
- Если мы до того не поубиваем друг друга.
- Ага. Конец фильма! Продолжения не последует. Злишься? Слушай, мы с мамашей
утром поругались, прямо как ты с отцом. Только у матери тема одна - музыка. "Я работала
так, что задница отваливалась, - говорит она, - ради того, чтобы ты мог учиться музыке, и
теперь ты умеешь играть на фортепиано и на гитаре. Но я не для того втыкалась
продавщицей в бакалейном, сидела с детьми и Бог знает чем еще занималась, каждый пенни
считала, чтоб ты стал рок-музыкантом. А теперь еще вырядишься, как панк, будешь точно
пьяный головорез-краснокожий и опозоришь меня с отцом, наших друзей и отца
Кохановского! Святители небесные, дева Мария, помогите мне! Я-то хотела, чтобы ты играл
классику, Шопена и Моцарта, чтобы я могла тобой гордиться! Погляди на себя!" Ну и
прочее. Все то же дерьмо. Я и ляпнул то, чего не следовало - но у меня уж тогда прямо в
глазах помутилось.
Сэм описал несколько кругов обеими руками, в одной из которых был мешочек с
завтраком. Ветряк заработал.
- "Задница, говоришь, отваливалась? - говорю я ей. - А это что, верблюд?" - И
показываю на ее мощную казенную часть. Прости мне, Боже, я ведь люблю мать, хоть она и
проедает мне плешь. В общем, пришлось спасаться бегством. Она швыряла в меня посуду и
гонялась за мной с метлой. Я пронесся по всему дому и вылетел на задний двор, а она знай
вопит, а старик ржет как сумасшедший, прямо по полу катается - рад, что досталось еще
кому-то, кроме него.
Джима обидело, что Сэма не очень трогают его проблемы с отцом. А Джим-то ему
открылся, ища всем существом поддержки, понимания и совета. Вот тебе и друг, ближе
которого нет. Игнорирует абсолютно не терпящий отлагательства кризис своего друга и
говорит о собственных трудностях - Джим и так о них слышит слишком часто.
ГЛАВА 6
Они свернули с Корнплантер-стрит на Питтс-авеню. По ней еще шесть кварталов до
Бельмонтской Центральной средней школы. Мимо них проносились машины со
школьниками. Никто из машин не помахал двум пешеходам и не окликнул их, хотя все их
знали. Джим чувствовал себя отверженным, прокаженным, хотя единственная его кожная
болезнь - это прыщи. От этого его настроение сделалось еще чернее, его гнев еще краснее.
Иисусе Христе! Эти снобы не имеют никакого права смотреть на него сверху вниз из-за
того, что у него отец безработный, что Гримсоны нищие и живут в непрестижном рабочем
районе. Они, у кого есть машины, сами не больно-то богатые, кроме Шейлы Хелсгетс, да и у
ее семьи дела не очень-то хороши. Закрытие стальных заводов подкосило и ее отца. Он,
наверно, сейчас стоит не больше какого-нибудь миллиона, да и то в недвижимости и акциях,
которые упали в цене. Джим, по крайней мере, так слышал.
Сэм не имел понятия, как безумно и безнадежно влюблен Джим. Джим скрывал кое-что
от своего кореша - не хотел, чтобы над ним смеялись. Например, свою страсть к Шейле
Хелсгетс, или то, что он вперемежку с рок-текстами пишет "настоящие" стихи, или что он
много читает и словарь у него гораздо богаче, чем у Сэма и других ребят из их компании,
хотя он не всегда знает точно значение того или иного слова.
-...сигаретку? - спросил Сэм.
- А, что?
- Господи Боже! Очнись! В космосе ты, что ли? Вернись на грешную землю. Я
спрашиваю - хочешь забить гвоздок себе в гроб?
Сэм держал в немытой руке с грязными ногтями два "кэмела" без фильтра. Джиму
следовало быть благодарным - у него не было денег, чтобы купить целую пачку. Но ему
почему-то не хотелось курить.
- Да ну ее! А допинга, случайно, нет?
