Жанр: Фантастика
Медный гамбит
...л то, что его новые
компаньоны называли убежищем: остатки жалкой хижины какого-то бедняка, без крыши,
с полуразрушенными стенами, несомненно покинутый после предыдущих Тирских
штормов, и продолжающий разрушаться прямо сейчас, пока он смотрел на него.
Он скривил лицо, но Йохан недовольно засопел, делать было нечего. Они связали
канков вместе, привязав одну из передних ног одного к одной из задних другого, потом
сняли упряжь со спины канка-солдата. Ругаясь и подскальзываясь, они протащили
костяную упряжь через грязь внутрь остатков хижины, где Акашия и Нуари уже
скорчились в уголке, сравнительно защищенном от ветра. Павек подумал, что там
найдется место и для их двоих, но прежде, чем он сделал шаг в сравнительно безопасный
угол, Йохан ударил его по руке, указывая наружу, где они оставили канков.
Да, рост и сила налагают на тебя особую, иногда бесполезную ответственность. Идя
следом за дварфом, он вернулся в шторм. Жуки, которые, подчиняясь своим инстинктам,
как сумашедшие бегали кругами в загоне Модекана, теперь, когда шторм был прямо над
ними, сгрудились все вместе, образовав что-то вроде своего собственного убежища от
проливного дождя и града. Он преодолел отвращение и, продев поводья двух меньших
канков вокруг пояса и рук, пробрался вглубь путаницы их шевелящихся ног с большими
когтями, и в этот момент ветер ударил гигантским кулаком по всей их группе, а гром
прогремел так близко, что он чуть не оглох.
Его глаза настолько привыкли к сине-зеленому сверканию, что он ничего не видел в те
редкие мгновения, когда не было вспышек молнии. Из-за непрекращающегося грохота
грома он ничего не слышал. Время и место утратили всякое значение, тем не менее,
каким-то образом, он услышал женский крик и рванулся наружу из своих веревок. Все его
чувства напряглись, но единственные дополнительные вопли доносились только от
самого урагана.
Тут он пришел в себя и обнаружил, что находится в десяти долгих шагах от канков, но
не помнил, как он очутился здесь. Сердце стучало в груди как сумашедшее, он невольно
охватил себя руками, борясь за последние остатки тепла.
Вот так начинается сумашедствие.
Мысль, не его собственная, пролетела через его сознание, когда он возвращался к
стреноженным канкам и Йохану.
Он был уже на полпути, когда мимо него пробежал первый эрдлу, причем он пронесся
так близко, что его чешуйчатые крылья чиркнули по его руке. Потом еще одна
нелетающая птица пронеслась между ним и хижиной, ее силуэт появлялся в момент
вспышки молнии, потом исчезал до следующей. В свете молний Павек разглядел и другие
силуэты. Дюжины птиц, а за ними еще многие дюжины. Были знакомые: эдлу, канки,
гигантские пауки, и незнакомые, сбежавшие из ночных кошмаров сумашедших. Но все
они они были охвачены паническим страхом, и неслись не разбирая дороги от Тирского
урагана, давя все на своем пути.
Включая хижину.
Павек остановился, наткнувшись на Йохана, именно в тот момент, когда Акашия и
Руари выбежали из развалин, напуганные давящими все на своем пути тварями, которые
были вокруг них. Оба побежали по направления к нему, Йохану и стреноженным канкам,
которые все вместе были достаточно большой и твердой массой, чтобы не дать затоптать
себя. В своей одежде, вьющейся вокруг нее, Акашия прыгнула прямо в безопасность
открытых рук Йохана. Руари, невидимый за колеблющимся силуэтом Акашии, упал или
подскользнулся, и исчез из вида. Когда Павек опять увидел юнца, тот лежал в грязи,
корчась от боли, голова откинута назад, на лице смертная мука, а руки охватили очевидно
поврежденное колено. Еще одна вспышка молнии оставила Павека мигающего, почти
ничего не видящего, но в его сознании запечатлелся эрдлу, перепрыгивающий через
Руари. Еще одна вспышка, еще одна картина перед его внутренним врением: канк резко
меняет направление, едва не падая, и огибает Руари. Третья вспышка и Руари все еще
корчится в грязи, но на его лице кровь: счастье и судьба продлили ему жизнь еще на
несколько ударов сердца.
