Жанр: Фантастика
Пятый персонаж (дептфордская трилогия 1)
... Новый Завет, тысячами распространявшийся в армии
представителями некой благочестивой общественной организации. Лично я предпочел бы
Ветхий Завет, а еще лучше - какой-нибудь из толстых, бесконечно длинных романов. Но
где, скажите на милость, хранить такую вещь пехотинцу с передовой? Позднее я читал о
людях, пронесших сквозь войну ту или иную книгу, но все они были офицерами. Находясь
в увольнительной, я пару раз добывал какие-то английские книги, но терял их сразу же,
как начинались бои. И только Новый Завет удобно, ничуть не мешая, умещался в кармане,
так что его я и читал, от корки до корки, раз за разом.
Чем и заслужил себе нелестную репутацию сдвинутого на религии, блаженненького,
а к таким даже капелланы относятся настороженно, не ожидая от них ничего, кроме
неприятностей того или иного рода. И прозвище у меня было соответствующее - Дьякон.
Я даже не пытался объяснять, что читаю Новый Завет не из благочестия, а из
любопытства, и многие эпизоды из него подтверждают мое давнее впечатление, что
истинность религии и "Тысячи и одной ночи" находятся примерно в одной плоскости.
(Позднее я бы сказал, что и в том и в другом случае истинность носит скорее
психологический, чем буквальный характер, и что психологическая истинность ничуть не
менее важна - в своем роде, - чем точное следование фактам, но в то время скудость
моего словаря не позволила бы мне сформулировать такой довод, хотя я и чувствовал
нечто подобное.) Моей любимой книгой был Апокалипсис, Евангелия трогали меня
значительно меньше, чем видения Иоанна о зверях и битве жены, облаченной в солнце,
имевшей луну под ногами и венец из двенадцати звезд на главе, с красным семиглавым
драконом.
Я так и ходил Дьяконом, пока в одном из лагерей отдыха не решили устроить
самодеятельное представление. Когда стали искать добровольцев, желающих поразвлечь
своих товарищей, я проявил наглость, по сию пору удивляющую меня самого, и вызвался
имитировать Чарли Чаплина, которого я видел к тому времени ровно два раза в фильмах,
демонстрировавшихся нам в таких же лагерях. Я вырезал себе тросточку, разжился в
соседней французской деревне точно таким же, как у Чаплина, котелком, а когда настал
вечер, навел себе жженой пробкой усы и вышел, усиленно шаркая ногами, на сцену;
двенадцать минут кряду я выдавал самые непристойные, какие мог вспомнить, шутки,
привязывая их ко всем - включая капеллана - офицерам и всем солдатам,
пользовавшимся той или иной известностью. Я до сих пор краснею, вспоминая, что за
похабель я тогда нес; я выдал чуть не весь репертуар Мило Паппла и имел - к вящему
своему изумлению - огромный успех. Мне уступил даже бывший комический актер
(спевший дуэт "Если б ты была единственной женщиной на свете, ну а я был бы
единственным мужчиной" на два голоса, баритон и фальцет). С этого дня я был уже не
Дьякон, а Чарли.
Солдаты пришли в крайнее изумление, что я способен на такие вещи, чем привели в
крайнее изумление меня самого. "Мамочки, старина Дьякон - и вдруг запузырил такое
про майора, ну как это тебе? Мамочки, а эта загадка про Куки, это тебе как? Ну вообще!"
В их головах просто не укладывалось, что человек, читающий Новый Завет, отнюдь не
обязан быть блаженненьким, что его характер может иметь и другую, вроде бы совсем
противоположную грань. Мне кажется, что я всегда считал самоочевидным, что каждый
человек имеет по крайней мере две - если не двадцать две - грани, во всяком случае не
помню, когда я думал иначе. Их удивление - вот что меня удивило. Мамочки! Люди
совсем не понимают других людей, даже не пытаются понять, ну, как это тебе? Мамочки!
Я не философствовал в окопах, я тянул лямку и старался выжить. Я даже пытался
делать все, мне полагающееся, хорошо. Не будь я таким молодым, не мешай мне
недостаток образования - измеряемого в классах школы, потому что армия не знала, что
я эрудит, да и знать не хотела, - меня могли бы откомандировать в офицерскую школу. А
так я стал со временем сержантом; мы несли тяжелые потери - в переводе с армейского
это значит, что люди, которых я знал и почти любил, то и дело взрывались, как
начиненные кишками бомбы, чуть не прямо у меня под носом, - и мое умение скрывать
свой страх заслужило мне репутацию хладнокровного человека, так что в девятнадцать
лет я был уже сержантом, а заодно и ветераном Святого леса, и ветераном Вими. Но все
это мелочи рядом с самым поразительным моим достижением: я превратился из Дьякона
в Чарли.
