Жанр: Фантастика
Преподаватель симметрии
...карточки мелькали в его руках, как у шулера : ни разу не
обмизерился, козырной туз осенял его за спиною...-- и все во славу гармонии
и справедливости, и все в позор хаосу и злу.
И все это было еще что... Главная битва — предстояла. Там, между Эй и
Зет, была у него заветная буковка, там должны были сойтись...
"трам-тарарам",-- напевал Варфоломей победный марш, торжествуя и потирая
руки. Этот замысел Варфоломей лелеял уже не первый год. В Англии бы это не
прошло. Здесь, у лягушатников, отчего же?.. Дополнительный том — этот
корявый довесок, но ВСЕГО мира--даровал Варфоломею свободы, недоступные в
томах рядовых, стройных. Варфоломей приготовился, Варфоломей был готов.
Полки были выстроены, пушки заряжены, горны сияли, вот-вот затрубят.
Оставалось поднести запал. Варфоломей потянулся к заветной, козырной
папочке... И вдруг вместо задуманного туза вытащил из колоды совсем не то --
свеженького джокера. Кто-то в красном трико, шут условный. К статье АРЛЕКИН.
Пригляделся — лишнее что-то: вместо бубенчиков — рожки, вместо востроносых
штиблет — копытца. "Тьфу! — плюнул для смеха.-- Надо же так обдернуться:
вместо А--Б! А может, Д? Кто в тебя теперь верит в такого, в красном
трико?.. Теперь — в тройке... Адаме. Тьфу! — уже в сердцах.-- Навел
нечистый!* Поднял глаза — за окном темно, и подозрительно тихо во всем
здании. Вот заработался! Часы стояли. "Который же это может быть час?.." --
с испугом подумал Варфоломей, и враз обступили его забытые было королевские
заботы. Столпились, загримасничали, заподмигивали, рассыпались, как колода
из одних джокеров. Варфоломей судорожно засунул этого, в красном трико,
подальше, на букву Ч, заторопился, путаясь в рукавах, жонглируя зонтом и
галошами, заскользил вниз. Прозрачный лифт застрял меж этажами и,
единственный, светился на темной лестнице. "Одни вы остались,-- с ласковой
недобротою бормотал швейцар, выметая Варфоломея с опилками из подъезда.--
Телеграмма вам. С праздником наступающим вас!" Какая телеграмма! Какой
праздник! "Рождество-с". "Как Рождество?!" "Варфушень-ка поранился. Будем к
Рождеству. Обеспечь хирурга". "Бога ради! — тряс Варфоломей нерасторопного
холопа.-- Когда?" "Завтра". "Что ты несешь, болван! — взорвался
Варфоломей.--Как это завтра?" "Обыкновенно,-- обиделся швейцар,-- завтра --
Рождество". "Да я про телеграмму!" "Сегодня, конечно". Телеграмма сегодня, а
приезжают когда?.. Варфоломей только рукой махнул.
Конечно, Варфоломей был большой полководец. Но положение на фронтах...
Почему-то именно великим людям мы не позволяем предаться слабости,
впасть в отчаяние. А это ведь тоже право! Отказывая им в этом самом нищем
праве, мы не замечаем, что отказываем им в уме и человечности, а потом сами
же страдаем, имея с этим дело. Надо полагать, что у великих и отчаяние
великое, и слабость безмерна. Ибо где залог победы, как не на дне этой
пропасти? Мы полагаем, что Наполеон проигрывает какую-нибудь свою
единственную битву, потому что у него был насморк. Но мы не можем
предположить, отчего у него этот насморк случился...
Все затмевал страх за Варфушеньку. Не больно ли много набежало беды на
несчастного короля? Он, который возводил горы, стирал острова и насаждал
звезды,-- он всего лишь несчастный сын и несчастный отец, не больше
нашего... Отчаяние, охватившее короля Варфоломея, трудно и отчаянием назвать
— оно безмерно. И мокрый дождь со снегом сечет в лицо, и во всем теле
мерзкий голодный предгриппозный озноб. Все смешалось в его голове: микро и
макро. Варфушенька-елка, Вор-Адамс, хирург-каталка, черт-нечерт...
