Жанр: Фантастика
Зазеркальные близнецы
...е видели большой выводок волков. Туда! Там будет
главное действо! Снег снова вскипает, взлетает вверх, растревоженный
десятками копыт. Вперед! Вперед!
И вдруг в патриархальный азарт древнейшего человеческого занятия,
столь дорогого сердцу и угодного богам, разом разбив все очарование яркого
зимнего дня, вплетается пронзительная трель...
Владимир встряхнул головой, выходя из очарования, навеянного памятью.
Оказывается, его "вятка", которую он, весь погрузившись в воспоминания, вел
"на автопилоте", создала пробку, пропустив свой цвет на светофоре, и теперь
разноголосые гудки сзади сливались в обиженную какофонию. Вот вам!
Ругнувшись, Бекбулатов, не оборачиваясь, показал "чайникам" в заднее стекло
средний палец правой руки и рванул с места вперед.
Трель звонка напоминальника повторилась. Кто вызывает? А, ерунда!...
Такой вот примерно звонок и прервал памятную зимнюю охоту. Тогда
Волмара срочно вызвал домой отец, и пришлось спешно пересесть с верного
коня на присланный за ним вертолет. Шайтан-арба! Отец тогда просто-напросто
продал его с потрохами Полковнику! Продал за несколько ящиков со
"стингерами" и еще какой-то техникой, необходимой для войны с неверными.
Всегда так! Ради независимости и процветания родного улуса Волмар еще
сопляком должен был уехать за моря в туманную Британию, дышать там поганым
смогом десяток лет, получая ученую степень, европейский лоск, приобщаясь к
культуре... Теперь вот, повинуясь воле отца, стал Владимиром и вынужден
жить здесь, вдали от родной степи, прикидываться этим поганым русским -
мало их проклятых голов сложено к стопам покровительницы рода Аксу-Берке!
Когда же закончится все это? Какой шайтан навел охотников Полковника точно
на него, на Волмара? Почему боги сделали так, что только в Великой Степи
нашелся двойник (хоть и не совсем идентичный) здешнего жандармского
штаб-ротмистра Владимира Бекбулатова?
Отцу, конечно, наплевать - Волмар всего лишь один из десятков детей,
пусть и самый любимый, но только один из многих. Пропади он в этой
проклятой богами стране, и наследником станет жирный недоносок Талкар, сын
нынешней любимой жены Гуль-бахрам. А Волмар уже и так не в состоянии
терпеть, срывается по пустякам, может завалить все дело, покрыть себя и
весь род позором. Все идет наперекосяк: сначала этот молокосос Радлинский,
не к месту прилюдно начавший изумляться тем, как переменился после поездки
штаб-ротмистр, потом эта мерзкая потаскуха Гренская. Раскапризничалась не
вовремя, расцарапала лицо... Как Волмар удержался, чтобы не свернуть тогда
этой стерве ее куриную шейку? Вот был бы номер! Теперь Полковник, ничтожный
пожиратель лошадиного навоза, не смог уследить за Бежецким, и придется в
темпе, ломая всю тщательно продуманную игру, завершать эту фазу операции. И
этот баран Бежецки и - второй, скотина, заерепенился... Нет, так дальше
невозможно. Волмар приткнул автомобиль к тротуару и суетливо, дрожащими
пальцами, вытащил из нагрудного кармашка пиджака изящную серебряную
коробочку. Пара секунд, и ледяная волна знакомо пронзила мозг, смыв все
мешавшее, растворив все лишние эмоции, заставив мыслить трезво и четко...
21
Александр еще немного постоял перед захлопнувшейся дверью, стараясь
задавить в себе последствия выматывающей вспышки ярости, а затем вернулся в
кабинет и рухнул в кресло. В руки папку почему-то брать не хотелось. Хотя
обложка была девственно чиста, это пухлое вместилище для бумаг
представлялось чем-то противным, грязным, как будто долго валявшимся на
помойке. Преодолев брезгливость, Бежецкий протянул руку и расстегнул замок.
Беглый просмотр содержимого ничего особенного не дал. Так, всякая
канцелярская ерунда: вороха бумаг, каких-то ведомостей, компьютерных
распечаток, факсовые ломкие рулоны, смахивающие на верительные грамоты
послов неведомых держав, запечатанные крафтовые пакеты, содержащие что-то
на ощупь напоминающее компьютерные дискеты и компакт-диски, конверты с
фотографиями... А-а, этой тягомотиной можно будет заняться позже.
