Жанр: Фантастика
Балансовая служба
...что скажу тебе. Люди устали от
бесконечных переходов. Им хочется наконец остановиться. Разбить лагерь основательно, а не
сидеть на тюках, ожидая, когда ты снова позовешь их в дорогу.
- Думаешь, я не вижу, что людям тяжело?! - колдунья вздохнула. - Но если мы не
будем перемещаться, нам не избежать схватки с врагом. А к полномасштабному конфликту мы
пока не готовы.
- Но мы постоянно сражаемся, - возразил Митрохин.
Несколько раз действительно происходили серьезные стычки с джиннами. Присылаемые
Сарконом вооруженные отряды натыкались на яростное сопротивление со стороны людей. И ни
разу у врагов не получилось застать их врасплох. Всякий раз нападающая сторона оказывалась
в худших условиях. И всегда люди уходили победителями, унося с собой многочисленные
трофеи - магическое оружие и доспехи.
- Мы сражаемся только тогда, когда в этом есть необходимость. Только тогда, когда
Белое божество говорит мне, что мы можем принять бой.
- Долго так продолжаться не может, - буркнул Иван Васильевич, он уже жалел, что
затеял этот разговор: слишком гладко все выходило со слов Медеи. Возможно, она была права.
И, действительно, там наверху есть какое-то высшее существо, способное подсказать верное
решение.
Сила объединенного человечества крепла день ото дня. Поток желающих присоединиться
к посланнику Белого божества на земле не иссякал.
Людей словно вела в лагерь высшая сила. Любой желающий стать одним из братьев
встречал в пути множество тайных знаков, какой дорогой ему надлежит следовать, чтобы как
можно скорее достичь цели. Косяки белых птиц летели к лагерю богочеловека, камни в степи
слагались в указующий перст, ветер подгонял идущего в спину, а облака на небе плыли прочь
от лагеря - здесь всегда стояла ясная погода.
Джиннов, желающих обнаружить местонахождение богочеловека, напротив, ждали в пути
многочисленные препоны - песчаные бури, проливные дожди, каменные обвалы в
насыщенных железом горах. И даже звезды на небе складывались в причудливые картины, не
позволяя ориентироваться на местности.
- Интересно, - задумался Митрохин, - Черное божество дает указания Саркону, как
ему надлежит действовать?
- Полагаю, что он может говорить с ним, - кивнула Медея.
- И как же это происходит? То есть, я хочу сказать, в какой момент ты понимаешь, что с
тобой заговорило высшее существо.
- Не знаю, какой практикой пользуется Саркон. Что касается меня, то я вхожу в транс и
слышу тихий шепот. Иногда мне удается разобрать слова. Но, чаще всего, я ориентируюсь по
интонации.
- То есть ты даже не можешь понять, что именно он бормочет тебе на ухо? - не поверил
Иван Васильевич.
- Я трачу очень много времени, чтобы правильно его услышать.
И это тоже было правдой. Большую часть времени колдунья проводила в медитации,
активно занималась теорией магии, вычерчивая на песке странные символы и открывая для
себя все новые тайны мироздания. В действительности далекого прошлого магия давалась ей
много легче, чем в Москве двадцать первого века. Неведомая высшая сила вела ее по пути
мистического знания, задавала ей вопросы и наталкивала на все новые решения. Временами
Медее казалось, что она становится всесильной. Стоило ей лишь задуматься о чем-то, и идея
осуществления того или иного магического действа являлась сама словно из ниоткуда. Помимо
теории колдунья немало внимания уделяла практике, ибо ни одно заклятие не может стать
совершенным, пока оно многократно не опробовано, а движения и слова не доведены до
абсолютного автоматизма.
Над лагерем то и дело взвивались в небеса огненные шары, с грохотом разрывались на
части, и ночь делалась светлой, как день, все вокруг расцвечивалось яркими красками белого
колдовства. Из шатра колдуньи раздавался громкий шепот, слышались голоса, и звучала
музыка красивейшей гармонии.