Рядом с ним, крепко схваченная сильными руками Йохана, закричала Акашия: этот
звук Павек уже слышал. Ветеран нажал своими руками не ее волосы, заставив ее
уткнуться лицом в его плечо. Но ни она сама, ни ее друидские заклинания ничего не
могли сделать с паникой Тирского шторма. И никто из них не мог ничего сделать, только
смотреть с ужасом и надеждой. Павек забыл дышать. Что-то, но не сострадание,
наполнило его легкие огнем. Если бы можно было одним словом выразить то, что он
чувствовал по отношению к Тирскому урагану, то этим словом стало бы "возмущение". Он
был до глубины души возмущен тем, что вода, самый драгоценная субстанция в мире,
становится смертельной и можно потерять жизнь только потому, что ты подскользнулся в
грязи.
Потом он увидел посох Руари, совершенно целый, рядом с ним, и, без посторонних
мыслей, возмущение начало действовать.
Любой, кого зовут темпларом, должен научиться владеть пятью видами оружия,
прежде чем он заслужит право получить даже курьерскую ленточку на обшлаг своего
рукава: меч, копье, боевой серп, булава и умение биться голыми руками. Гладкий
деревянный посох был хорошо знаком рукам Павека. С диким ревом, преодолевая ярость
урагана, он устремился к раненому полуэльфу, глубоко погружая ноги в грязь.
Никто из охваченных паникой животных, включая кошмарных ночных хишников,
топтавших все на своем пути, не хотел драться ни с кем, и они бежали не настолько тесно,
чтобы не обойти шумное, движущееся препятствие на своем пути. Павек бил своим
посохом по любому, кто оказывался слишком близко к нему или не торопился свернуть в
сторону, но главная опасность исходила от Руари, все еще державшегося за колено и
дергавшего ногами в совершенно непредсказуемые моменты.
Но он сумел сохранить равновение и не упал, отгоняя животных, пока последний из
обезумевших эрдлу не пролетел мимо. Тем не менее Тирский шторм все еще бушевал. Он
сражался с ветром, пока Йохан не появился рядом с ним, выкрикивая его имя.
- Павек, Павек, назад! Опасность прошла.
Внезапно его руки налились свинцом, а посох оказался единственной вешью, которая
держала его на ногах. Он обессиленно стоял, пока Йохан не взвалил на себя раненого
мальчишку и не перенес его в безопасное место.
Потом он начал трястись.
Он никак не мог принять то, что сам сделал. Он мог бы посоревноваться в глупости с
этими идиотами из Тира, которые бросили вызов Дракону, ведь то, что он сделал по
меньшей мере так же безрассудно, и по ничтожной причине: для этого полудурка Руари,
который был молодой шавкой с жилкой жестокости в своем сердце, и не стоил ни единой
слезинки или сожаления о себе.
Вернулся Йихан: дружеская рука легла на его сведенные от напряжения плечи, повела
его от утихающего, но еще могучего урагана, предложила небольшую фляжку. Он сделал
глоток, не думая, так же, как он поднял посох. От крепкого, пахнувшего камфорой ликера
на его глазах появились слезы. Когда зрение прояснилось, его рассудок пришел в себя. Он
сел на землю, положив на колени посох Руари.
Вдоль всего дерева были свежие выемки, в одной из них застрял кусок хитинового
панцыря, а один из концов был обломан. Он провел своими дрожащими пальцами по
неровному слому.
- Ты спас его жизнь, темплар-Павек.
Акашия, сзади него, уже не надо было кричать для того, чтобы тебя услышали. Гром
утихал, и в сравнении с тем, что было, ветер и дождь были совершенно незначительными.