Как он так обсчитался! Думал, что завтра все успеет, и вдруг сегодня
оказалось вчера. И этого только ему и не хватало.
А нет ни елки, ни каталки, ни тем более хирурга. И что с
Варфушей-младшеньким? Ужасы рисовались бедному Варфоломею в виде мчащейся
галопом герцогини с обескровленным Варфушенькой на руках. Что там? рука,
нога? глаз, не дай Господи? Ухо? Ухо несколько успокоило несчастного короля:
без уха и прожить можно. "Форцепс! — вдруг осенило, Варфоломея.-- Ну,
конечно же, Форцепс! Как он мог забыть..." Форцепса, гениального Форцепса,
который славился на весь мир тем, что пришивал оторванные пальцы, руки,
ноги, не то что уши... Он тут же бросился к телефону-автомату, и Форцепс был
дома, и как же обрадовался ему Форцепс! Варфоломей должен был немедленно
быть к нему... уши, пальцы — это все пустяки! В целлулоидовый мешочек и в
холодильник — завтра все пришьем... это вам все страшно, а нам, врачам, не
страшно... страшно это только, когда нож из сердца вынимать, если человек
еще живой, а если труп, то уже не страшно... "Какой нож, какое сердце!" --
Варфоломей обмер и покрылся потом. "А помнишь, как мы плавали на "Кинг оф
Самсинг"? Я тогда был скромным судовым врачом, подумать только! Да не
беспокойся ты, все будет о'кей... Вспомни только, как мы с тобой всю судовую
аптеку подчистую подмели! И я до конца плавания одним керосином всех лечил.
И ведь ни одного члена команды за все плавание не потерял, и не болел ни
один! Как огурчики сошли на берег! правда, несъедобные... Почему
несъедобные, говоришь? Да керосином все воняли! — Форцепс хохотал.-- Вали
ко мне немедленно! какая еще матушка, что ты лепечешь... перелом? и ее
поставим на ноги! завтра же и поставим... каталка? какая каталка... да у
меня их тысячи, твоих колясок, бери любую! Что мне, такого дерьма для друга
жалко? Слушай, не думал, что такая зануда! Будет тебе елка. Откуда? да у
себя на участке срублю! да перестань ты — мой участок, что хочу, то и
делаю..."
Форцепс был совершенно пьян. Варфоломей вырывал у него топор, которым
тот метил срубить собственную ногу. "Слушай, зачем ты женился?" --
замахивался Форцепс. "Тебя спасал",--вырывал у него топор Варфоломей.
"Неужто я был когда-то влюблен?!." "Был". "Какое счастье, что я не женат,
тем более по любви..." И вот так, целясь в ногу Варфоломея, одним взмахом,
профессионально, с одного удара, Форцепс удалил пушистую елочку перед
роскошным особнячком елизаветинской эпохи — островок Великой Британии в
стане лягушатников. "Мой дом — моя крепость,-- заявил он камердинеру,
выразившему решительное осуждение под маской непроницаемости,--захочу спалю.
Проводи его величество в телефонную и соединись с его резиденцией". И, о
счастье! — вдовствующая королева-мать была совершенно всем довольна: Мэгги
вернулась! Ты не представляешь, что за прелесть наша Мэгги! она мне вымыла
голову и завила! очаровательно... нет, голос у меня нормальный, просто мне
неудобно говорить... Нет, они не вернулись, разве они должны были вернуться?
Уверяю тебя, никого, кроме Мэгги... просто мне неудобно говорить, потому что
у меня в руке зеркало. Нет никакой телеграммы, и никто не приезжал. А что, у
нас будут еще гости на Рождество? какая прелесть! Приходи скорей, ты меня не
узнаешь... Дать тебе Мэгги?..