Митрохин тоже нашел себе занятие по душе.
Пока девушка копила силу, подключившись к потустороннему источнику, он сочинял
стихи. Поначалу получалось коряво, да и как может быть иначе - раньше единственным
творчеством для бывшего банкира являлось соавторство в деле сочинения финансовых отчетов.
Основную часть готовила бухгалтерия, а он проверял документ, вносил коррективы и
подписывал. Постепенно Иван Васильевич почувствовал, что преуспел в стихосложении.
Если бы раньше ему кто-то сказал, что он, практичный до мозга костей человек,
финансист и бизнесмен, увлечется поэзией, он бы просто не поверил. Но теперь он неожиданно
для себя почувствовал красоту слова, радовался удачной рифме. Митрохин иногда задавал себе
вопрос, зачем ему стихосложение? Ответ пришел сам собою - чтобы выжить. Благодаря
стихосложению Иван Васильевич еще чувствовал принадлежность к тому, другому миру,
который давно покинул. Правда, лирика у него выходила весьма специфической и не слишком
удачной с профессиональной точки зрения, но зато душевной.
Конечно, в лагере богочеловека Митрохин занимался не только поэзией. Большую часть
времени он упражнялся с магическими предметами.
Правда, владение оружием джиннов ему давалось гораздо хуже, чем игра в слова. Но и в
упражнениях с копьем и мечом были свои плюсы - мышцы его за долгие часы тренировок
окрепли, налились силой, походка сделалась пружинистой. Он почувствовал себя намного
увереннее, чем раньше. А однажды поймал себя на мысли, что не прочь померяться силой с
ифритом. Правда, у ифритов имелись существенные преимущества перед любым человеком -
рост и неимоверная физическая сила, но Митрохин не сомневался, что если он будет двигаться
проворнее джинна и наносить удары, не рискуя понапрасну, то имеет все шансы на победу.
Излюбленным оружием Митрохина стал магический меч, найденный в пустыне. Судя по
ощущениям, он делал своего владельца сильнее. Стремительные выпады и удары, которые
предпринимал Иван Васильевич с клинком-найденышем, могли бы сделать честь любому
фехтовальщику.
Хотя временами ему казалось, что это не он владеет мечом, а меч управляет его рукой и
телом. Но гордость от собственного мастерства пересиливала все опасения.
Вечерами он подолгу размышлял. Кочевая жизнь порядком раздражала Митрохина,
склонного к оседлости и отчаянно скучающего по цивилизации. Что будет дальше? Или Медея
собирается водить их по северо-западу страны до бесконечности.
Не разумнее ли дать джиннам бой, изгнать их прочь из Хазгаарда? С одной стороны, Иван
Васильевич страстно желал этого столкновения, руководствуясь не столько отсутствием
комфорта, но и жаждой мести - он считал, что джинны задолжали ему по счетам. За все, что
произошло с ним в этой и прошлой жизни. С другой стороны, Митрохин боялся сражения. Ему
никогда в жизни не приходилось принимать участия в крупных битвах. Короткие стычки с
отрядами ифритов, присылаемых Сарконом, он в расчет не принимал. Пока он успевал
подоспеть с обнаженным мечом к месту атаки, все, как правило, уже было кончено. Ивану
Васильевичу казалось очень подозрительным, что именно он всегда оказывается слишком
далеко от места прорыва обороны. Не иначе это происки Медеи. Митрохину было известно, что
она отдала указание беречь его во время тренировочных поединков.
В конце концов Иван Васильевич ощутил настоящее раздражение. На его вопросы Медея
продолжала отвечать уклончиво, все больше рассказывая о воле Белого божества, и он сделал
вывод, что "богочеловечинка", как с недавнего времени он ее называл, и сама не знает, как
быть, предпочитая войне пустое бездействие.
- Долго это будет продолжаться?! - рычал Митрохин, в очередной раз заведя старый
разговор. - Или ты мне говоришь, что задумала, или лично я сваливаю. Ясно?!
