Жанр: Фантастика
Многоярусный мир 1-7.
...рапии они начинают избавляться от плохих черт своего
героя, но хорошие сохраняют.
Это похоже на то, как змея сбрасывает кожу.
Бесконтрольные галлюцинации, нежелательные эмоциональные факторы, которые
привели его или ее сюда, постепенно сменяются контролируемыми галлюцинациями. То есть
теми, которые пациент принимает на себя, когда становится, в определенном смысле,
персонажем серии Фармера. Содержание терапии далеко не исчерпывается этим, но это ты
поймешь лишь со временем. Пока все ясно?
- Пока да, - сказал Джим. - Неужто это правда срабатывает?
- Коэффициент неудач феноменально низок. В твоем случае, хотя ты серию и читал,
тебе придется перечитать ее. "Многоярусный мир" станет твоей Библией, ключом к твоему
здоровью, если ты поработаешь над ним как следует.
Джим помолчал. Он вспоминал серию и думал над тем, какого героя - некоторые из
них были совсем уж злобные - ему выбрать. Кем стать, как говорит доктор. В основе серии
лежала мысль, что когда-то, много тысяч лет назад, существовала только одна вселенная. И
только на одной планете в этой вселенной существовала жизнь. В конечном итоге эволюции
там появился вид, напоминающий людей. И этот вид достиг знания, неизмеримо более
высокого, чем все достигнутое на Земле. Благодаря своим знаниям люди той планеты
получили возможность создавать искусственные карманные вселенные.
Такими учеными и могущественными были эти существа, что могли приспосабливать
законы физики к каждой отдельной искусственной вселенной. Например, ускорение
свободного падения могло отличаться от величины, существовавшей в первоначальном
мире.Или, скажем, карманный мир мог состоять из единственного солнца и единственной
планеты.
Взять Многоярусный мир.
Это была планета размером с Землю, сделанная в форме ступенчатой Вавилонской
башни. Крошечное солнце и крошечная луна вращались вокруг нее.
В другой вселенной планета - тоже единственная - вела себя, как пластмасса в
лавалитовой колбе. Ее форма все время менялась. Горы росли и рушились на глазах. Русла
рек прокладывались за несколько дней, а потом исчезали. Моря наполнялись и высыхали. От
планеты отрывались куски - точно как от термопласта в жидкости лавалитовой колбы - и
кружили вокруг нее, меняя форму, а затем медленно сливались опять с основной массой.
Многие властители, как стали называть себя эти люди, покинули старый мир и поселились в
искусственных карманных вселенных, которые сами сотворили.Потом война сделала старую
планету непригодной для жизни и уничтожила всех, кто оставался там. Спаслись только
властители, обитавшие в карманных мирах.
Прошли тысячелетия, и властители, жившие в мирах, уже существовавших во время
войны, создали новые искусственные вселенные. И заселили их существами, которых
производили в своих лабораториях. На этих планетах, помимо властителей, жили другие
виды людей; все эти низшие разновидности создавались в лабораториях, хотя моделями
служили сами властители.
В эти карманные миры можно было попасть через "врата". Это были проходы, меж
измерениями, снабженные различными видами кодов. Пришло время, и властители вступили
в эпоху упадка, утратив знание, позволявшее создавать новые вселенные. Сыновьям и
дочерям властителей нужны были свои миры, а возможности создать их больше не было.
Тогда, что было неизбежно, между ними началась борьба за власть над тем ограниченным
числом миров, что уже существовали.
К началу романа "Создатель вселенных", в поздние 1960-е годы, многие властители
были убиты или лишены своих владений. Даже те, кто имел собственные вселенные,
стремились завоевать другие. Властители могли жить, не старея, сотни тысяч лет, что
сделало их в большинстве своем пресыщенными и обратило ко злу. Вторжение в другие
миры и убийство других властителей сделалось для них игрой покрупному.
Если они не могли творить, то могли уничтожать. Игра в "Крепости и драконы", столь
популярная среди молодежи, явно происходила из "Многоярусного мира". Врата, ловушки,
поставленные властителями в этих вратах, изобретательность, необходимая для того, чтобы
пройти, и опасные миры, в которых оказываешься, приняв неверное решение, - все в книгах
было точно как в игре. Джим удивлялся, почему фармеровскую серию не приспособили для
этой игры.