Перебарывая навалившуюся после нервной вспышки усталость, Бежецкий зевнул
и, звякнув пару раз колокольчиком, крикнул:
- Клара! Обедать!
Про себя с усмешкой он отметил, что барские привычки уже почти не
приходится имитировать - все получается само собой, очень естественно.
Неужели все-таки просыпается пресловутая генетическая память десятков
поколений предков-дворян?
В углу стола, вероятно помнившего еще прапрадеда владельца особняка,
сложенная на чеканном серебряном подносике Александра ждала пачка свежей,
еще не разобранной корреспонденции. Среди счетов от газовой, электрической
и прочих компаний, как всегда норовивших пустить по ветру отпрыска древней
фамилии (а с некоторых пор - коронованную особу!), нескольких газет разной
толщины, качества бумаги и цветастости первой полосы, а также неизменного
множества пестрых рекламных буклетов внимание привлек маленький конвертик
без обратного адреса, содержащий визитную карточку отличного
александрийского картона с золотым обрезом. На визитке, очень похоже что на
лазерном принтере, было напечатано изящным витиеватым шрифтом буквально
следующее: "Не соизволит ли его сиятельство граф отужинать с нижайшим своим
слугой" и чуть ниже приписано от руки: "Сашка, приезжай сегодня после семи
к Христопопуло. Я уже заказал столик и буду ждать. Влад".
Бежецкий с сомнением повертел в руках картонку и даже понюхал ее.
Немного пахло каким-то парфюмом не из самых неприятных. Странно, что
нашпигованная информацией память, которая обычно сразу же выдавала нужное,
теперь недоуменно молчала. Среди информации о сотнях знакомых графа,
близких и не очень, насколько он помнил, нигде не упоминалось о человеке по
имени Влад. Влад - это Владислав, в этом мире имя сугубо польское, а граф,
помнится, не отличаясь ярко выраженным национализмом, как, впрочем, и
большинство столбовых дворян, довольно предвзято относился к полякам.
Шляхтичей, даже имевших не менее древнюю, чем у него, родословную и
генеалогическое древо, пригревшее на своих ветвях кое-кого из исторических
личностей, граф ставил почти на одну доску с евреями и азиатами. Тем более
аромат визитки... Хм-м! Неужели?... Нет, о пристрастиях такого рода
Полковник известил бы Бежецкого непременно. Значит, что-то другое. Что же?
Откинувшись в кресле и закинув руки за голову, Александр некоторое
время размышлял, безотчетно копируя любимую позу своего прототипа.
"Выяснить точно можно только одним способом - пойти туда, куда
приглашают. А если там приготовлена ловушка? Помилуйте, ротмистр, не пора
ли перестать играть в "сыщиков и воров"? - Александр поймал себя на мысли,
что и думать стал, как граф Бежецкий. Майор Бежецкий сказал бы про
"казаков-разбойников". - Посоветоваться с Бекбулатовым? Ни за что. Не
нравится он мне в последнее время. Да и вообще... Нет! Только не с
Бекбулатовым".
Взгляд упад на забытый на краю стола стакан с минеральной водой. На
запотевшей поверхности отчетливо выделялись следы пальцев...
Ровно в семь вечера Александр стоял на пороге ресторана Христопопуло,
где обычно собирались сливки петербургской богемы, правда не откровенно
декадентского типа, а претендующей на известность и некоторую светскость.