Сэм сунул одну сигарету в угол рта, другую спрятал в карман своей черной рубашки и
полез в наружный карман синего пиджака. Оттуда он извлек три капсулы.
- На. "Черные красотки". На воздушном шаре до луны с гарантией.
Только осторожней при посадке.
- Спасибо. Одну возьму. Будет за мной.
- С тебя теперь семь долларов причитается, - сказал Сэм и тут же добавил: - Это я
просто бабки подбиваю. Не к спеху. Ты знаешь, у меня тебе кредит всегда открыт. И
сигареты я тоже в счет не включаю. Когда у тебя будут, ты меня выручишь. Ты сам
говоришь, что мы Дамон и Пифий, или как их там звать.
Джим положил капсулку в рот и проглотил всухую, собрав во рту побольше слюны.
Бифетамин сработал быстрее, чем обычно. Ап - и там, где была усталая кровь, как
говорится в рекламе, потекла река расплавленного золота. Она прошла по его венам, не
говоря уж об артериях, и каждая молекула норовила обогнать других, чтобы попасть сначала
к сердцу Джима,а потом выйти на очередной головокружительный виток. Резкий песчаный
свет стал мягким и густым.
Сэм тоже сунул "черную красотку" в рот и тут же закурил. Он глубоко затянулся,
выдохнул дым и догнал Джима. Джим смотрел по сторонам, точно первый раз видел все это.
Он видел верхушку школы над убогими домишками (Питтс-авеню - тоже трущоба будь
здоров). Дальше, к северо-востоку, стоит трехэтажное здание из бурого кирпича с
тосканскими колоннами - Веллингтоновская больница. На юго-востоке торчит шпиль св.
Стефана, это самая середка венгерского квартала. Его мать всегда проходит мимо св.
Гробиана, ирландской церкви, и ходит к св. Стефану, хотя это лишняя миля пути.
Если оглянуться на север, там виден купол муниципалитета. Вот где работа кипит - и
по большей части грязная, если верить запойному дядьке Сэма Вайзака, судье.
Питтс-авеню идет строго на север и кончается у подножия Золотого Холма. Там, в
поднебесье, расположены дома королей и королев Бельмонт-Сити. Они там потягивают свои
мартини, считают свои денежки и глядят сверху вниз на быдло, на пролетариат, на соль
земли, на тех, что наследуют - не капиталы, а землю, сырую землицу.
Отец Джима особенно зол на обитателей Золотого Холма за то, что там работает его
жена. Она занята неполный день, и богачи не Бог весть сколько платят (жмоты несчастные!),
но лучше такой заработок, чем никакого. Ева Наги-Гримсон работает в одной маленькой
фирме и ходит убираться по понедельникам, средам и пятницам.Чеки Эрика по безработице
давно перестали поступать. Он нехотя подал на пособие по бедности и получает его. Он
принадлежит к поколению, которое считает позорным жить на пособие. Он считает также,
что жена не должна работать. Это унижает мужа. Он потерпел крушение как мужчина и
добытчик.
Джим мог понять, почему его отец корчится от стыда, отчаяния и обманутых надежд.
Но зачем ему обязательно надо вымещать это на жене и сыне? Может, он думает, что им
нравится мерзость, в которой они живут? Разве они виноваты во всем плохом, что случилось
с ними в жизни?
Так почему отец тратит горькие деньги, которые зарабатывает его жена, на выпивку?
Почему бы ему не сняться с якоря, не бросить свой обреченный дом, не увезти семью хоть в
Калифорнию или еще куда-нибудь, где он мог бы получить работу? Правда, тогда ему
пришлось бы пойти против жены. Она мирилась со всем, что он делает, какие бы пакости он
ни творил, никогда не жаловалась и не спорила. Только однажды, когда он предложил уехать
из Бельмонт-Сити, она твердо заявила, что не послушается его.Что никуда не уедет от клана
Наги и своих друзей.
"Господи Иисусе! - закричал тогда Эрик. - Если ты дружишь с венгром, тебе и врагов
не надо!"
Джим и Сэм были уже в двух кварталах от Центральной школы, огромного старого
трехэтажного здания из красного кирпича. По крайней мере, думал Джим, это мое тело в
двух кварталах от нее. А где же дух-то? Везде. Надо его словить.