Еще больше его удивило, что серию стали использовать в психотерапии. Но вообще-то
придумано великолепно. Джима это привлекало куда больше, чем обычные виды лечения -
фрейдовский, юнговский психоанализ и прочие. Хотя Джим не слишком много знал о
различных психиатрических школах, они все равно ему не нравились.
Надписи со стенок туалета вспыхнули в его сознании.
"Стать психом - чем не кайф". "Лучше через край, чем за борт". "Шизофрению не
подцепишь на сиденье унитаза".
Доктор Порсена взглянул на свои настольные часы. Марионетка Времени, подумал
Джим. Доктора и адвокаты, точно поезда, движутся по ньютоновскому времени. Об
эйнштейновском они и понятия не имеют. Ни тебе побездельничать, ни потрепаться, послав
к черту относительность. Зато они успевают кое-что сделать.
Психиатр встал и сказал:
- К делу, Джим. Эксцельсиор! Все дальше и выше! Младшенький Вуниер выдаст тебе
книги. И ознакомит тебя с правилами нашего распорядка. Да минуют тебя стальные когти
Клоно, и да пребудет с тобою Сила. Увидимся позже.
Джим вышел из кабинета, уверившись, что доктор - определенно молоток. Сила,
говорит. Ну, это из "Звездных воин", каждый американский пацан это знает. А вот Клоно...
Многим ли известно, что Клоно - это божество, в которое верят космонавты: у него золотые
жабры, бронзовое брюхо, иридиевые кишки. Его именем клянутся космопроходцы в серии
Э.Э.Смита про Ленсмана.
Младшенького Вуниера Джим нашел на посту дневного дежурного около лифтов.
Младшенький Вуниер! Ничего себе имечко родители дали парню. Испортили ему всю
жизнь. Точно она и без того недостаточно испорчена. У восемнадцатилетнего парня волосы,
как у невесты Франкенштейна, спина, как у горбуна из "Собора Парижской богоматери",
ноги он волочит, как Игорь "Слуга доктора Франкенштейна из одноименного фильма
(Примеч. пер.)", а лицо как у Безобразной Герцогини из первой книги про Алису. Кроме
горба, его давит еще и пристрастие к наркотикам. Он сидел на амфетамине. Остается
надеяться, что его замели до того, как он сжег себе мозг.
А хуже всего то, что он все время пускает слюни. Надо же - а ведь Джим Гримсон,
считал себя самым разнесчастным человеком на свете!
Джим жалел беднягу, но выносить его не мог. Ну и кого же выбрал себе Младшенький
Вуниер ролевой моделью? Кикаху, красивого, сильного, ловкого и находчивого героя. Хотя
Джим полагал, что ему скорее следовало бы выбрать Теотормона. Это такой властитель,
которого собственный отец захватил в плен и в своей лаборатории жестоко превратил в
чудовище с рыбьими плавниками и уродливым, звериным лицом.
Вуниер сходил в кладовую и вынес Джиму пять книжек в бумажной обложке.
- Читай и плачь, - сказал он.
Джим сунул стопку книг под мышку. Спасут они его? Или только поманят, как манило
все остальное, а в результате - новый облом?
Вуниер отвел Джима в его комнату по пустому в этот час коридору. Все или в своих
комнатах, или в рекреации, или на индивидуальной и групповой терапии. В длинных
широких коридорах с белыми стенами и серым полом шаги их двоих отдавались эхом.
Джима пока что поместили в одноместную палату, маленькую и имеющую самый
больничный вид. Но даже крохотный стенной шкафчик, который там имелся, был слишком
емок. Вся одежда, которую имел Джим, была на нем, да и ту принесла ему мать, а ей дала
миссис Вайзак. Сэмовы вещи были тесноваты Джиму, и обувка позорная, "оксфорды" с
квадратными носками - Сэм надел бы такие только под страхом смерти, что его мать,
возможно, ему и посулила.