Ресторанчик до некого памятного события был одним из излюбленных мест для
встреч, небольших гешефтиков и просто приятного времяпровождения
греко-левантийской диаспоры. Заведение прославилось лет двадцать пять назад
в определенных кругах тем, что за одним из его столиков пустил себе пулю в
висок некто Клейменский, поэт очень средней руки (не то, что вы подумали!),
снискавший славу ниспровергателя авторитетов и ставший родоначальником
целого направления, так называемого "клейменства", в модернистской поэзии
этой России. Александр еще на базе вынужден был прочесть несколько его
стихотворений, вернее, образчиков весьма посредственно зарифмованного
бреда, так как Бежецкий-первый был человеком начитанным и вполне мог знать
перлы местного Вознесенского. Честно говоря, майор ни черта не понял в этих
заумных строках, воспевающих "сфинксов, возалкавших геометрии" и "рдеющей
травы горизонтальные пропасти", очень напомнивших ему эксперименты
"шестидесятников" в лице уже упомянутого "инженера рифм", Евтушенко,
Рождественского и прочая, и прочая. Тем не менее третьеразрядная
забегаловка, где поэт-забулдыга, оседлав белую лошадь, завершил свой
богатый вывертами и зигзагами жизненный путь, в одночасье превратилась в
настоящую Мекку для столичной культурной элиты. Хитроумный грек, видимо
прямой потомок незабвенного Одиссея, тут же смекнул, как из типичного
события уголовной хроники сделать деньги, так что заведение, управляемое
уже сыном Христопопуло-первого, почившего в отпущенный ему лукавым Дионисом
срок, процветало и поныне.
Войдя в прокуренное тесноватое помещение с низким потолком (антураж
харчевни двадцатипятилетней давности поддерживался тщательнейшим образом),
Александр остановился в затруднении, делая вид, что после яркого света
снаружи никак не может привыкнуть к царящему здесь полумраку, естественно
не желая показывать, что не знает загадочного Влада в лицо. Однако тот сам
пришел ему на помощь.
Из-за одного из дальних столиков раздался радостный вопль, и к
Бежецкому кинулась, протягивая руки, странная фигура, казалось составленная
из двух сросшихся картофелин и воткнутых в нее спичек. При худых и
нескладно длинных конечностях ведущий репортер скандальнейшего бульварного
листка "Петербургский пересмешник" Матвей Семенович Владов-ский обладал
солидным брюшком, круглым, как масленичный блин, румяным лицом и обширной,
несмотря на нестарые еще годы, плешью, окаймленной бурной, прямо-таки
тропической иссиня-черной порослью. Александр кисло улыбнулся. Грош цена
всей его подготовке, если он забыл гимназическую кличку старого
дружка-приятеля. Оглядев торопившуюся к нему "акулу пера", Бежецкий отметил
про себя, что граф все же имел довольно-таки либеральные взгляды, так как
даже беглое визуальное знакомство с этим выдающимся образчиком человеческой
породы вызвало бы изжогу у любого весьма умеренного антисемита. Однако с
точки зрения аборигена здешних мест все было чисто и благопристойно:
числясь дворянином Херсонской губернии, о чем, честь ему и хвала,
позаботился папенька - Семен Абрамович Владовский, сахарный фабрикант, -
господин Вла-довский был при рождении честь по чести крещен и регулярно
посещал церковь, правда не православный храм, а лютеранскую кирху на
Заневском.
- Сан Палыч, душечка, сколько лет, сколько зим! - верещал щелкопер,
таща Александра за рукав к своему столику и на ходу подзывая официанта,
смуглого носатого паренька, облаченного в традиционные греческие шаровары,
широченную белую рубаху чуть ли не до колен, выпущенную из-под расшитого
золотом бархатного жилета, и малиновую феску с кисточкой.
- Любезный, организуй нам там... ну ты знаешь!
В пухлую ладонь грека перекочевала "синенькая", после чего он,
согласно кивнув, удалился неторопливой рысцой.
- Как поживаете, Александр Палыч? Чем занимаетесь? Все в трудах
праведных обороняете Отчизну и Престол? Или неустанно бдите за фатерляндом,
вновь приобретенным? - рассыпался мелким бесом Владовский, не забывая
цедить в пузатые рюмки дегтярно-темное тягучее вино из хрустального
графина, уже ополовиненного, видимо, в попытке приятным образом скоротать
ожидание. - Попробуйте, попробуйте, граф, уважьте! Коринфское урожая 1966
года.
- Хм, год моего рождения... - протянул Александр, вежливо пригубив
ароматный напиток, имеющий своеобразный смолистый привкус, какой помнил из
наставлений, присущий большинству настоящих греческих вин.
Коринфское ему, откровенно говоря, не понравилось, но марку
приходилось держать, и он смаковал дрянное винцо, как истинный ценитель.
- Нет, Саша, ты оцени, каков букет!