Павек проборматал что-то неразборчовое, все его внимание была сфокусировано на
куске хитина. Он абсолютно не помнил, какое из нападавших на него животных оставило
это ему в подарок. Его желтый цвет был нехарактерен для канка. Внутренний край был
очень острый. Он мог потерять руку, ногу или голову.
- Твое плечо кровоточит, Павек. Можно я позабочусь о нем?
Акашия встала на колени рядом с ним, и он затрясся, в первый раз обратив внимание
на свою рану. Она положила руку ему на лоб. Он даже не дрогнул, когда она сняла с него
рубашку, обнажив рану, хотя его ранили достаточно часто и он хорошо знал, что сейчас
его ждет достаточно много боли, прежде чем он почувствует себя лучше.
Но прикосновение друида оказалось на удивление мягким и нежным. Оно успокоило
его нервы, а потом заморозило рану. Может быть Оелус был прав. Может быть
действительно есть что-то в природе той силы, которую Король Хаману даровал своим
темпларам, что-то, что вызывает боль. Или, скорее, этим палачам в лечебнице просто все
равно, что чувствуют их пациенты.
Любопытство и на этот раз не оставило его. Он внимательно наблюдал каждое
движение Акашии, пока открытая, глубокая рана не превратилась в узкий шрам двух
спанов в длину. Ему было трудно найти слова благодарности, его язык не привык к ним.
Ему удалось пробормотать только несколько слов об уважении и почтении.
- Я должна тебе больше, - уверила его Акашия, вставая на ноги. - Я думаю, что
неправильно судила о тебе, Просто-Павек. Без колебаний и мыслей о награде, ты рискнул
своей жизнью, чтобы спасти Руари, и это после того как ты дважды поклялся убить его. В
тебе есть намного больше, чем желтая одежда. Может быть ты и человек, несмотря ни на
что.
Между ними просунулась рука, худая, тонкая, с длинными пальцами. Она схватила
посох и вернулась.
- Он темплар, Каши. Самый худший сорт темплара. Он претендует, что он не темплар.
Вымой свои руки, после того, как коснулась его.
Восьмая Глава
Огромный кроваво-оранжевый солнечный диск только повился над восточным
горизонтом, когда проснувшийся Павек потянулся, разминая мышцы, более свежий, чем
может быть измученный человек после полубессонной ночи. Не осталось даже следа
Тирского шторма - за исключением подсохшей грязи и темных угловатых силуэтов
кес'трекелов, бегающих по равнине в поисках жертв урагана.
Руари сидел рядом с маленьким костром. Его правая нога была вытянута прямо перед
ним. Колене распухло до размера дыни сабра и было цвета вчерашнего шторма. В руках он
держал горшочек, из которого доносился аромат свежего хлеба, смешанный с запахом
острого чая. Живот Павека ответил на это радостным бурчанием, но между ним и
мальчишкой стояло слишком много обстоятельств, завтрак подождет, пока мелкий не
закончит.
Рядом с ним Йохан надевал упряжь на канка-солдата, а насекомое рылось в куче корма.
Кирпичные стены жалкой, лишенной крыши хижины превратились с обломки, повсюду
оставались глубокие следы промчавшихся диких животных. То там то здесь в грязи были
раскиданы остатки горшков: многие из их запасов воды оказались растоптанными
беснующимися зверями.
Теперь у него больше места на спине канка, а у них меньше воды.
Плохая сделка.
Двое из ездовых канков заправлялись рядом. Он оглянулся в поисках третьего канка, и
нашел его лежащим в подсыхающей грязи, над его головой склонилась Акашия. Он
подошел поближе, чтобы взглянуть.
- Бесполезно, - печально сказала она. Она услышала, как кто-то подошел, но не
подняла голову чтобы увидеть, кто это. - Они едва ли сами осознают свою жизнь. Они
немедленно теряют всю исцеляющую энергию, которую я могу передать им.
- Должно быть это очень сильно расстаивает, когда ты так сильно пытаешься, а
результаты ничтожны.