Про Мэгги было не совсем ясно, а впрочем, почти ясно: она узнала, что
герцогини не будет на Рождество. Герцогиня ее не переносила, Варфоломей
никак не мог понять, за что: лучше фаворитки их принц им ни разу не
приводил... Зато королева-мать обожала, и ее Варфоломей понимал. Герцогиня
недоумевала, что в ней все находили; Варфоломей же недоумевал, что Мэгги
могла найти в его сыне. Редкое бескорыстие! как всегда, в нужную минуту, как
всегда, спасла, как всегда, выручила!.. "Милая Мэгги...-- умилился
Варфоломей.-- Да было ли у них что-нибудь с этим проходимцем?..-- почему-то
подумал Варфоломей.-- Она не такая..."
Варфоломей с Мэгги говорить не стал, оставил на всякий случай телефон
Форцепса и, успокоенный (быстро доходят только дурные вести, а герцогиня все
еще в пути...), проследовал из телефонной в буфетную, где Форцепс мудрил в
королевском кувшине невероятный рецепт — "резекция дня".
Наутро ударил морозец и присыпал снежок — классическая рождественская
погодка. Пожалованный адмиральским званием Форцепс выкатил короля Варфоломея
в богатой коляске новейшей конструкции, драгоценно посверкивающей спицами и
прочими никелированными частями многообразного и не до конца еще известного
назначения. Король обнимал хирургический саквояж Форцепса, в котором звякали
тяжелые инструменты, как-то не металлически, а стеклянно, и вчерашнюю
елочку. Тщательно выбритый, с орденом Почетного Легиона в петлице, на
запятках следовал адмирал Форцепс. Взволнованные подданные детского возраста
бежали следом, улюлюкая и рассыпая конфетти. Полицейский на углу отдал
честь.
И так, с саквояжем и елочкой, как со скипетром и державой, с грумом в
адмиральском звании на запятках, вкатил король Варфоломей в узкий двор
собственной резиденции. Оставив выезд у лифта, поддерживая друг друга и
опираясь то на елку, то на саквояж, поднялись они наверх. Но ключ не лез в
скважину. Был он от совсем другого замка: этот был от французского, а тот
был, разумеется, от английского. Возможно, ключ был даже от другой двери,
возможно, от Варфоломеева кабинета. И других ключей не было — Форцепе
ключей с собой не носил, у Форцепса для этого был свой ключник. На звонок не
отзывался совершенно никто. И на стук тоже.
Волна беспокойства, охватившая короля, имела вкус вчерашнего
"раствора". Он спустился вниз позвонить по телефону, никто не брал трубку, и
тогда он обнаружил, что коляски у лифта уже не было. В отчаянии поднялся
Варфоломей обратно-- на площадке не было ни Форцепса, ни прислоненной к
двери елочки. Варфоломей жалобно поскребся в дверь и услышал из-за нее
только покашливание Василия Темного. Тогда король заколотил и заорал изо
всей силы: "Эй, есть здесь кто-нибудь?!" И с облегчением услышал, хоть и
приглушенный расстоянием, но достаточно пронзительный крик королевы-матери,
не то "Варфутоночек!", не то "Где ты шляешься!" "Почему, мать, ты не берешь
трубку?" — кричал, припадая к двери, Варфоломей. "Почему ты не звонил?" --
кричала в ответ мать. "Я ключи в доме забыл!"--орал Варфоломей. "Не знаю,
куда ушел твой сын",-- отвечала мать. "А где твоя Мэгги?" "Мадлен сегодня не
придет, к ней приехали внуки!" "Телеграммы не было?" "Узел какой-то
принесли!" "С чем? какой узел?" "Я сейчас поищу твои ключи... ключи твои
найду, говорю!" "Только, бога ради, не ползай опять по квартире!!"--вопил
Варфоломей. "Твой азиат принес!.." "Что этот подлец унес??" "Что случилось?
— кричала мать.--Что он поранил?!" "Бога ради, не трогайся с постели!" "Он
живой??" "Как ты мне их подашь? я же с другой стороны!"