Митрохин кривил душой. Идти ему, в общем-то, было некуда. Медея прекрасно это
понимала, но проявила тактичность и проговорила мягко:
- Ну, хорошо, Ваня. Я скажу тебе. Столкновение неизбежно. Я только хочу, чтобы
пролилось как можно меньше крови.
- Если оно неизбежно, почему не пойти прямо сейчас и не взять дворец Саркона?! -
выкрикнул Иван Васильевич и взялся за рукоять меча, демонстрируя решимость хоть сейчас
разделаться с владыкой Хазгаарда.
- Ты стал очень воинственным, - ответила Медея, разглядывая его так, словно только
сейчас увидела в первый раз.
- А ты стала инертной, - отозвался Митрохин. - И не знаешь, чего хочешь...
- Да, я стала намного старше. И мудрее...
- Да я не об этом... - отмахнулся Иван Васильевич.
- И я не об этом. Поверь мне, еще не время.
Но ждать осталось недолго.
- Нас больше! Мы победим! Надо действовать!
- На их стороне - магическая сила. У них есть оружие, которое мы не можем
использовать. В душах людей живет многовековой страх. Они пока не готовы. Они постепенно
укрепляются духом, и с каждым днем они все тверже, но пока я совсем не уверена, что,
встретив легионы Саркона, люди не побегут.
- Они не побегут, - пообещал Митрохин, - они ненавидят джиннов так же, как и я.
Они слишком долго распоряжались нашей судьбой. Моей судьбой. Они отняли у меня все, что
я имел. А теперь моя, наша, очередь распорядиться их жизнями.
- Ваня, Ваня, - Медея покачала головой, - я вижу, что нас ожидает. Крови прольется
много.
Очень много...
- И пусть прольется, - тряхнул головой Иван Васильевич, - если это неизбежно. Я
готов биться.
- Это безрассудство...
- Безрассудство - вот то, что во все времена являлось главной движущей силой. Вот то,
что толкало прогресс. И во мне всегда жило это самое безрассудство, способность идти на риск
и побеждать.
- Мы не можем позволить себе быть безрассудными, - колдунья приложила ладонь к
груди, - нас ведет высшая сила, которая говорит, что все свершится в свое время. Так, и
только так... Присядь рядом со мной.
Это было так неожиданно, что Иван Васильевич растерялся.
- Присядь...
Митрохин опустился на циновку, сел, привычно сложив ноги.
- Тебе надо успокоиться! Все произойдет в свое время.
- Да?
- Да... - Иван Васильевич замолчал, пребывая в задумчивости. Решил поделиться,
выдержав короткую паузу:
- А я стихи стал сочинять мистического содержания.
- Прочитаешь? - заинтересовалась Медея.
- Ну, если тебе интересно... - смутился Митрохин. - Я вообще-то стихи раньше
никогда не писал. Но тут с душой что-то странное творится.
Захотелось поэзии. На память я мало кого помню.
И вот сам сочинил.
- Прочти, - попросила колдунья.
- Хорошо... - согласился Митрохин и начал читать на память:
Горд отец-мелиоратор,
нежно говорит "Сынок,
ты освоил перфоратор
и отбойный молоток.
Ты теперь легко и просто
без каких-либо проблем
станешь властелином грозным
оросительных систем".
Глянул сын недобро очень
из-под кепки и сказал:
"Не для этого я, отче,
свою молодость отдал.
Не для этого учился
проектировать, паять,
я на этот свет родился,
чтобы темным лордом стать".
Он извлек из недр спецовки
кипы гаечных ключей,
материал для облицовки,
измерители свечей.
Гайки, саморезы, гвозди,
толстый буровой снаряд,
сложных механизмов гроздья -
весь инструментальный ряд.
Зло нахмурился, кивает,
берет в руку молоток
и болты звездой вбивает
у отцовских старых ног...
Это может с каждым статься,
всех дурманом опоит
кафедра мелиорации
института БелНИИ.
- Что это за институт? - поинтересовалась Медея.