Разочарование сменилось настороженностью, когда Акашия повернула к нему голову.
- Это просто любопытство. Я не хотел мешать тебе.
Она вздохнула, разгладила перепутанные штормом волосы, и встала к нему лицом с
намеком на улыбку на ее губах. - Ты уверен, что ты Просто-Павек, а не ВсегдаЛюбопытный-Павек?
Не найдя что ответить, и не понимая, почему у него нет слов, он покачал головой и
отошел. Ее почти-улыбка расширилась в усмешку, потом исчезла. Тень Руари - длинная,
узкая, дополненная тенью его длинного, узкого посоха - легла между ними.
- Бесполезно, - повторила Акашия. - Я не могу вылечить это, и он начинает страдать.
Поможешь мне?
Если он не ошибался, в ее голосе были и вопрос и необходимость. Павек решил, что он
понял, почему она попросила о помощи. Целители темпларов без колебаний убивали как
на поле боя, так и потом, среди раненых. Друид, чья сила исходила не от короляволшебника,
должен был чувствовать себя совсем по другому. Руари, правда, имел
достаточно жестокости в своем характере, чтобы радоваться тому, что другие могли бы
назвать суровым милодердием.
Но Руари отложил свой посох в сторону. и сел рядом с Акашией, тщательно стараясь не
нагружать колено. Было видно, что сустав действует, хотя распух и очевидно болел. На
какой-то момент Павек даже пожалел несчастного полудурка, чью жизнь он спас, но
потом забыл обо всем от изумления.
Сначала они прижали свои ладони к голове канка. Затем Акашия закрыла глаза и
затянула печальную песню, без слов. Сложный ритм ее раскачивающегося тела перешел к
Руари, который начал странную контрмелодию. Голова Павека наполнилась мыслями о
смерти и безнадежной борьбе, но любопытство победило, и он до конца досмотрел
заклинание, которым эта пара прекратила страдания канка.
У насекомого не было век, которыми оно могло бы прикрыть свои зрачки, не был ни
настоящих губ или ноздрей, через которых может выйти последний вздох; тем не менее он
абсолютно точно уловил момент, когда его дух отлетел. Нечеловеческий пронзительный
крик вырвался, казалось, прямо из седца Акашии, а потом она внезапно без сил упала
прямо в грязь. Руари держал ее запястья до тех пор, пока на закончил свою песню еще
одним раздирающим уши воплем.
Итак, Руари тоже друид.
Павек даже закрыл лицо рукой, чтобы прикрыть слабую улыбку на своем лице. Его ум
сделал очередной скачок и пришел к замечательному выводу: если этот мрачный,
мстительный червяк мог призвать скрытую силу Атхаса, тогда должна быть надежда и для
решительного, сильного бывшего темплара, который уже выучил все слова и которому не
хватает только музыки.
И с этой надеждой он смог прожить весь этот длинный, трудный день.
Часами он сидел среди оставшихся кувшинов с водой и пустых подставок на седле
грузового канка, глядя на пейзаж вокруг себя, и не видя ни улиц, ни стен, ни людей.
Вообще никаких признаков жизни.
Тихое похлопывание кувшинов с водой оставалось единственным постоянным
напоминанием о пронесшейся мимо смерти. Наконец он разрешил себе поверить в
прочность ног канка и закрыл глаза.
Они ехали равномерно и без проишествий, от восхода до заката, на протяжении двух
дней. На третий день, по причинам, которые Павек не мог угадать, а другие не пожелали
ему объяснить, они встали лагерем раньше, чем обычно. Они уже съели почти все свои
запасы еды, а половина кувшинов с водой была пуста. Человек может выжить за
пределами города только тогда, когда он хорошо подготовлен к этому и осторожен. Но не
слишком долго, во всяком случае не настолько долго, чтобы успеть вернуться в Урик,
даже если бы он знал дорогу.