"А я тебя всюду ищу!--ворчал Форцепс, отрывая его от двери.-- Не вопи
так громко! ничего не случилось, я машину пригнал". В окно лестничной
площадки Варфоломей увидел на глазах растущую стрелу автокрана, в люльке
болтался рабочий, целясь на Варфоломеев балкон. "Ты не видел внизу коляску?"
— на всякий случай спросил Варфоломей. "Нету. Сперли. Да ты не горюй, я
тебе пригоню другую. А где моя елочка?" "И елочки нету..." — согласился
Варфоломей. "Ну, ты и шляпа, ваше величество,-- расхохотался Форцепс,
расстегнул свой саквояж и отхлебнул из него.-- Я вот его никогда из рук не
выпускаю!" С этими словами он расстелил у двери стерильную хирургическую
салфетку и извлек пинцет, ланцет, ручную хирургическую пилу и щипцы, завитые
невероятным винтом. Разложив все это, он достал из кармана кошелек, порылся
и в нем, достав наконец то, что нужно. Он слегка обстукал замок вокруг,
приникая ухом, как к спине больного, вставил монетку в прорезь и, легкими
движениями ланцета удалив из замка что-то ненужное, как опухоль, повернул
монетку — замок умиротворенно щелкнул, и дверь распахнулась. По коридору
гулял морозный сквозняк, навстречу им шел ликующий человек в строительной
каске. Будто две бригады проходчиков, которые долбили туннель с двух концов
и наконец сошлись,-- так они встретились посреди квартиры, обоюдно довольные
своей точностью, как люди годами делающие одно дело, но ни разу друг друга
не видевшие. "Все в порядке,--докладывал бригадир Форцепсу.-- Пришлось
выставить раму. Сейчас я вам открою дверь". "Открывайте",-- согласился
Форцепс.
И бригадир послушно направился к двери с выражением медленно
проворачивающегося недоумения на лице, чтобы с таким именно лицом отворить
ее перед герцогиней с Варфушенькой-младше-младшего на руках.
Нога все-таки. Слава богу. Нога у младшенького была обернута всеми
шарфами, обута в шапку-ушанку, и тесемки бантиком наверху, будто нога была
вверх ногами... "Кто вы такой! что здесь творится?!" --раздается ее
пронзительный серебряный голосок, который как же не узнать после разлуки...
"Где ухо?" — приступает немедленно к делу профессиональный Форцепс.
"Форцепс, милый! — сменив диапазон, заворковала герцогиня.-- Как я рада,
что вы уже здесь... что это именно вы... Какое ухо?!"--взвизгнула она.
"Нормально, оторванное, в мешочке..." Прервемся. Вздохнем. Несколько
счастливых сцен... У бригадира заело стрелу, и она так и торчит в окнах
Варфоломеевой резиденции, как большая елочная игрушка, радуя
Варфушумладше-младшего своей упорной, пожарной окраской; сам бригадир
устанавливает назад выставленную раму, после знакомства с аптечкой Форцепса
все более успешно, но не сразу...
Форцепс, разобрав наконец, где у пациента нога, а где голова, разложив
точно так же, как у двери, свой инструмент (пилу тоже) и с великими трудами
разобрав всю эту постройку из шапки, шарфов, бинтов и шины ("Какой коновал
натворил вам это?"), забрав его милейшую, чуть припухшую, слегка грязноватую
ножку в свои красные вареные лапищи, нежно, как бы лаская и согревая ее,
вдруг резким и страшным движением будто отрывает ее напрочь и тут же
приставляет обратно; Варфушенька, как сказал один, хотя и янки, но
достаточно точно, "опережая звук собственного визга", взлетает под потолок и
там порхает некоторое время, кружа вокруг лампы, как ангелок; герцогиня
лежит в обмороке, а когда приходит в себя, видит уже приземлившегося,
совершенно здоровенького сына и нехорошо выражающегося Форцепса, пытающегося
прибинтовать назад, шину, но это безнадежно.
"У вас дверь настежь",-- говорит Варфоломей просто-младший, вводя
прехорошенькую девицу, которую Варфоломей не надеялся больше увидеть.
"Мэгги! — восторженно восклицает королева-мать.-- Как я рада вам, милая!