- БелНИИ, я там работал на кафедре милиорации. Ну это еще перед тем, как в Москву
приехать.
Правда, там никакой мистики не было. Обычная работа. Это я уже сейчас придумал.
Наверное, на меня так все эти события повлияли. Балансовая служба. Магия. Ну и так далее...
- Хорошее стихотворение, - одобрила колдунья, - смешное.
- Правда?
- Правда. Я бы на твоем месте продолжала.
- Хорошо, - согласился Иван Васильевич, - напишу еще что-нибудь, как только
вдохновение придет. Оно меня не каждый раз посещает. Чаще всего какая-нибудь ерунда в
голову лезет.... Ты знаешь, раньше со мной такого никогда не было.
- А все потому, что ты сильно изменился.
- Я и сам об этом думал, - признался Митрохин, - говорят, есть люди, которым тяжкие
испытания идут на пользу. Наверное, я из таких. И мне нужно было побывать на рудниках,
чтобы понять многое в себе и в окружающем мире.
- Это опыт, предначертанный тебе свыше. Не мы выбираем наш путь. Наш путь
выбирает нас.
- Опять заговорила, как умалишенная, - Иван Васильевич покосился на колдунью с
неудовольствием, - неужели нельзя изъясняться проще...
Грубостью он старался компенсировать тот хаос, что творился в душе. Сердце, когда он
находился рядом с Медеей, начинало биться учащенно. А когда писал стихи, ее образ так и лез
в голову. В результате получалась одна любовная лирика. Причем насыщенная таким яростным
эротизмом, что он не рискнул бы поделиться ею даже с ближайшими друзьями. Что уж
говорить о Медее! Митрохин пребывал в уверенности, что, если бы она увидела проникнутые
горячим желанием неровные ямбы, отношения их стали бы совсем другими - колдунья не на
шутку оскорбилась бы, а может, и вовсе выгнала бы эротомана из лагеря. Поэтому он
тщательно скрывал основное направление своего творчества. Хотя в голове, когда он смотрел
на "богочеловечинку", все время крутилось ранее сочиненное: "по циновке распластав
тазобедренный сустав", "белой грудию своею, от которой я балдею", "а глаза, как два агата,
смотрят, смотрят виновато" - строки, сочиненные в моменты самых ярких поэтических
озарений.
Поэтические упражнения Митрохина в дальнейшем продолжились. Тем более что вскоре
и погода стала под стать лирическому настроению Ивана Васильевича. Над всем
северо-западом страны нависли тяжелые тучи, и пошли затяжные дожди.
Ночью и днем с неба лило нескончаемым потоком, как будто Черное божество задумало
утопить защитников человечества, понатыкав дырок в небосводе. Возле лагеря текли
полноводные мутные реки, заполнив пересохшие русла.
Больше всего Митрохина раздражало, что от всепроникающей влаги невозможно было
укрыться. Шатер не спасал - даже пропитанная специальным составом ткань, считающаяся в
отсталом Хазгаарде непромокаемой, не могла удержать воду.
Иван Васильевич дрожал от холода и отчаянно злился на Медею за то, что она
потребовала оставить форпост Саркона - занятую ранее людьми крепость. Как хорошо было
бы сейчас укрыться под ее каменными сводами, развести огонь, просушить одежду.
Он стоял, задрав голову, и смотрел, как летит липкая холодная морось. Серое
беспросветное небо затянуто тучами до самого горизонта. Ветер, сопровождающий непогоду,
рвет балдахины, налетает порывами на немногочисленные шатры. Капли собирались на лице,
текли по щекам, забирались за воротник.
Отложив стилос и деревянный брусок, на котором он выцарапывал буквы стихотворений,
Митрохин брал магический клинок и отправлялся упражняться, чтобы хоть немного согреться.
Тренировочную площадку сделали в южной части лагеря.
Здесь всегда занимались несколько копейщиков и мечников. Тренировали их дезертиры
из армии Саркона. Таких насчитывалось не меньше сотни.