За ничего не значащей беседой и вкусным ужином, умеренно орошаемым
разнообразными винами, пролетели два часа. Поначалу, ежесекундно ожидая
подвоха, Александр держался несколько скованно, но винные пары сделали свое
дело, и он понемногу расслабился. Даже непроходимому дураку стало бы ясно,
что пригласили его в данную "ресторацию", дабы отметить за счет
новоиспеченного европейского монарха неожиданное повышение по дворянской
иерархической лестнице, а может быть, и подмазаться к старому приятелю в
надежде на какие-нибудь блага типа места главного редактора ведущей газеты
в великом княжестве. Мотя беспрерывно и неопрятно жрал - другого
определения к его системе поглощения пищи не находилось, - запивая жирные
куски огромными глотками из разных бокалов, травил бородатые еврейские
анекдоты и поминутно вскакивал, чтобы раскланяться с очередным знакомцем
или облобызать вялую ручку какой-нибудь астенического вида девицы с
расширенными от кокаина зрачками, после чего плюхался обратно на стул и,
теребя Бежецкого за рукав, хихикая, просвещал, чем именно прославился тот
или иной только что поприветствованный индивидуум. По всему было видно, что
здесь писака чувствует себя как рыба в воде, В мутноватой, правда, но
вполне привычной и приятной.
Около девяти часов вечера Александр как-то сразу понял, что пребывание
в этом кабаке затянулось, и хотел было откланяться, но изрядно поддавший
Влад вцепился в него клещом, изъявив желание пройтись немного со старым
другом. Все попытки Бежецкого расплатиться за ужин были пресечены в
зародыше, что было компенсировано щедрыми чаевыми официанту. Сунув греку в
карман две синие "пятерки", ротмистр поспешил выйти из переполненного зала
на воздух: от духоты помещения и непривычных напитков его немного мутило.
Мотя задерживался, видимо продолжая лобызаться взасос с каким-то едва
держащимся на ногах неприятного обличия типом, которого Александр приметил,
уже покидая заведение Христопопуло. Подождав у входа пять минут и успев за
это время несколько раз отказаться от недвусмысленно предложенных услуг
девиц, вульгарнейших на вид, он, проклиная себя за загубленный вечер, уже
поднял было руку, чтобы подозвать такси, как из дверей, ударяясь головой и
плечами о косяки, выкатился его приятель.
- Сашаг друг!
Матвей Владовский, источая смешанный аромат вина, чеснока и каких-то
экзотических приправ, полез целоваться жирными губами, так что ротмистр был
вынужден отстранить его, взяв за лацканы, что, впрочем, сошло за дружескую
поддержку едва державшегося на ногах забулдыги. Увы, сразу же пришлось
взять его под локоть, иначе господин Владовский тут же улегся бы на
мостовую.
Так под ручку они неторопливо шествовали по набережной Фонтанки, а
свежий ветерок, дувший с воды, еще не успевшей напитаться летними миазмами,
приятно холодил разгоряченное лицо. Александр рассеянно поддерживая ничего
не значащий разговор, обдумывал, как бы освободиться поделикатнее от
обременительного компаньона, и уже было нашел удобный повод, когда Мотя
вдруг остановился как вкопанный и теперь сам взял Александра за грудки.
Притянув к себе Бежецкого вплотную, Владовский совершенно трезвым голосом
произнес:
- Сашка, зачем тебе все это нужно?
Александр по дороге домой анализировал результаты странной встречи.
Циничный рассказ репортера только укрепил его в подозрениях, а главная цель
"заброски" сюда наконец начала смутно проступать сквозь муть, старательно
разведенную вокруг нее, как изображение на фотографии, опущенной в ванночку
с проявителем.
Итак, готовилась грандиозная провокация, в которой ему, ротмистру
Охранного Отделения графу Александру Павловичу Бежецкому,
зарекомендовавшему себя человеком болезненно честным и бескомпромиссным,
была отведена роль винтика, пусть и довольно важного, на котором держалась
вся конструкция. Мишенью готовящегося скандала была ни много ни мало сама
высочайшая фамилия, а удайся он, престиж монархии, и без того сильно
подмоченный предыдущими горе-правителями, заметно пошатнулся бы в глазах
народа, если не упал бы вообще. В памяти Александра всплыли кадры
климовской "Агонии", образ Григория Распутина, бесподобно сыгранного
актером Алексеем Петренко, все прочитанное когда-либо об этом позорном
периоде русской истории. В данной реальности история России подобного
потрясения, к счастью, избежала, так как в свое время место тяжело
раненного, почти зарубленного японским полицейским наследника престола
Николая Александровича, получившего контузию на всю жизнь, занял его брат
Михаил, склонностью к мистицизму не отличавшийся и причин для приближения
разного рода "старцев" не имевший. По достижении совершеннолетия сыном
Николая Алексеем (здесь, кстати, последний появился на свет чуть ли не на
десяток лет раньше) Михаил Второй мирно уступил ему престол по решению
"совета старейшин" императорского дома.