Поправьте мне чуть-чуть, у меня, кажется, сбилось..." И пока прекрасная
Мэгги взбивает ей обратно что-то невероятное--башню XVIII века; пока старший
сын отчитывается перед матерью (к счастью отца, от него сегодня ничем таким
не пахнет и лишь чуть-чуть пивом); пока Форцепс складывает свой инструмент в
саквояж, доставая оттуда аптечные пузырьки... Варфоломей наконец обращает
внимание на большой и грязный узел, и ему кажется, что где-то он его уже
видел... Ну да, это ошметки его шубы! С большим интересом развязывает король
узел: что бы там могло быть?..
Когда король Варфоломей входит в общую залу в этой шубе, то неудержимое
веселье поселяется в его резиденции, и больше оно не исчезнет из нашего
повествования, по крайней мере пока не кончится Рождество, а мы не знаем,
что будет за ним, ибо Рождество — СЕГОДНЯ.
Шуба, если можно было бы такое вообразить,-- целая! Она сложена в более
прихотливом, чем шахматный, порядке, где оставшиеся волчьи лоскутки
соседствуют с огненными шкурками пока еще неведомого животного, то ли
кролика, то ли кошки. Во всяком случае, шуба цела, но неспокойна: кажется,
клубок дерущихся, как и положено кошке с собакой, животных входит в комнату
— а это король Варфоломей в своей шубе... То ли гибнет в волчьей пасти
бедный зайчик?.. но скорее все-таки кошка, ибо Василий Темный насторожился и
выгнул спину и отошел к батарее центрального отопления, у которой при-грелся
бригадир, и каска его съехала набок. А может, не шубы вовсе, а самого
Варфоломея сторонится степенный кот, видя такую утрату королевского
достоинства: в шубе, надев бригадирскую оранжевую каску, заняв у
королевы-матери колокольчик для вызова прислуги, Варфоломей выплясывает
посреди залы, как собственный королевский шут, ко всеобщему восторгу и
удовольствию...
"У вас дверь вся нараспашку...-- говорит уже давно стоящий в дверях и
наблюдающий пляску Варфоломея его придворный Вор с пушистенькой елочкой в
руках.-- Что, нравится шубка?* — спрашивает он с нескрываемой гордостью. "К
нам, к нам, дорогой Самвел!" — приглашают его к общему веселью, но турок
серьезен, как никогда: "Можно вас на минутку, ваше величество?" — вызывает
его в коридор,
В коридоре, поблескивая всеми своими марсианскими частями, стоит
пропавшая с утра коляска, "Это последняя модель!--гордо говорит турок.--Вы и
не мечтали о такой. Американская. Она стоит не менее нескольких тысяч
долларов. Примите ее от меня в счет нашего расчета, а также в знак почтения
к вашей глубокоуважаемой матушке..." Варфоломей лишается дара речи и лишь
переводит взор с коляски на Самвела с елочкой, меняя последовательность:
елочка, Самвел, коляска — коляска, елочка, Самвел и т, д. "Ладно,--
соглашается наконец он.-- Не будем больше торговаться. Квиты. Только скажи
мне все-таки, почему ты так и не сознался, что украл?" Глубокая печаль,
равная несправедливости Варфоломея, отражается во взоре турка: опять
начинается... "Да как же вам сознаешься, когда вы, может, слова своего не
сдержите..." "Значит, опять не можешь?" "Ох, не могу..." — скорбно вздыхает
Вор. "Так мы же один на один! — вдруг осеняет Варфоломея.-- Это же не
доказательство. Ну, что тебе стоит? Ну, пожалуйста... Христом богом тебя
прошу... Ради Рождества..." "Один на один--это вы правильно... О ты, имени
которого вслух не произнесу, дай мне силы!" Судороги пробежали по телу турка
— он не мог. "Ладно, бог с тобой, ты свободен!" — вздохнул Варфоломей.
"Совсем-совсем?"--ожил Вор. "Совсем-совсем",--согласился Варфоломей.