- Книги можешь положить сюда, - Вуниер показал на нишу в стене. - А теперь я
прочту тебе правила.
Он прислонился к стенке, поднес листок обеими руками к самому лицу и начал читать
вслух, брызгая слюной на бумагу.
Елки зеленые, подумал Джим. Чисто гейзер. Он сел на единственный стулдеревянный,
со съемным сиденьем. Сейчас бы сигарету. Зубы у него ныли, нервы были
натянуты, как телефонные провода, и настроение срочно нуждалось в починке. Вуниер все
бубнил, точно буддийский монах, выпевающий сутру о лотосе. Пациент обязан содержать
свою комнату в чистоте и порядке. Пациент обязан ежедневно принимать душ, следить за
чистотой ногтей и так далее. Телефоном можно пользоваться только на посту дневного
дежурного, и нельзя занимать его дольше четырех минут. Курить разрешается только в
холле. Писать на стенах запрещено. Пациенты, попавшиеся с непрописанными им
наркотиками, со спиртным или с телкой (как выразился Вуниер), выкидываются к чертовой
матери.
- А когда дрочишь, - добавил он, - не делай это в душе и вообще при людях.
- А перед зеркалом можно? - спросил Джим. - Это как - при людях или нет?
- Остряк-самоучка, - буркнул Вуниер. - Знай выполняй, что тут написано, и все будет
прекрасно.
Он доволок ноги до стены напротив и содрал с нее какой-то листок с печатным
текстом. Джим успел прочесть, прежде чем листок отправился в корзину:
НЕ БОЙСЯ ИСКУЛАПА.
Был там и рисунок.
- Какой-то умник лепит такое во всех комнатах, - сказал Вуниер. - Мы зовем его Алый
Буквовщик "Намек на роман классика американской литературы Натаниэля Готорна
(1804-1864) "Алая буква". (Примеч. ред.)". Задница у него будет алая, если попадется.
Теперь на стене остались только несколько изречений в рамочках, похожие на вырезки
из "Саттердей Ивнинг Пост", да календарь.
- А мантры? - спросил Джим. - Они висят во многих комнатах.
- Это нормально, это входит в терапию. Некоторым они нужны, чтобы проникнуть в
Многоярусный мир. - Вуниер помолчал и спросил: - Ты решил уже, кого выберешь?
Он явно напрашивался на разговор. Одиноко ему, наверно, бедняге. Но Джим не желал
жертвовать собой ради человека, с которым у него не было никакой охоты говорить.
- Нет, - сказал он, привстав, потом снова хлопнулся на стул и заглянул под кровать. -
А это что такое?
Вуниер раскрыл глаза и тоже хотел заглянуть под кровать, но передумал.
- Ты о чем?
- Там шевелится что-то. Я думал - это тень, но оно очень темное, чернее тени.
Наверно, если сунуть туда руку, она отмерзнет и уплывет в четвертое измерение. На
веретено похоже. С фут длиной. Вот - опять шевелится!
Вуниер стрельнул глазами в сторону кровати и уставился на Джима.
- Ну, мне пора, - сказал он. И с деланной небрежностью добавил: - Ты уж сам займи
своего гостя. - А потом убрался из комнаты очень быстро
Джим громко засмеялся, как только решил, что Вуниер его не услышит. То, что он
будто бы видел, Джим позаимствовал из романа Филипа Уайли - название он позабыл, - но
не знал, правда ли Вуниер поверил, что под кроватью что-то есть, или просто испугался, что
на Джима "накатило".
Через минуту, однако, настроение Джима сделалось какимто полосатым - и черным, и
красным. Точно фазы тока. Депрессия, перемежающаяся со злостью. Психологи говорят, что
депрессия - это злость, направленная против себя самого. Как же можно тогда за одну
минуту испытать обе эти напасти - словно выключателем щелкают туда-сюда? Пожалуй, он
и правда вот-вот сбрендит.
МАНИАКАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ ВЫЗЫВАЕТ СИЛЬНУЮ ДЕПРЕССИЮ.
Надо будет прилепить это в туалете. Он докажет им, что их чертов неуловимый Алый
Буквовщик - не единственный, кто способен нанести удар из тьмы.