"Но каков символ!" - изумлялся Александр, покачиваясь на заднем
сиденье мчавшегося по вечернему Петербургу такси. Неужели здешнему Николаю
Александровичу, носящему несчастливый второй номер, а вместе с ним и всей
необъятной Российской Империи грозит судьба их аналогов из "Зазеркалья"?
Неужели он, майор Бежецкий, трусливо бежавший из своего раздираемого
войнами и политическими катаклизмами мира, приложит руку к разрушению
этого, пусть чужого, но тем не менее благосклонно принявшего в свое лоно,
давшего все, о чем он и мечтать не мог в прежней жизни?
Александр словно наяву видел разрушения, проступавшие сквозь
окружавшую его великолепную действительность, мостовые, запруженные
голодными толпами, влекомыми кликушами-вождями, прелестных великих княжон,
цесаревича, Елизавету Федоровну и самого помазанника Божия - окровавленных
и лежащих вповалку в ржавой воде неглубокой сырой ямы где-нибудь под
Екатеринбургом... Услужливое воображение, к тому же подогретое алкоголем,
нарисовало такую яркую картину, что ротмистр, не выдержав, зажмурился и
сжал виски ладонями. Водитель удивленно поглядел на него в зеркальце
заднего обзора и осведомился:
- Вам нездоровится, сударь?
Образ, расстрелянных детей, особенно маленькой Сонечки, заваливаемых
землей в небрежно вырытой братской могиле, еще стоял перед глазами, и
Александр сделал над собой героическое усилие, чтобы прийти в себя.
- Спасибо, милейший, ничего, все в порядке.
- Ты понимаешь, упрямец, что на карту поставлено все?! - кричал
Александру в лицо громким шепотом Владовский, мелко тряся его за отвороты
пиджака и обдавая кабацкими ароматами. Бежецкий, потрясенный услышанным, не
обращал на это никакого внимания, безвольно болтаясь в неожиданно сильных
руках репортера.
По словам Моти, в репортерских кругах Санкт-Петербурга с некоторых пор
упорно распространялся слух о том, что некий заметный чин дворцовой
спецслужбы намерен созвать в ближайшее время пресс-конференцию для
журналистов самых "отвязанных" столичных и зарубежных изданий. Говорили,
что на пресс-конференции должны быть преданы гласности документы,
подтверждающие давно муссируемые в обществе слухи о сексуальных связях
императрицы и "светлейшего", более того, о вовлечении им в наркотическую
зависимость великих княжон и цесаревича, бессовестное расхищение казны,
тесное общение с английскими и североамериканскими резидентами... Надо ли
говорить, что обнародование даже малой толики подобных, естественно,
подлинных материалов произвело бы эффект разорвавшейся бомбы и привело бы
самое малое к отставке кабинета и цепи грандиознейших скандалов,
последствия которых не взялся бы предсказать никто.
- Ты представляешь, Сашка, чем это грозит России? - менторским тоном
вещал уже малость отошедший Мотя. - Оппозиция давно поднимает вопрос о
признании Государя неспособным и ограничении его прав на управление
Империей, не говоря уже о том, что цесаревич, продли Господи его дни, еще
слишком мал, болезнен и по причине своего малолетства не имеет наследника
мужского пола, а, следовательно, Россию в случае непредвиденного (Мотя
размашисто перекрестился) хода событий ждет либо правление новой
императрицы (а надеждой, что она станет новой Екатериной Великой, себя
никто не тешит), или... Ты же знаешь Александр, что в Лондоне, где давно
окопался Владимир Кириллович, спят и видят, чтобы посадить его на
российский престол. Это же война, Сашка, это новая большая война...
Александр понимал, сопоставлял и представлял. Он представлял себе даже
больше, чем мог представить репортер.