В том числе несколько командиров наступательных отрядов, которых специально
готовили к тому, чтобы вести воинов на убой - в лобовую атаку, забрав с собой перед смертью
как можно больше солдат неприятеля. Воины из легионов Саркона действительно многому
научили людей - они знали множество приемов владения холодным оружием. Митрохин
советовался с ними насчет наступательной тактики, его интересовало, как будут действовать
джинны на поле боя, он планировал ответные действия людей.
Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Сквозь тучи проглянуло солнце, залив
долину ярким светом, и на душе у Митрохина потеплело.
Он кинулся к колдунье. Медея встретила его улыбкой.
- Пора выполнить свое предназначение! - сказала она. - Ты должен воодушевить
люде" на борьбу.
- Но как?! - поразился Иван Васильевич. - Они и так стараются, тренируются.
- Поговори с людьми. Я сделаю так, что все они соберутся и выслушают тебя.
- Ну... ладно, - согласился Митрохин. - Только давай завтра.
- Хорошо. Будь готов!
Утром люди выбрались из шатров и из-под балдахинов и столпились, ожидая
выступления оратора. Митрохин забрался на возвышение, с сомнением оглядел притихший
народ. Конечно, необходимость толкнуть речугу, очевидно, назрела, но что именно говорить,
чтобы вызвать всеобщее воодушевление, он не знал. Нет, разумеется, он размышлял на досуге
над этим вопросом и даже набросал в уме кое-какие тезисы. Но сейчас все они таинственным
образом улетучились, оставив в голове зияющую пустоту.
- Значит, так, граждане Хазгаарда, - сказал Митрохин, с трудом подбирая слова, -
задача у нас, с одной стороны, очень сложная, с другой - мнэ-э-э, очень простая - мы должны
дать отпор угнетателям трудового народа... - Он запнулся, почувствовав, что похож на
известного политического деятеля, который задвигал что-то подобное, стоя на броневичке.
Впрочем, ситуация похожая, одернул себя Иван Васильевич, вот и слова те же.
Правильно мужик говорил. Так что отбросим лишние рефлексии и будем просто толкать
речугу.
- Правильно говоришь! - выкрикнул кто-то из толпы, подтверждая мысли Митрохина,
что всех ораторов и борцов за свободу объединяет единая лексика и стесняться ее не стоит.
- Правильно... ну, хм... Вся власть народу, - объявил бывший банкир,
воодушевленный успехом, - а землю... землю, конечно, крестьянам.
- Да-а-а! - волной прокатилось по полю.
"Поддерживают", - отметил для себя Митрохин не без удивления и, заражаясь от толпы
энтузиазмом, заорал:
- Каждому по способностям, от каждого по возможностям... - Напряг мозги и
припомнил:
- Для нас важнейшим из искусств является кино.
После этого откровения народ притих, но Митрохин этого уже не замечал:
- Бесплатная медицина, товарищи, бесплатное образование, повесить всех кулаков,
непременно повесить, разрешить крестьянам продавать излишки зерна, мы создадим трудовые
коммуны и обеспечим для пролетариата такую жизнь, такую жизнь... Диктатура пролетариата,
товарищи, - вспомнил Митрохин известную цитату из Владимира Ильича Ленина, - это
завоевание пролетариатом такой политической власти, которая позволит ему подавить всякое
сопротивление эксплуататоров. И мы это сделаем, товарищи! Ура! у Тут он почувствовал,
наконец, что серьезно перегнул палку, и смущенно замолчал. Речь не могла дойти до
слушателей хотя бы по причине того, что таких слов, как "пролетариат", "диктатура",
"политика", и прочих в языке народа Хазгаарда попросту не было, ему пришлось заменить их
русскими. Хотя для слова "кулак" он нашел замечательный аналог, да и такое понятие, как
"эксплуататоры", тут же на месте, по горячим следам, он разъяснил "трудовому народу".