У него даже своей одежды нет. И денег нет. Отними у мужчины или женщины все
имущество и деньги - и вот перед тобой человек, лишенный всякого мужества и всякой
женственности. Это уже и не человек. Если он только не индийский факир и не йог, не часть
общества, в котором такие люди считаются святыми. В этом мире человека делают одежда и
деньги - здесь только король может ходить голым, оставаясь человеком.
У него нет ничего.
Все так же сидя на стуле и глядя в ничто, на ничто, глядящееся в зеркало, Джим
почувствовал, что чернота уходит. Она сменилась красным, красным, захлестнувшим
каждую клеточку тела и мозга.
Но у человека, который испытывает гнев, кое-что уже есть. Гнев - это позитивная
величина, даже если ведет к негативным действиям. В одном стихотворении, которое он
читал когда-то давно, говорилось - как же? Джим не помнил наизусть... Ярость сделает свое
там, где разум бессилен.
Джилмен Шервуд, один из больных, просунул голову в дверь.
- Эй, Гримсон! Через десять минут групповая терапия!
Джим кивнул и встал со стула.
Он знал теперь, кого выберет. Кем станет.
Это будет Рыжий Орк, властитель-злодей, самый опасный враг Кикахи.
Подлый и свирепый сукин сын. Всех лягает в зад, потому что у самого задница красная.
ГЛАВА 4
3 октября 1979 г, Хэллоуин (Канун дня всех святых)
Что-то разбудило Джима еще до того, как зазвонил будильник. Мутными со сна
глазами он посмотрел вверх. Трещины на потолке медленно складывались в карту хаоса. Или
это начальный набросок какого-нибудь зверя или загадочного символа? Новые трещины
ответвились от старых с тех пор, как он вечером лег спать.
Звон будильника заставил его подскочить. Дзыынь! Проснись и пой!
Подымайся, ленивец! Двигай! Двигай! В атаку, вперед!
Утреннее солнце светило сквозь тонкие желтые занавески, и видно было, как из трещин
сыплется белая пыль.
Земля под домом шевельнулась и тряхнула его кровать. Прямо под ним, в давно
заброшенных горных выработках под Бельмонт-Сити, что-то сдвинулось или осыпалось, и
дом Гримсонов еще чуть-чуть просел или покосился.
Три месяца назад за четыре квартала от их дома два соседних здания провалились во
внезапно открывшуюся яму два фута глубиной. Теперь они стояли, прислонясь друг к другу,
а веранды с них и спереди и сзади сорвало. Раньше между ними было шесть футов
расстояния, а теперь их втиснуло в дыру рядом, и они торчали, точно две очень большие и
очень твердые свечки у великана в заднице.
Толчок, происшедший минуту назад, выдернул Джима, словно форель на крючке, из
кошмара. Но Джим стонал и скулил во сне не потому, что увидел какое-то чудовище. Это
был черный на черном сон, где ничего, совсем ничего, не происходило.
Джим приказал себе поднять свои усталые кости с постели. "С песней на устах". Угу. С
песней вроде "Хмурого воскресенья". Только сегодня-то среда, день всех душ.
Комната была очень мала. Семь больших плакатов были пришпилены к выцветшим
обоям с красными розами на светло-зеленом фоне и к обратной стороне двери. Самый
большой изображал Кейта Муна, великого и недавно сошедшего с ума барабанщика группы
"Ху". А самый яркий представлял пятерых членов "Хот Вотер Эскимос", местной
рок-группы. "План" Диллард блюет в саксофон; Вероника Паппас, "Поющая дырка", кажет
микрофон из-под кожаной мини-юбки; Боб Пеллегрино, "Птичкина кака", производит
мастурбацию барабанной палочке; Стив Ларсен, "Козел", взвалил на горб гитару; Сэм
Вайзак, "Ветряк", брякает по клавишам. Над этой мерзкой компашкой висела дюжина
коровьих колокольчиков, вместе напоминающих НЛО в полете. Вблизи и при ярком свете
можно было разглядеть тонкие проволочки, прикрепляющие их к потолку.