День, в котором ты живешь, - это настоящее. Но прошлое постоянно с тобой. Оно
запускает свой острый ноготь в ткань твоего мозга, отковыривает кусочек, нажимает на нерв,
чтобы напомнить тебе, что основа жизни - это боль, а потом ощупывает все твое тело:
трогает член, делает тебе проктологический осмотр, лапает твое обнаженное сердце,
заставляя его биться, как крылышки колибри, завязывает твои внутренности морским узлом,
блюет горячей кислотой тебе в желудок, взбивает кошмары веничком старого Морфея,
древнегреческого бога сна.
Хорошее название для стиха: "Мертвая рука прошлого". Хотя нет. Это штамп, пускай
даже большинство рок-авторов штампами не гнушается. Прошлое все-таки - не мертвая
рука. Ты носишь его с собой, как нечто живое, как ленточного червя какого-нибудь. Или как
хайнлайновского слизняка "См. роман Р.Хайнлайна "Кукловоды". (Примеч. ред.)" с Титана,
с ледяной луны Сатурна, паразита, который впускает щупальца тебе в спину и высасывает из
тебя жизнь и мозги. Или как лихорадку, от которой никакие пилюли не помогают - жар
пройдет, только когда ты загнешься, а тогда уж и пилюли не нужны.
-...искали на сегодня халтурку, да дохлый номер, - говорил Сэм. - Как-то в субботу нас
пригласили в "Уистлдик Таверн" на Муншайн-ридж, но там территория деревенских,
красношеих, и пришлось нам играть этот жуткий кантри-вестерн. Лучше б отказались. В
общем, сегодня ни фига не светит, и чаша терпения моего переполнилась. В Хэллоуин надо
балдеть. Помнишь, как мы перевернули сортир старого Думского, когда нам было
пятнадцать? А может, четырнадцать. Ну, помнишь, как Думский выскочил из дома, орал и
палил из дробовика? Эх, и драпали же мы!
- Хорошее дело, - сказал Джим. - Я могу позвонить на работу и сказать, что болею. А
выгонят, так и черт с ними.
Перед тем как присоединиться ко всей компании, Сэм сунул Джиму квадратик жвачки.
- На. А то от тебя такой дух, что Кинг Конга свалит.
- Спасибо. Это, наверно, польская колбаса, уж больно в ней чесноку много. Да и
желудок у меня не в порядке.
Их поджидали трое парней. Хаким Диллард, План, коренастый чернокожий малый,
страдающий хронической желтухой. Боб Пеллегрино, Птичкина Кака, здоровый, с черными
усами, как у моржа, и одним стеклянным глазом. Стив Ларсен, Козел. Все обменялись
рукопожатием, и Джим отметил, что на сто процентов естественно это делает только План.
Козел принес самокрутку с марихуаной, и все по очереди потянули из нее, следя за главным
входом: не покажется ли директор, Джесс Бозмен (Железные Штаны) или кто-то из
стукачей-учителей.
- Эй, слыхали, что сделал "Кисс" в номере пеорийского отеля?
- Меняю допинг на тормоз.
- Говорят, Мик Джаггер подцепил триппер от жены мэра.
- А старик говорит: "Только выстриги этот гребень на башке, я тебе яйца отрежу".
- Думаешь, Лам закатит сегодня контрольную?
- А я себе думаю: да пошел ты в задницу со своим равноберденым треугольником.
Дайте определение - как же, я выговорить-то это слово не могу. Но виду не подяю. Мистер
Словацкий, говорю, в геометрии я не Копенгаген. Это для республиканцев, а мои все сроду
за демократов голосуют.
-...и послали опять к Железным Штанам. А его и нет в кабинете.
Секретаршу, поди, трахал в копировальной.
- А он и говорит: "Ну пускай ты длинный, пускай ты черный, но чего ж ты
пучеглазый-то такой?"
- Не будь ты моим сраным корешом, врезал бы я тебе за расистские анекдоты. Вот я
тебе расскажу про белую бабу - ей мышка залезла в одно место, она и пошла к черному
доктору. А он говорит...