- Ну, в общем, - пробормотал напоследок Митрохин, для которого это выступление
было первым ораторским опытом ("первый блин всегда комом", - успокоил он себя), - я вот
что хотел сказать. Нам следует сбросить многовековое иго и стать свободным народом. Потому
что мы все этого достойны. И я достоин, и ты достоин, и вот он достоин.
- И я? - закричал кто-то.
- И ты! Все мы - братья и сестры. И все мы достойны свободы. Долой господство расы
джиннов! Докажем человеческое превосходство!
- Ура, - Медея захлопала в ладоши. Впрочем, на лице ее читались смешанные чувства.
Народ Хазгаарда безмолвствовал, пораженный странной речью.
Как выяснилось впоследствии, ораторские способности Митрохина вызвали у людей
культурный шок. После этой речи Иван Васильевич прослыл величайшим мудрецом мира. Его
стали называть не просто Айван, как раньше обращались к нему буквально все. Теперь
Митрохин получил прозвище Великого учителя Ливана.
"Молчат, - думал "Великий учитель Айван", слезая с телеги, - а российскому народу
нравилось, когда Ленин эти лозунги толкал, вот она - разница менталитетов. Следует все же в
дальнейшем делать поправки на особенности эпохи".
- Отойдем, - предложила Медея, новоиспеченного оратора она рассматривала с явным
скептицизмом.
Они отошли, и колдунья поинтересовалась шепотом:
- Ты уверен, что говорил то, что нужно?
- Не знаю, - честно ответил Митрохин, - что из института помню, то и говорю. А что
еще говорить? Ленин вот поднял своими речами массы на борьбу? Поднял. А нам что нужно?
То же самое.
Вот я и пытаюсь их на борьбу поднять.
- С помощью марксизма-ленинизма? - поморщилась Медея. - Ну, не знаю, мне как-то
это не близко. Хотя ты и прав, наверное. У меня прадедушка двоюродный ленинизмом очень
увлекался...
- Ну, вот видишь, - заметил Митрохин. - Тоже звал народ на борьбу?
- Да ты о нем, наверное, слышал. Фамилия, в общем-то, известная.
- И какая же?
- Троцкий.
- Что?! - у Митрохина глаза на лоб полезли. - Кто, ты сказала, твой двоюродный
дедушка?
- Не дедушка, а прадедушка. Лев Троцкий. У нас в семье как-то не афишировалось, что
он с нами в родственных связях состоит, а потом мне бабушка по секрету рассказала. И еще
множество других подробностей. После революции ведь красный террор по всей стране
начался. Прадедушка, как в древнем Риме, каждого десятого расстреливал, чтобы дух армии
поддержать. Голод был страшный, разруха. И прочие ужасы в стране творились.
- А что, в этом что-то есть, - задумался Митрохин, - каждого десятого, говоришь?..
- Ты что это?! - нахмурилась Медея. - Я террор устроить не позволю.
- Да пошутил я, - успокоил ее Митрохин, - я и сам против террора. Вдолбили мне,
понимаешь, марксистско-ленинскую теорию в БелНИИ намертво. И потом мне верховный жрец
храма сказал, что это, дескать, то самое учение, которое приведет к освобождению людей и
сделает их первой расой.
Вот я и...
- Жрец?.. - Медея недоверчиво посмотрела на Ивана Васильевича.
- Честное слово, - буркнул Митрохин, - я бы сам никогда не додумался. Может быть.
Да и потом, ну что им еще сказать, если ты говоришь, что их нужно на борьбу поднять. У меня
и слов-то других в арсенале нет. Как про массы и борьбу, так сразу на ум фильмы приходят
"Ленин в Октябре", "Человек с ружьем". А насчет террора я, конечно, пошутил.
- Плоский у тебя юмор.
- Зато складывать удобно, - парировал Митрохин.
- Я в советское время совсем маленькая была, - сказала Медея, - и фильмы эти я не
смотрела.
- Так и я тоже не смотрел, так, одним глазом, когда время было.