Джим в рваной зеленой пижамной куртке, красных пижамных штанах и черных носках
вылез из постели и открыл дверь. Точно, она открывается туже, чем вчера. Джим прошел
налево по темному холлу. Тускло-зеленый ковер на полу совсем протерся. В тесной ванной
Джим зажег свет. Взглянув в зеркало, он поморщился. Под кожей назревал третий прыщ.
Рыжие усики еще немного подросли со вчерашнего дня. В уик-энд придется
побриться.Тупое лезвие (отец их хранит, потому что новые слишком дорого стоят)
поцарапает его, сдерет корочку со свежевыдавленных прыщей, и из них пойдет кровь.
Джим помочился в раковину. Так он помогал своему отцу, Эрику Гримсону. Эрик
всегда разорялся, что, если часто спускать воду, слишком много надо платить по счету. А
еще это была маленькая, хоть и тайная месть Джима их домашнему тирану, в каждой бочке
затычке. Стоя над раковиной, Джим изучал себя в зеркале. Большие синие глаза у него от
обоих родителей: и от норвежца-отца, и от венгерки-матери. Рыжеватыми волосами,
длинной челюстью и выступающим подбородком наделил его Эрик Гримсон. Маленькие
уши, длинный прямой нос и слегка восточный разрез глаз - это дары матери, Евы
Наги-Гримсон. Рост шесть футов и полдюйма - это от отца. Джиму надо подрасти еще на три
дюйма, чтобы сравняться с виновником своих дней. Старик у него жилистый и узкоплечий,
но Джиму широкие плечи достались с материнской стороны. Братья у матери хоть и малы
ростом, зато крепкие и мускулистые.
Боже ж ты мой! Избавиться бы от проклятых прыщей - и он был бы очень даже ничего.
Мог бы даже добиться какого-то успеха у Шейлы Хелсгетс, у самой красивой девочки в
Бельмонтской Центральной средней школе, предмета его воздыханий. Джим все собирался
посмотреть в словаре, что в точности означает "предмет воздыханий". Джим понимал это
выражение так, что любовь у него безответная, что он для нее значит не больше, чем для
спутника на орбите задевающий его радарный луч.
Единственные слова, с которыми она когда-либо обращалась к нему, была просьба
держаться от нее с подветренной стороны. Это обидело Джима, но не настолько, чтобы он
перестал ее любить. Он стал мыться два раза в неделю - серьезная жертва с его стороны,
если учесть, как мало у него времени на разные пустяки.
Уж эти прыщи! И зачем только Бог, если он есть, проклял ими подростков?
Поплескав водой на лицо и на пенис и вытерев их полотенцем, которым по идее
вытирается только отец, Джим направился на кухню. Несмотря на темноту в холле, на ковре
была заметна белая пыль от штукатурки. Придя на кухню, Джим увидел новые трещины на
позеленевшем потолке. На газовой плите и покрывающей стол клеенке тоже лежал тонкий
слой белой пыли.
- Скоро провалимся в дыру, - пробурчал он. - Прямиком в Китай. Или в ад.
Он торопливо принялся готовить себе завтрак. Открыл дверцу сорокалетнего
холодильника, в котором охлаждающая спираль напоминала марсианскую сторожевую
башню, и достал из него банку майонеза, польскую колбасу, польский консервированный
перец, такой острый, что на выходе обжигает задний проход, половинку почерневшего
банана, увядший салат и холодный хлеб. Закрыть дверцу он забыл. Пока закипала вода на
чашку растворимого кофе, Джим нарезал колбасу и банан и состряпал себе сандвич. Он
включил радио, купленное отцом его отца в день появления на рынке первых транзисторных
приемников. Старый ламповый "Дженерал Электрик" пылился на битком набитом чердаке
вместе с кипами старых газет и журналов, поломанными игрушками, поношенной одеждой,
битой посудой, ржавыми столовыми приборами, облысевшими подметальными щетками и
перегоревшим пылесосом "Гувер" выпуска 1942 года.