Усиленно треща языками, хихикая, хлопая друг друга по задам, боксируя с тенью,
компания ввалилась в вестибюль. Джим молчал, отделываясь односложным бурчанием или
через силу усмехаясь."Черная красотка" не действовала, как ей положено. Тот, кто продал ее
Сэму, наверно, надул его.Там, наверно, бифетамина всего ничего, а остальное аспирин или
что-то вроде.
На пути к своему шкафчику он увидел Шейлу Хелсгетс. Она стояла, прислонившись к
стене, улыбалась и говорила с Робертом Бейсингом (Тараном), очень высоким и очень
красивым блондином, первым нападающим Центральной, капитаном футбольной и
риторической команд. Человек с большой буквы. Денег полно, водит "мерседес-бенц",
живет на Золотом Холме. Средний балл - "А". Чистое загорелое лицо. Он, понятно, клеится
к Шейле. Но надежные источники сообщают, что он ей пудрит мозги. Его даже видели в
ночном клубе в соседнем городе, Уоррене, с Энджи Кэлорик, Минетчицей.
Джим посмотрел, как он гладит Шейлу по выпуклому задку, и его потянуло блевать.
Он изо всех сил хлопнул дверью шкафчика. Шейла отвела взгляд от Бейсинга и
посмотрела на него. Ее улыбка исчезла. Потом она обернулась к Победителю и заулыбалась
снова.
Шейла, бэби, ты думаешь, он сам Иисус Христос? Хотел бы я распять его,
предпочтительно ржавыми гвоздями, и забил бы я их не только в руки да ноги. Да что толку.
Все равно бы она смотрела на меня, как на прокаженного. "Нечист он! Нечист!"
Джим тихо напевал себе под нос, идя через холл к биологическому кабинету N201 .Это
было его собственное произведение "Смотрю на тебя снизу вверх".
Посылай мне
Зуд, цингу, прыщи и блох,
Брюхо мне набей бобами -
Газ тебе же вдарит в нос.
Раздави меня - будет лепешка,
Выжми досуха - будет шелуха.
Где уж нам уж, класс не тот!
Небо-молот долбит в темя,
Перхоть сыплется с башки.
К ногтю, к ногтю, к ногтю, к ногтю.
Льются камни и свинец.
Черви, мошки, мертвецы,
Бог и дьявол, миссис Гранди -
Всякий смотрит свысока,
Я в земном ядре и глубже.
Всякий путь отсюда-вверх.
Правда, что ли? Я не верю.
По мне, все дороги - вниз.
Растерзай меня презреньем,
Душу в клочья изорви.
Над клочками зажги свечку
И обедню отслужи.
Посылай мне
Зуд, цингу, прыщи и блох.
Он вошел вслед за Бобом и Сэмом в большую классную комнату и сел в углу заднего
ряда вместе с другими недотепами. Тут, как всегда, громко трепались, подначивали друг
дружку, пускали бумажные самолетики и плевались жеваными шариками. Потом, точно нож
гильотины, упала тишина, и все замерли - это вошел пожилой, но малопочтенный мистер
Льюис Ханкс (Святоша). Мрачный, сварливый и религиозный до омерзения - таков был
мистер Ханкс. Добавьте к этому, что он был сторонником библейской теории создания мира,
а закон обязывал его преподавать эволюцию, хотя она и называлась скромно "развитием" - и
получится озлобленный и несчастный седовласый старец.
Ханкс произвел перекличку с таким видом, точно зачитывал список душ в судный день.
Произнося очередную фамилию, он взглядывал на ее носителя из-под очень толстых очков.
Он делал гримасу, называя школьника, которого не любил, и слегка улыбался, называя того,
кому не грозит попасть в ад для двоечников. Улыбнулся он ровным счетом три раза.
Поручив одному из фаворитов отнести список отсутствующих в кабинет директора,
Ханкс начал свою лекцию. Она продолжала предыдущую, и ее темой была система
размножения лягушки. Джим сначала старался слушать и записывать; потому что его это
интересовало. Но у него болел желудок и голова тоже. К тому же у Ханкса был бубнящий и в
то же время скрипучий голос. Джиму казалось, что он едет в запряженной волами телеге с
немазаным колесом по плоской безлесной равнине. Вид нагонял на него дрему, но скрип
колеса не давал уснуть.