2
Моя война закончилась где-то после 5 ноября 1917 года, на том этапе Третьей битвы
при Ипре, когда канадцев бросили на взятие Пашендаля. Это было в четверг или в
пятницу, я не могу сказать точно, потому что этот период времени отложился в моей
памяти очень туманно. За три без малого года, проведенных мною на фронте, я не видел
ничего более страшного; мы пытались взять деревню, давно уже стертую с лица земли, и
измеряли свое поступательное движение футами; фронт совершенно смешался, потому
что последние недели дождь почти не прекращался и земля настолько раскисла, что мы
не могли сделать и шага вперед, не настелив предварительно гать; мы снимали
деревянные щиты с уже пройденного места и переносили их вперед, это была жутко
утомительная работа, причем мы все время находились на открытом месте; мало
удивительного, что наше наступление развивалось с черепашьей скоростью. Потом я
прочитал, что мы продвинулись меньше чем на две мили, а казалось, будто на двести.
Главным ужасом была грязь. Взбитая снарядами, она превратилась в сплошную ловушку,
увязнешь глубже колен, и считай пропало - пока будешь выбираться, близкий разрыв
накроет тебя фонтаном грязи, собьет с ног, и даже трупа потом не найдут. Я пишу обо
всем этом по возможности кратко, чтобы не воскрешать в памяти пережитый тогда ужас.
Одной из главных помех нашему продвижению были немецкие пулеметные гнезда.
Скорее всего они были расставлены по какой-то там схеме, но мы, барахтавшиеся в грязи,
видели не схему, а одну-единственную огневую точку, прикрывавшую наш крошечный
участок фронта, видели и понимали, что нужно ее подавить, иначе мы здесь завязнем. Две
первые попытки не принесли нам ничего, кроме тяжелых потерь. Я понимал ситуацию,
видел, как неумолимо сокращается список хоть на что-то способных людей, и знал, что
скоро моя очередь. Не помню уж, вызывали тогда добровольцев или обошлись без этого
ритуала - в нашей совершенно отчаянной ситуации он был бы пустой формальностью.
Так или иначе, я попал в шестерку, отобранную для ночной вылазки. Немцы вели
артиллерийский обстрел с перерывами; мы должны были воспользоваться одним из таких
перерывов, скрытно подобраться к пулеметам и подавить их. Мы сменили винтовки на
револьверы, получили прочую экипировку, выждали, когда прекратится обстрел, и
двинулись вперед - не тесной, конечно же, группой, а с интервалами в несколько ярдов.
Немцы ожидали нас; в ситуации, аналогичной нашей, они делали бы точно то же,
что и мы сейчас. Но мы упорно ползли вперед, распластавшись в грязи, чтобы
распределить свой вес на максимально возможную площадь. Это было, как плавать в
патоке, с тем дополнительным неудобством, что наша "патока" отвратительно воняла и
была нашпигована трупами.
Я двигался быстро и прополз уже достаточно далеко, когда все вдруг пошло не так.
Кто-то - то ли из наших, то ли из немцев - пустил осветительную ракету, с этими
ракетами никогда не поймешь, кто их запустил, они просто вспыхивают в небе, а затем
падают, освещая порядочный участок местности. В такой момент, если находишься
близко к противнику, как то было со мной, лучше всего лежать лицом вниз и надеяться,
что пронесет. Так как я был в грязи с головы до ног, а к тому же заранее вымазал лицо
сажей, меня вряд ли могли заметить, но и заметив, посчитали бы трупом. Как только
ракета погасла, я снова пополз вперед; по моим оценкам, до цели нашей вылазки
оставалось совсем немного. Я не знал, где находятся другие, но полагал, что они тоже
приближаются к немецкой огневой точке, чтобы по сигналу младшего лейтенанта,
возглавлявшего нашу группу, попытаться что-нибудь с ней сделать. Но тут вспыхнули три
ракеты сразу, а затем затарахтели пулеметы. Я снова замер. Выгоревшие ракеты падают
на землю с порядочной скоростью и громким, характерным шипением; если такая штука
угодит в человека, неизбежны серьезные ожоги, потому что даже в самом конце она
представляет собой внушительный комок огня. И вот сейчас две ракеты шипели прямо
над моей головой; я совсем не хотел сгорать заживо, а потому вскочил на ноги и побежал.
В тот же самый момент немцы возобновили обстрел, хотя мы планировали вылазку в
расчете на по крайней мере получасовую передышку. Хуже того, к вящему моему ужасу,
откуда-то слева, издалека, заговорили и наши орудия. В мелких рейдах, о которых не
знает высокое начальство, всегда сталкиваешься с риском угодить под обстрел своих, но
я-то попал в подобную переделку впервые. Когда посыпались снаряды, я припустил со
всех ног куда глаза глядят (образно говоря, потому что темнота была хоть глаз выколи).