Эрик и Ева Гримсон не в силах были расстаться ни с чем, кроме пищевых отходов, да и
те не всегда выбрасывали. Лишиться своего добра для них все равно что отдать кусок
собственного мяса. Большинство людей оставляет прошлое позади. Его родители
громоздили его у себя над головой.
Джим откусил большой кусок сандвича, сопроводив его куском польского перца. С
огнем во рту и слезящимися глазами он выключил газ и вылил кипяток в чашку. Пока он
размешивал кофе, ВИЭК, единственная рок-станция в Бельмонт-Сити, врубилась на конце
сообщения о погоде. А потом запустила шестнадцатый номер местного недельного
хит-парада. "Твоя рука - не то, что надо мне!" Первая песня "Хот Вотер Эскимос", которую
Джим слышал по радио. Ей же суждено было стать и последней.
Наливая в стакан холодную воду из-под крана, он услышал рычание, исходившее не из
радио. Приемник умолк. Пару секунд было тихо, только вода бежала. Потом за спиной у
Джима снова раздался рык.
- Черт! Сто раз говорил, чтобы оно у тебя не орало! Ей-Богу, я выкину это проклятое
радио в окошко! И закрой этот поганый холодильник!
Голос был тихий, но густой, и принадлежал отцу, его законному властелину. В детстве
этот голос наводил на Джима страх и трепет - ребенку казалось, что он нечеловеческий.
Джиму и до сих пор так казалось.
Однако были ведь и моменты, когда он любил этот голос, смеялся, слыша его. Вот это
и путало отношение Джима к отцу. Но сейчас всякая путаница отсутствовала.
Джим выпрямился, закрыл кран и отпил из стакана, медленно оборачиваясь. Эрик
Гримсон был высокий, краснолицый, красноглазый, с набрякшими веками, мордастый и
пузатый. Лопнувшие сосуды на его носу и щеках напомнили Джиму о трещинах на потолке.
Иисус, Мария, Иосиф!
Опять конфликт поколений, как выражается школьный психолог.Опять сцепляться
рогами с этим говнюком, как выразился про себя Джим.
Папаша сел, поставил локти на стол и упер подбородок в ладони. Какой-то миг
казалось, что он сейчас заплачет. Потом он стукнул ладонями по столу, аж сахарница
подскочила. Он жег Джима взглядом, но руки у него тряслись, когда он зажигал спичку и
закуривал.
- Ты нарочно сделал громко, так ведь? Чтобы не дать мне спать. Богу известно, и вам с
матерью тоже известно, как мне нужен сон. Но разве ж ты дашь поспать? И почему! Из
чистой вредности, из подлого чувства противоречия, которое у тебя от матери, вот почему!
Сказано тебе - закрой холодильник! Ах ты... змей! Змей зловредный, вот ты кто!
Он опять хватил рукой по столу. Облако пивного перегара, идущее от него, заставило
Джима сморщиться.
- Больше я твоих пакостей терпеть не стану! Богом клянусь, выкину это поганое радио
в окошко! И тебя следом!
- Давай выкидывай! - сказал Джим. - Не больно меня это колышет!
Он не боялся, что отец поймает его на слове. Как бы ни был зол Эрик Гримсон, он не
станет уничтожать ничего, что стоит денег. Эрик поднялся со стула.
- Пошел вон! - заорал он. - Вон, вон, вон! Чтоб я не видел тут твою паскудную рожу,
выродок патлатый! Катись, или я погоню тебя до самой школы пинками в зад! Катись сию
минуту!
Старик нарывается, чтобы я его ударил, подумал Джим. Тогда он переломает сыну пару
костей, пустит ему кровь из носу, двинет его в живот, пнет в мошонку, врежет по почкам.
Сделает как раз то, что и он хотел проделать со своим стариком - и проделает
когда-нибудь.
- Ладно! - заорал Джим в ответ. - Ухожу, забулдыга, нищеброд, пожизненный
кандидат на пособие, паразит, лодырь, неудачник! А холодильник сам закрывай.
Бетономешалочный голос Эрика стал еще ниже, но громче. Лицо у него побагровело,
рот широко открылся, обнажив кривые, желтые от табака зубы. Глаза выкатились, точно два
кровавых сгустка.