Сэм Вайзак, сидящий рядом, нагнулся к Джиму и шепнул:
- Сейчас засну. Слабо сказать ему, что он лажу гонит? А то помереть можно со скуки.
- Возьми да скажи сам, - шепнул в ответ Джим.
- Да я же в этом ни фига не смыслю и смыслить не хочу. Это ты у нас эксперт. Давай
начинай. Старине Сэму охота поглядеть фейерверк. Уважь!
Внезапная тишина насторожила Джима. Он выпрямился и посмотрел на мистера
Ханкса. Старикан жег его взглядом, и все поворачивали головы к Джиму и Сэму. Сердце у
Джима понеслось вперед, как белка в колесе. Оно бежало и бежало, только чтобы остаться на
прежнем месте, и топот его ног по металлу звучал, как барабанная дробь.
- Ну все, началось!
- Итак, мистер Гримсон, мистер Вайзак, - проскрипел Ханкс, - поделитесь, с нами
своими соображениями по данному предмету.
- Мы ничего не говорили, - сказал Джим таким же скрипучим голосом. Он злился, что
его засекли, и злился на себя за то, что боится выступить против Ханкса. Старикан точно
сделает из него дурака.
- Ничего, мистер Гримсон? Ничего? Значит, вы отвлекли меня и весь класс лишь ради
того, чтобы произвести бессмысленные звуки? А возможно, вы просто подражали обезьянам,
от которых, по вашему мнению, вы произошли? Вы имитировали обезьян, это так?
Сердце Джима забилось еще сильнее, и желудок подскочил и снова ухнул вниз,
переливая кислоту из конца в конец. Но Джим, стараясь не подавать виду, встал. Он
постарался также овладеть голосом.
- Нет, - сказал он и прочистил внезапно сжавшееся горло. - Нет, мы не подражали
обезьяньему языку. Мы...
- Обезьяний язык? У обезьян нет никакого языка!
- Ну, я хотел сказать - обезьяньим сигналам.
- Уу-оо! - прошептал Сэм, корчась от беззвучного смеха.
- Когда ваш обезьяноподобный сотоварищ оправится от своего припадка, можете
продолжать, - сказал Ханкс. Он глядел на них сквозь толстые очки так, будто очки -
телескоп, а он астроном и только что открыл какой-то жалкий астероид, которому нечего
делать в этой точке пространства.
Сэм перестал трястись и закусил губы, чтобы не прыснуть вслух. Джим снова
прочистил горло.
- У меня... у меня возникли кое-какие мысли по поводу того, что вы сейчас сказали - о
развитии, то есть о возникновении, жизни в первичном растворе и о статическом... то есть о
статистическом неправдоподобии этого. Но мне нужно еще подумать, прежде чем сказать
что-нибудь. Сейчас я хотел бы сказать про то, о чем вы говорили на прошлой неделе.
Помните? Вы, то есть мы, говорили, почему, например, человеческие и собачьи зародыши
так похожи. На ранних стадиях развития, во всяком случае. Вы объясняли, в свете теории
развития, почему у человеческих эмбрионов имеются хвосты. Сами вы, очевидно, в эту
теорию не верите. Потом вы пытались объяснить, почему, если Создатель сотворил все
живые существа всего за пару дней... вы пытались объяснить, почему тогда у всех самцов
имеются соски, хотя они в них и не нуждаются... и почему у нелетающих насекомых есть
крылья.
В горле у него пересохло. Ханкс ухмыльнулся как нельзя более подло.
Все смотрели на него, Джима. Кто-то хихикнул, когда он упомянул о сосках.
- И почему у змей имеются рудиментальные... рудиментарные... конечности, хотя они
им не требуются так же, как самцам соски, а нелетающим насекомым - крылья. Не было бы
ни этих сосков, ни конечностей, ни крыльев, если бы все были созданы в один день. А вы
сказал
...Поділитися у соцмережах