Трудно сказать, сколько времени я плюхал по грязи - может, три минуты, а может, и все
десять. Затем до моего сознания дошло, что откуда-то справа доносится злобный,
захлебывающийся пулеметный лай. Я напряг глаза, пытаясь найти в темноте хоть какое-то
укрытие, и тут вспышка разрыва высветила совсем рядом, рукой подать, замаскированный
каким-то хламом лаз, в глубине которого угадывалась завешенная грязным брезентом
дверь. Я рванул ее и увидел согнутые спины трех немцев.
Немцы самозабвенно строчили из пулеметов, а потому не слышали, как
распахнулась дверь; выхватить револьвер и перестрелять их в упор было делом одной
секунды. Они так и не увидели, кто их убивает. Ну что еще сказать? Я ничуть не горжусь
этим эпизодом, более того, даже тогда, в немецком блиндаже, я не испытывал особой
гордости. Случилось так, а могло случиться совсем иначе, на войне как повезет.
Больше всего мне хотелось немного посидеть, перевести дыхание, собраться с
мыслями и только потом пускаться в обратный путь, к своим. Однако обстрел усиливался,
и появлялась опасность, что один из наших снарядов запоздало уничтожит замолчавшее
пулеметное гнездо, а с ним и меня, да и неумолчный звон полевого телефона не
предвещал ничего хорошего - скоро немцы встревожатся и пошлют солдат проверить,
почему никто не берет трубку, - со всеми вытекающими последствиями. Нужно было
уходить.
Я вылез из блиндажа в грязь, под снаряды, и попытался сориентироваться. Обе
стороны оживленно обстреливали друг друга, так что было нелегко разобраться, к какому
из источников смерти должен я ползти; к несчастью, я сделал неверный выбор и
направился в глубь немецкой обороны.
Не знаю, как долго я полз, потому что к этому времени меня охватили страх,
растерянность и отчаяние, подобных которым я не испытывал ни до, ни после. В наши
дни мое тогдашнее состояние назвали бы модным словечком "дезориентация". Вскоре
дело приобрело еще более скверный оборот - меня ранило, и, насколько я мог судить,
серьезно. Осколок снаряда угодил в левую ногу, не знаю уж точно куда. В своей
последующей жизни я попал однажды в автомобильную катастрофу, и все было очень
похоже - неожиданное потрясение, словно дубиной ударили; немного спустя я осознал:
с левой ногой что-то не так.
Я воевал третий уже год и ни разу не был ранен; как это ни удивительно, очень
многим людям удавалось пройти войну без единой царапины. К слову сказать, газы тоже
меня миновали, хотя были случаи, когда их применяли буквально в двух шагах от наших
позиций. Я видел очень много раненых и потому страшился разделить их участь. Что
остается делать раненому человеку? Доползти до какого-нибудь укрытия и лежать,
надеясь, что найдут свои. Я пополз.
Некоторые рассказывают, как ранение обострило все их чувства, как смертельная
опасность придала им невиданную прежде находчивость и сноровку. Со мною все было
наоборот. И я не столько боялся, сколько упал духом. Я барахтался в грязи, окруженный
грохотом, вспышками разрывов и гелигнитовой вонью. Мне хотелось на все махнуть
рукой, у меня не было ни сил, ни духа продолжать эти игры. И все же я полз, все яснее
сознавая, что левая нога превратилась из помощницы в тяжелый, безжизненный груз,
который приходится волочить по грязи, к чему добавлялось не менее ужасающее
понимание, что я, собственно, и не знаю, куда нужно ползти. Через несколько минут я
увидел справа рваные нагромождения камня и повернул к ним. Достигнув развалин, я
привалился спиной к остаткам какой-то стены и погрузился в горестные раздумья о
полной безнадежности создавшегося положения. Без малого три года мне удавалось
держать нервы в кулаке, не позволяя себе думать об опасностях, но сейчас я не имел уже
сил контролировать свои мысли и полностью раскис. Да, конечно же, мировая история
знала примеры куда большего страха и отчаяния, однако я поставил в тот день свой
личный, никогда потом не побитый рекорд.
Левая нога заявляла о себе все громче и громче, начальная немота перешла в
недовольное бормотание, в глухой стон, в визг и, наконец, - в оглушительный,
безостановочный крик. Толстый слой грязи не позволял понять, что, собственно, там
случилось, однако было заметно, что нога как-то неестественно вывернута; осторожно ее
пощупав, я обнаружил нечто липкое - конечно же кровь. У тебя будет столбняк, сказал я
себе, ты умрешь в жутких судорогах. В Дептфорде ходила легенда, будто бы при
столбняке человек судорожно изгибается назад, так что затылок смыкается с пятками, а
потом его хоронят в круглом гробу. За время, проведенное в окопах, я видел нескольких
человек, умерших от столбняка, и никому из них не потребовался круглый гроб, однако
сейчас старая легенда взяла верх над личным опытом.