- Ты как с отцом разговариваешь? Ты, паршивый хиппи, вонючий... вонючий...
- Розовый комми, - подсказал Джим, пробираясь мимо отца лицом к нему.
Сын приготовился в случае чего дать сдачи, но его пробирала дрожь.
- Вот-вот! В самую точку! - проревел отец. Но Джим уже бежал через холл. У самой
двери в свою спальню он увидел, как открылась дверь в дальнем конце коридора. Из узкой
щелки вырвался мерцающий свет и сильный запах ладана. Выглянула мать. Она, как обычно,
молится и перебирает четки, стоя на коленях перед статуэтками в своей комнате. Она
прекрасно слышит, как они ругаются, но вместо того, чтобы выйти и заступиться за сына,
прячется за дверью и ждет, когда воцарится мир и покой, хотя бы относительный.
- Скажи Богу, пусть вставит себе! - крикнул Джим. Мать ахнула и скрылась, медленно
и бесшумно притворив за собой дверь. Вот такая у него мать. Медленная и беззвучная, тихая
и кроткая. И проку от нее не больше чем от тени, на которую она смахивает. Она так долго
жила среди призраков, что сама стала призраком.
Джим, уже одетый и со школьной сумкой в руке, выскочил из дома. На пороге, изрыгая
оскорбления и угрозы, стоял отец. Нет, он не собирался преследовать сына за пределами
своей территории, на которой чувствовал себя в безопасности. Здесь, у себя, он царь, бог и
воинский начальник. Хотя его земля на самом-то деле не его, а банковская, если уж
соблюдать точность. А если туннели и шахты под домом будут все так же оседать, она скоро
станет просто мать-сырой землей.
Небо было ясное, и солнце обещало прогреть воздух градусов до семидесяти с лишним.
Отличный денек для Хэллоуина, хотя по радио и сказали, что попозже соберутся тучи.
Это только внешне. Вокруг Джима громыхал гром, точно сердитый людоед швырял на
своей кухне горшки и сковородки. Черные тучи неслись по его персональному небу,
предвещая, что дальше будет еще хуже.
Эрик Гримсон продолжал кричать и тогда, когда сын отошел на квартал от дома. Пара
соседей высунули головы за дверь посмотреть, что за гвалт. Джим летел вперед, размахивая
сумкой, где лежали пять учебников, в которые он накануне вечером и не заглядывал,
карандаши, шариковая ручка и две тетрадки, в которых Джим в основном пытался писать
стихи. Еще там лежали три потрепанные и грязные книжки в бумажных обложках:
"Нова-Экспресс", "Венера в раковине" "Роман Ф.Ж.Фармера (Примеч. ред.)" и "Древний
Египет".
Мать не успела приготовить Джиму завтрак. Ну и ладно. Все равно желудок жжет,
точно кулак, в котором зажата раскаленная докрасна колючая проволока.
Чересчур много, чересчур долго,
Когда же Большой Взрыв разнесет его в клочья?
Он уже грядет, он уже грядет.
В тетрадке было последнее стихотворение Джима, "Ледники и новые звезды".
Гори, гори, гори, гори!
Ничто не покажет, как я накален.
Слова - лишь тени; ярость - вот суть.
Дядя Сэм мой огонь прихлопнет,
Дядя Сэм - ползущий ледник,
В нем пять миль высоты, он горы
Состругивает под гребенку.
Ледник хочет, чтоб все было плоско,
Он хочет всякий огонь загасить.
Папа с мамой - ледовые горы,
Идут на меня охладить мой огонь.
Гигантский айсберг Белого дома,
Тролли из ФБР,
Бесы из ЦРУ,
Оборотни-легавые окружают меня.
Морозильник тюрьмы мой огонь заморозит.
Ахав преследует Моби Дика,
"Герой романа Г. Мелвилла "Моби Дик", капитан, преследующий легендарного белого
кита. (Примеч. пер.)"
Белого, как здоровенный член,
Ахав срывает маску с Бога,
Он - снаряд, готовый взорваться,
Но он только свечка по сравнению со мной.
Эру за эрой, век за веком
Старый
...Поділитися у соцмережах