Единственными созданиями, которые процветали в этих выжженных солнцем пустых
землях, были пожиратели падали кес'трекелы, которые всегда крутились поблизости,
ожидая счастливого случая. Быть может друиды уже конченный народ? Быть может они
уже осознали, что у них не хватит воды, чтобы добраться до места, куда они
направлялись? И может быть Акашия и Руари уже приготовились положить свои руки на
его голову, и он не встанет утром...
Он сопротивлялся сну до тех пор, пока Рал и Гутей, луны-близнецы, не появились над
восточным горизонтом и его компаньоны не захрапели на разные тона. Потом, вспомнив
что канк не страдал, он разрешил себе закрыть глаза. Он один прошел всю дорогу своего
сна без сновидений, и был еще жив, когда пришло утро. Друиды тоже были живы, хотя их
лица были также унылы, как и природа вокруг них.
Встав, он проделал то, что делал каждое утро: помог Йохану нагрузить оставшиеся
кувшины с водой на грузового канка. Когда они были с дварфом одни за дальним боком
гиганта-канка, и друиды не могли не видеть и не слышать их, он спросил дварфа о том,
куда они направляются и когда будут там. Дварф ответил: - Квирайт, - и не добавил ни
слова. Разочарованный, близкий к панике, он осмелился задать этот же вопрос Акашии и
вообще не получил ответа, хотя Руари, как обычно, тут же проворчал: - Ты сам увидишь,
когда окажешься там, темплар. Если окажешься. Если Кулак Солнца не прихлопнет
сначала твою бесполезную жизнь.
Они поехали, Йохан на одном из ездовых канков, Руари позади Акашии на другом, и
Павек один на своем грузовом седле. Было жарко, как всегда, и сухо, как всегда, и
клацание когтей канка по твердой как камень земле оставалось единственным, хотя и не
самым интересным звуком. Около полудня он соскользнул в лишенный всяких ощущений
полусон, как всякий нормальный человек и поступает в пустых землях. Под силой тепла и
безжалостного блеска темного солнца из его глаз по щекам катились слезы, глупая трата
драгоценной влаги, и тут он вдруг почувствовал, как что-то изменилось.
Они выехали из пустых земель во что-то намного худшее: естественная мостовая
ослепительно белого цвета, простершаяся он когтей их канков до горизонта. Равнина
была абсолютно пуста, не был ничего, кроме сверкающих пыльных вихрей, вызванных
палящим солнцем и проносящихся через стоячий воздух. Они внезапно беззвучно
появлялись, проносились по белой плоскости и так же внезапно и беззвучно исчезали, как
и появлялись.
Один из них прошел совсем рядом, осыпав лицо Павека острыми крупинками. Его язык
коснулся потрескавших губ и он ощутил вкус соли.
Йохан и друиды немедленно прикрыли лица масками, сплетенными из хитиновых
ремней. Каждая маска имела узкую прорезь над глазами, чтобы уменьшить нестерпимое
сияние кристалликов соли, и длинную вуаль, закрывавшую рот от противной пыли. Павек
вслух предположил, что практичные друиды должны были упаковать в свои рюкзаки
добавочную маску, на всякий случай, но Руари резко бросил, но запаса они не взяли. Ни
Йохан ни Акашия не поправили его. Делать нечего, Павек распустил волосы вперед, на
глаза, и натянул рубашку на голову.
Жара набросилась на него. Даже кес'трекелы избегали этого места: Кулака Солнца.
Драгоценная жидкость улетучивалась через каждую пору его растрескавшейся кожи. Он
решил, что скоро умрет и на мгновение испугался, что друиды бросят его вместе с
солдатом-канком, чье мясо было несъедобным, и немногими оставшимися кувшинами
воды. Впрочем вся эта вода могла бы купить ему только несколько дней нестершимых
мук, прежде чем он помрет.
Когда воздух похолодал, он решил, что уже умер, но оказалось, что это только закат
солнца.