Митрохин вспомнил, как давным-давно, еще в студенческие годы, сидели они с другом
Стасом Куницыным, пили водку, закусывая ее квашеной капустой и солеными огурцами, а по
телевизору шел очередной "шедевр", в котором Ленин фигурировал в качестве главного героя.
Понять, что именно планирует Ильич сотворить с очередной компанией "белогвардейской
сволочи" и "зажиточного кулачья", было сложно, но мелькание кадров и картавая речь,
знакомая с детства, внушали приятное чувство. Шутить на политические темы они, конечно, не
шутили. Как-то не принято было в то время, и потом оба они были комсомольцами. Но вот
веселым смехом время от времени заливались.
Забавных моментов в фильме хватало. "...А кулаков непременно повесить. Сначала
забрать все. А потом непременно повесить!" Главное тут не перепутать, у повешенных как все
заберешь?!
Если бы кто-то увидел, как развлекаются перспективные комсомольцы под
идеологическое кино, как откровенно смеются над вождем мирового пролетариата, дело для
них могло кончиться очень плохо. Пронесло. Стае потом пошел по партийной линии. А
Митрохин вот по финансовой. Вроде бы в Белгороде Куницын во время перестройки
возглавлял какой-то смутный партийный комитет. Но жизнь их уже к тому времени развела -
Ваня Митрохин перебрался в Москву и начал ворочать такими делами, что все старые
друзья-приятели остались далеко в прошлом. Бизнес к дружбе, как известно, не имеет никакого
отношения.
Встретились всего однажды. Снова взяли водки, как в старые времена. И Стае начал
рассуждать:
- А ты знаешь, что в России постоянно падает производство водки? Перекормили
потребителя.
Народ предпочитает работать. По мне, так надо повышать пиар продукта. Допустили бы
меня к рулю, в 2010 производство водки вышло бы на принципиально иной уровень. Пили бы
все - даже старики, женщины и дети. Я уж не говорю о домашних животных и растениях.
Экономика бы значительно укрепилась - как известно, она во многом завязана на
производстве и продаже алкоголя. Не дадут, как обычно. Зажмут инициативу. - Куницын
махнул рукой. - Сволочи!
После той памятной встречи больше и не виделись. Куницын занялся "пиаром продукта"
и сгинул где-то на необъятных просторах родины. А Митрохин вместе с одним приятелем,
директором научно-исследовательского института, приватизировали здание института и стали
сдавать площади. Часть помещений продали с молотка, приобрели нефтяную вышку. Деньги
потекли рекой. А чтобы они не оседали у конкурентов, Митрохин основал собственный банк.
Если у тебя крупное дело - свой кошелек просто необходим. Оказалось, что к финансовым
делам у него талант, хоть нигде специально этому и не учился. Приятель к тому времени стал
Митрохина тяготить. Неподходящий у него был интеллект для того, чтобы ворочать такими
деньжищами. Вместо того чтобы пускать деньги в оборот, бывший директор стал все
подгребать под себя, потихоньку изымал финансы из бизнеса и переводил в крупный
американский банк. Да еще жадничал, хапал не понемногу, а целыми кусищами. Ивана
Васильевича подобное хапужничество и наплевательство на дела компании порядком
разозлили. Пришлось компаньона банально кинуть. За рубеж он отправлялся, правда, в полной
уверенности, что все наворованное - его законный капитал и он заживет по другую сторону
океана по-королевски. Не вышло. Америка - это все ж таки не Швейцария. А страна
неограниченных возможностей. Чем Митрохин и воспользовался. Деньги по договоренности
между известными комитетами (госбезопасности, разумеется) к тому времени были уже
недоступны для компаньона, счета заморожены, и всем участникам мероприятия выплачены
премиальные за успешно проведенную операцию.
Часть этих денег осела в бизнесе Митрохина, который все продолжал набирать обороты,
часть в карманах одного крайне предприимчивого генерала ФСБ. А компаньон Ивана
Васильевича поначалу возбухал, а потом очень радовался, что уцелел в столь серьезной
передряге. Чт
...Поділитися у соцмережах