- Если ты в своем чистоплюйском запале не думаешь о себе, то подумай
хотя бы о Елене, о стариках, их же убьют твои откровения и связанный с ними
скандал... И вообще: ты что, серьезно считаешь, что твой предшественник
пустил себе пулю в лоб из-за неразделенной любви, как сообщалось в газетах?
Кстати, почему ты не отвечаешь на мои записки?
- Какие записки?
- Да те, которые я посылаю на твой секретный ящик на почтамте. Ты что,
Сашка, совсем стал склеротиком? Или великокняжеская корона на мозги давит?
Сам же предупреждал меня, чтобы я не связывался с тобой по напоминальнику и
не писал на квартиру. Кстати, твоя дражайшая "юдофобка" не перехватила
визитку?
- Нет... Да она давно в отъезде. Решила проведать родню в Германии, ну
и...
"Интересно, - думал он про себя. - О каком-то тайном ящике меня никто
не предупредил. Очень странно. Нужно все это проверить. Тем более что кроме
писулек Владовского там может быть еще что-нибудь интересное".
Дома Александр перерыл ящики стола в поисках ключа от загадочного
ящика, а заодно и его координат. Ключ, похожий на сейфовый, отыскался на
самом дне одного из лотков вмонтированного в тумбу стола сейфа под грудой
каких-то ракушек, стреляных гильз и сплющенных пуль, иностранных монеток и
других разнообразных мелочей, видимо чем-то памятных Бежецкому-первому.
Вертя в руках замысловатую тускло-серую вещицу с глубоко вбитым
четырехзначным номером, Александр гадал о том, где может находиться
интересующий его абонентский ящик. Рассчитывать, что искушенный в
конспирации оперативник арендует его на Центральном почтамте, не
приходилось. В Санкт-Петербурге было несколько сотен малых и больших
почтовых отделений. Перебирать их все - жизни не хватит. "Привязаться" к
адресу - тоже вилами на воде писано.
Бежецкий задумчиво плюхнулся в кресло и, прикрыв глаза, стал
выстукивать ключом по столешнице прихотливую мелодию. Незаметно, как отдача
от неумеренно употребленного сегодня коринфского пополам с "Метаксой",
начала подбираться дрема.
Внезапно в мутной голове молнией сверкнула мысль: "Документы!"
Как же он раньше не догадался: за абонентский ящик нужно платить, а
это фиксируется в счетах, его же "близнец" педантичен в подобных делах, как
немец. "Ладно! - одернул Александр сам себя. - Вспомни, как сам увязал по
уши во всевозможных бумажках в мирное время! А тут ежегодная налоговая
декларация, и так далее".
Нужные счета обнаружились, хотя и не сразу, в папке, содержащей сотни
и тысячи старых счетов за газ, электричество, связь, доступ к Сети и еще
два с лишним десятка самых разнообразных услуг.
Еще через пятнадцать минут, выяснив по справочнику адрес необходимого
ему почтового отделения, Бежецкий сбегал по лестнице черного хода,
одновременно вызывая по прижатому к уху напоминальнику такси.
Занятый своими мыслями, Александр долго не обращал внимания, что
автомобиль уже некоторое время стоит без движения. Наконец, удивленный
непонятной остановкой, он обратился к водителю:
- Почему стоим, милейший? Я тороплюсь.
Таксист с досадой пожал плечами:
- Придется обождать, ваше благородие, - полицейский кордон.
- По какому поводу?
- Не могу знать, видимо, шествие какое-то: Крестный ход или
демонстрация...
- Демонстрация?
- Все может быть... Вот полицейских с казачками и понагнали.
Охраняют-с.
Александр покинул автомобиль и подошел к перегораживающему проезд
кордону спешенных донцов не в привычном камуфляже, а в белых парадных
гимнастерках и синих с красными лампасами шароварах. Несмотря на вольные
позы, шашки их тем не менее вряд ли были бутафорскими, как и нагайки,
которыми казачки многозначительно поигрывали.
- Здравствуйте, молодцы!
- Здравия желаем, вашбродь! - вразнобой ответили станичники, разглядев
в неверном свете белой ночи золотые погоны на жандармском мундире и
приосаниваясь.
- По какому поводу оцепление, урядник? - обратился Бежецкий к
старшему.
Урядник оценивающим взглядом окинул любопытного жандарма и, видимо,
решил, что
...Поділитися у соцмережах