Они напоили канков, съели последние запасы - хлеб путешественников, черствый и
жесткий - и наполнили меха для воды, которые Акашия, Руари и Йохан везли на своих
более меньших канках, оставив последний кувшин с водой наполовину пустым. Потом,
когда первые звезды появились в фиолетовом полумраке, они опять сели на канков и
поехали дальше. Павек не спрашивал, почему они не разбили лагерь на соленой долине:
они или сумеют убежать от Кулака Солнца до подъема солнца или умрут. Он держал
кувшин с последней водой у себя на коленях, слушая как драгоценная жидкость ударяется
о пробку, образуя своебразный контпункт к ритму, выбиваемому когтями шести ног канка
и стуку его сердца.
Бледно-серебряный Рал и золотой Гитей не спеша плыли между звезд. Уже самые
слабые звезды начали гаснуть, на восточном горизонте появилось пока слабое свечение, а
соляная корка пустыни попрежнему простиралась во всех направлениях, и конца ей не
было видно. Павек разрешил себе сделать два маленьких глотка из кувшина, а потом
обмотал голову рубашкой.
Сейчас он хотел только одного: остаться в Урике, гнев Короля Хаману вряд ли был бы
хуже того, что ему предстоит пережить в ближайшие несколько часов. Он молился, чтобы
его сознание умерло раньше, чем его тело. Потом все мысли исчезли и он стал ждать
смерти.
- Как всегда и навсегда - пускай это зрелище заставит петь твое сердце в твоей груди.
Голос Йохана вырвал его из пустоты. Жара исчезла вместе со скрипом соли под
когтями канка. Неужели его последнее желание исполнилось? Его сожженный солнцем
рассудок ускользнул из головы через трещины в Кулаке Солнца? Но, несомненно,
ветеран-дварф никогда не составит ему компанию на лишенных следов путях другой
жизни.
Спустив рубашку на плечи, он сбросил волосы с глаз, моргнул, потом моргнул опять. И
обычная пустыня с ее пыльной травой и гладкими, покрытыми толстыми листьями
кустами никогда не выглядела трепетной и полной жизни, но здесь бледные кусты росли
в окружении густой зеленой травы, и все это богатство находилось прямо перед ними и по
площади, как ему показалось, было не меньше самого Урика, а на небе были облака. Не те
ужасные и зловещие посланцы Тирского шторма, а округлые холмы, белые как та соль,
которая осталась за ними. Или перед ними?
Невозможный пейзаж лежал перед ними, по обе стороны и сзади от них, а солнце, сияя
ярко хотя и нежно, находилось на правильном месте, над головой, но казалось
совершенно другим. Рефлекторно он сунул руку в пустое место под рубашкой, где раньше
висел медальон Короля Хаману.
- Квирайт? - прошептал он, протирая свои глаза и ожидая увидеть что-то совершенно
другое, когда откроет их.
Акашия, которая на этот раз ехала сзади Руари, услушала неверие в его голосе и
повернулась к нему с улыбкой. - Дома.
Тщательно обработанные поля с пшеницей отмечали края Квирайта. Кирпичные
колодцы с деревянными воротами для подъема воды распологались в центре каждого
поля. Судя по всему оазис друидов находился прямо над огромным резервуаром воды, и
можно было подавать воду на каждое поле.
По краям полей росли деревья, а ближе к центру оазиса их было так много, что они
полностью закрывали сам центр.
Деревья.
В Урике, во время Фестиваля Цветов, в начале сезона Поднимающегося Солнца,
обычным горожанам разрешали пройтись по улицам королевского квартала.
Выстроившись в длинную, извилистую очередь им приходилось ждать целый день, чтобы
получить возможность пройти за железные ворота личного сада Короля Хаману и
посмотреть своими глазами на легендарные Деревья Жизни с распустившимися короткоживущими
цветами. Все остальное время года фруктовые деревья, выращиваемые в
укромных уголках отгороженных от простого народа богатых поместьях, посылали облака
невероятных запахов на соседние улицы. Иногда эти ароматы возбуждали заговоры среди
тех, кто никогда не чувствовал их сладостный нектар на своем языке.