"Навсегда?" — все еще не мог поверить подозреваемый. "Конечно". Вор
опустился на колени и поцеловал Варфоломею руку; Варфоломей нагнулся его
поднять, мол, что ты, что ты... и, когда нагнулся. Вор быстровато и горячо
зашептал ему в ухо: "Да это я, я украл у тебя, у тебя украл я тогда, тогда я
у тебя украл... Да как же я мог не украсть, когда ты сам мне показал,
где!..-- вдруг разгневался он, вскакивая с колен.-- Ты сам, ты сам!.." Так
они обнимались, целовались и рыдали на плече друг у друга, наконец-то в
полном расчете. "Пошли к нам, отметим!" — приглашал счастливый Варфоломей
вновь обретенного брата, и турок было отказывался, но уже соглашался, как
вдруг — елочка, Самвел, коляска, Самвел, коляска, елочка... "Позволь,--
опешил Варфоломей,-- а елочку с коляской ты разве не у меня...
позаимствовал?.." "Э, нет!--рассмеялся Вор.--Это уж дудки. Это вот точно
нет. Елочку мне троюродный брат принес, он елочный базар держит... А
коляску... а коляску... лучше и не спрашивайте, чего мне это стоило! Мне
прямо сейчас на улице сто франков за нее предлагали!" Вор, а вернее, теперь
уже и не Вор, а турок, и даже не турок, а дорогой сердцу Варфоломея Самвел,
был готов расплакаться от обиды и неправого подозрения и уже мог совсем уйти
от этой обиды, так что пришлось и Варфоломею перед ним поизви-няться...
И вот елочка горит огнями; Самвел очень ловко справился с перевязкой, и
теперь Варфушенька-млад-ше-младшего катает по коридору бабулю в новенькой
коляске, и оба визжат от восторга: и нога у него как здоровенькая, и
прическа у королевы невероятная; старший сын, от которого ничем не пахнет,--
то он выйдет за Мэгги из комнаты, то она от него уйдет под испытующим
взглядом герцогини, то они оба войдут; из кухни доносится запах пирога,
который печет Мэгги с подручными Вором и бригадиром,-- турок, как всегда,
переложил пряностей...
И вот все в сборе, вокруг пирога и вокруг елки, и Варфоломей думает,
может ли быть одновременно столько счастья... даже страшно. "Между прочим,--
провозглашает Варфоломей, известный энциклопедич-ностью своих познаний,-- по
восточному календарю нынче наступает год Кота!" Все начинают ловить Василия
Темного, чтобы водворить его на самое почетное место. Герцогиня гладит кота,
и Форцепс гладит кота, Варфуша-младше-младшего гладит кота, и
Варфуша-средний гладит кота, и Мэгги гладит кота, и бабуля-королева гладит
кота... и Варфоломею-королю некуда руку просунуть, потому что все гладят
кота; Форцепс гладит кота, думая, что гладит руку герцогини, а на самом деле
не ведает, что гладит руку вдовствующей королевы-матери, которая думает, что
ей гладит руку ее любимый сын Варфоломей, а Варфоломей-средний гладит кота,
думая, что гладит руку Мэгги, а сам гладит ручищу Форцепса, а сам кот уже
давно убежал, а сама Мэгги... а где Мэгги? Варфоломей вдруг чувствует, что
кто-то ласково перебирает его волосы, но это не мать и тем более не
герцогиня... Варфоломей улыбается счастливо, и тут новая волна
непоправимости и отчаяния охватывает его, и он тихо выскальзывает из-под
этой ласки, как бы забыл что-то, как бы зачем-то проходит к себе в кабинет и
там запирается изнутри. Там он сидит, тихо подвывая: за что. Господи!
Младшенький, старшенький, матушка, герцогиня, Форцепс, Вор, Мэгги... Ты
стареешь, Варфоломей! Плечи ломит под бременем власти... Ты устал. Ты всего
лишь устал, Варфоломей! С кем не бывает... Кто за тебя потянет все это? Чья
десница удержит такую державу...