Темплары регулярно ели фрукты - это была одна из их многочисленных привелегий.
Но за всю свою жизнь Павек никогда не видел дерево, которое не было бы окружено
стенами и стражниками.
Друиды могли называть Квирайт своим домом, но для Павека, едва живого и почти
потерявшего рассудок после многих дней жары, жажды и пути, он выглядел как рай.
Легкий ветер шевелил поверхность лениво-текущего ручья. В его спокойной
поверхности отражалось небо с обширными стадами облачных тварей, которые плыли на
запад, туда, где садиться солнце. Телами сунула руку в воду и поболтала ей там,
уничтожая картинку. В каждом солнечном закате, неважно насколько прекрасном, был
момент ухода, смерти, а она не любила сны о смерти. Лучше уж видеть во сне вечнозеленую
траву на берегах речки.
Нежный цветок цвета солнечного восхода - блестящий желтый, окаймленный по краям
розовым и светло-желтым - пробился через траву. Капли нектара серебрились на его
сердце.
Много лет назад у этого ручья было имя. Теперь же он течет только в ее мечтах, где
правит память, а имена не нужны.
Алая пчела вылетела неизвестно откуда. Она выпила серебристый нектар, потом ветер
поднес ее к уху Телами.
- Вернулась Акашия, - шепнула пчела. - И привезла с собой незнакомца.
Сон исчез, сменившись сухим ветром: самое лучшее, что Атхас может предложить,
даже здесь, в огражденном Квирайт, где волшебство друидов свело вместо небо и землю.
- Бабушка, вы слышите меня? Вы проснулись?
Голос принадлежал ребенку, не пчеле.
- Да, я слышу тебя, малышка, - ответила Телами со все еще с закрытыми глазами. - Иди
и принесли мне стакан с водой. Я встану, когда ты вернешься.
Она услушала легкий топоток босых ног, бегущих к колодцу. Дети бегают, взрослые
ходят, а она сама может проделать простой путь от сна к полному пробуждению не
быстрее, чем дерево вырастет. Кроме того она проделавала этот путь так много раз, что он
больше совсем на прост.
Все, кто жил в Квираите называли ее Бабушкой, как и их родители до них. Она была
Бабушкой и их дедам, хотя и не была так стара, как сам Квирайт, и она помнила запах
исчезнувших безымянных цветов лучше, чем любовь и смех своей юности.
Она не была осуждена на бренность. Учение друидов предлагало много окольных
путей, чтобы избавиться от превратностей старения, и многие друиды использовали
восстановительные заклинания, прямо или через своих последователей. В туманные годы
между тогда и сейчас Телами избавлялась от лет и десятилетий в одну лунную ночь,
использую всего одно заклинание - до тех пор, пока не набралась мудрости и не поняла,
что путь жизни стареть и, со временем, умереть. Погоня за бессмертием постепенно
сделала бы ее такой же как Дракон или короли-волшебники, и, в конце концов, она
разрешила годам делать свое дело.
Тем не менее, Квирайт поддерживал ее, как она сама поддерживала и защищала
Квирайт. Сейчас она стала очень хрупкой и быстро уставала. Но она была хозяйкой своего
маленького заленого мира, и ей было надо оставаться живой.
- Я принесла вам воду, Бабушка. Вы уже проснулись? Вы готовы сесть?
Народ Квирайта, включая и эту темноволосую девочку-ребенка с печальными
внимательными глазами и алебастровой чашкой воды в протянутых руках, ухаживал за
ней, их любимой Бабупкой, не менее тщательно, чем она сама ухаживала за Квирайтом. -
Да, малышка, я готова. Где они сейчас, они еще далеко отсюда?
Она может узнать обо всем, что происходит внутри периметра Квирайта. Она легко
может определить место Акашии, приложив маленькое усилие. Но даже это маленькое
усилие требует больше сил, чем она хочет потратить, тем более что ребенок выпаливает
ответ со скоростью молнии.
- Они среди полей. Одного
...Закладка в соц.сетях