И Варфоломей окинул ее взглядом — и не хватило взгляда. Она была вечна
и бесконечна, от Эй до Зет...
...Когда мир уже сотворен, и твердь создана, и хлябь, и небо, и звезды,
и засеяны травы, и выращены деревья, и выпущены в воды рыбы, а в леса --
звери, а в небеса — птицы, а в травеса — жучки и паучки... когда не упущен
и гад, и комар, и таракан... когда впущен в этот мир и человек, когда он
прожил уже и золотое младенчество, и бронзовую юность, и железную
зрелость... когда он все, что мог, уже слепил, нарисовал, спел и написал...
когда он отпахал и отвоевал, возвысил героев и низверг тиранов... когда этот
мир наконец закончен к сегодняшнему и никакому другому дню... когда,
стройные, гренадерские, грудь в грудь, плечо к плечу, скрипя кожей и
посверкивая свежим золотом, выстроятся на полках все тома Энциклопедии в
единственно возможном порядке — по алфавиту, от А до Я... никто другой, как
Варфоломей, принимает этот парад.
Как генералиссимус, как крестьянин, как Творец, а если и не как Творец,
то как бы с ним под ручку. Ходят они вдвоем, только вдвоем друг друга и
понимая. Ходят и поглядывают хозяйским глазом: каков Дом! Там щепочку
подберут, там планочку укрепят... там мушку пропущенную в полет запустят,
там травку забытую посеют... Варфоломей гордится своей близостью к Творцу и
Творению: какая стройность, какая мощь! — вот его чувство от выстроенности
томов. Творец усмехается про себя: эк, человек... это же надо так все
перемешать, в такую кучу одну свалить: цветок, солдат, камушек, редкая
тропическая болезнь, балерина, шакал, гайка... Фемида, Франция, фа, фазан...
Что за монумент тщеславию — Энциклопедия! Какой практик не рассмеется,
глядя на этот жадный, беспорядочный ворох, именуемый человеческим знанием? А
Творец, ко всему, еще и практик.
Но и Варфоломей, хоть и король всего лишь, а тоже практик.
Кот, замок, вор, автокран, пирог, коляска, каска, скальпель, нога,
прическа, ухо в мешочке, топор, колокольчик, хирург, шуба, волк, елка, бинт,
саквояж, бочка с медом... На что же все это похоже?
И Варфоломей вспомнил отеческую снисходительность Творца, когда
прогуливался с ним об ручку, вдоль равняющегося на грудь четвертого человека
гвардейского энциклопедического полка... как Тот не одернул его, не
осадил... и усмехнулся над собой Варфоломей и что-то будто понял в который
раз. Придвинул к себе чистый лист бумаги... Вот сейчас сидит, рисует и
смеется. Заставку к букве А.
Посредине листа — большая, толстоногая, прочно стоящая, как пирамида
— А.
В левом верхнем углу от А парят рядышком аэростат и автомобиль; прямо
под ними--араб в бедуинском одеянии целит с колена из винтовки, привязав
своего осла к некоему орнаменту, на веточке которого уселся орел; целится
араб в серну, что в страхе убегает от него по другую сторону А; на вершине
буквы уселся некий удод; к левой боковине прислонился локтем арлекин;
алебарды, пики, боевые топоры — целый арсенал — прислонены к правой
боковине буквы; в замкнутом треугольничке буквы А — паук сплел свою
паутину; серна боится бедуина и убегает, а рядом с ней страус и овца --
совсем его не боятся и пасутся себе; Арлекин смотрит через букву на гору
оружия и будто улыбается: что, мол, за хлам... в ногах буквы — якорь,
луковица, подкова...
Какое-то, однако, возникло неравновесие... Кто-то скребся и дышал за
дверью. Неужто Мэгги? Варфоломей приник ухом к двери: никого. Он отворил ее,
стараясь не щелкнуть замком... и в комнату скользнул белый кот.
Варфоломей вздохнул с облегчением и разочарованием. Взглянул на лист:
кажется, хорошо! Орел перевешив
Закладка в соц.сетях