Думая о Дептфорде, я вспомнил и миссис Демпстер, в памяти всплыло ее
напутствие: "Запомни главное - что бы там ни случилось, не нужно бояться, в этом нет
никакого смысла". "Миссис Демпстер - дура", - сказал я вслух. Я боялся и при этом
находился в положении, когда было бессмысленно думать о каком-то там смысле.
И вот тут произошел один из тех случаев, которые придали моей жизни странный
характер, - случаев, с которыми другие люди либо не сталкивались, либо сталкивались,
но не хотят того признавать, случай экстраординарный, и как же мне не возмутиться,
когда Пакер рисует меня тусклым, сереньким человеком, с которым ни разу в жизни не
произошло ничего серьезного.
Я как-то не сразу заметил, что канонада стихла и только время от времени
раздавались выстрелы одиночного орудия. Однако осветительные ракеты все так же
вспыхивали в небе, и одна из них чертила сейчас нисходящую траекторию примерно в
моем направлении. При ее свете я разобрал, что укрылся в развалинах церкви или школы,
во всяком случае довольно крупного здания, и что лежу я у основания разрушенной
башни. Когда шипящее пламя приблизилось, я увидел в нише противоположной стены на
высоте десяти-двенадцати футов статую Мадонны с младенцем. Много позднее я узнал,
что эта статуя символизировала непорочное зачатие, ведь Мадонна была увенчана
короной, стояла на полумесяце, который, в свою очередь, покоился на земном шаре, и
держала в руке, свободной от младенца, скипетр, проросший лилиями. Невежественный в
католической символике, я мгновенно решил, что это - венценосная жена из
Апокалипсиса, та, которая стояла на луне и боролась с красным драконом. Рассмотрев ее
лицо, я испытал потрясение много большее, чем от удара осколком, - это было лицо
миссис Демпстер.
Я давно уже потерял всякий контроль над собой, теперь же, когда прямо на меня
валился с неба шипящий огненный шар, я потерял сознание.
- Можно мне попить?
- Так вы говорите?
- Да. Можно мне попить, сестра?
- Я бы охотно дала вам бокал шампанского, только вряд ли оно здесь найдется. Кто
вы такой?
- Рамзи Д., сержант, Вторая канадская дивизия.
- Ну что ж, Рамзи Ди, рада, что вы наконец с нами.
- Где я?
- Еще узнаете. А вот где вы были?
Где я был? Я не знал этого тогда, не знаю и сейчас, но это было совершенно
незнакомое мне место. Годами позже, когда я впервые читал Кольриджева "Кубла Хана"
и дошел до строк:
И этой грезы слыша звон,
Сомкнемся тесным хороводом,
Затем что он воскормлен медом
И млеком рая напоен! -*
[Перевод К. Д. Бальмонта]
я чуть не выскочил из себя, потому что они абсолютно точно описывали мое состояние
перед пробуждением в госпитале. Я ощущал потрясающую легкость и целительную
умиротворенность, иногда ко мне обращались какие-то голоса, однако я совсем не был
обязан слушать, что они говорят, тем более - отвечать; я чувствовал, что все хорошо, что
моя душа безраздельно принадлежит мне и что, хотя все вокруг необычно, в этой
необычности нет зла. Время от времени появлялась маленькая Мадонна, она смотрела на
меня с ласковой озабоченностью и снова удалялась, раз или два она говорила, но я не
знал, что она сказала, да мне и не нужно было знать.
А теперь я здесь, по всей видимости - в кровати, и очень хорошенькая девушка в
одежде медицинской сестры спрашивает меня, где я был. Совершенно очевидно, что это
шутка. Ей кажется, что она знает, где я был, но шутит она скорее над собой, потому что
этого не знает никто, даже я сам.
- Это базовый госпиталь?
- Господи, конечно же нет. Как вы себя чувствуете, Рамзи Ди?
- Прекрасно. А какое сегодня число?
- Двенадцатое мая. Я принесу вам попить.
Она исчезла, а я начал прикидывать. Дело было совсем не простое. Я потерял
сознание где-то в ноябре; если сейчас май, получается, что я провел в этом великолепном,
лишенном забот мире довольно долгое время. Да и здесь вроде неплохо. Голова моя почти
не поворачивалась, но я видел потолок с великолепной лепниной и верхнюю часть стен,
покрытых деревянными панелями. Где-то вне поля моего зрения было открытое окно,
откуда тянуло чистым, освежающим воздухом; вонь пороха и взрывчатки, вонь грязи,
трупов и сортиров - все это осталось в прошлом. Мое тело было чистым. Я осторожно
пошевелился - и тут же пожалел о содеянном; некоторые части моего тела возмущенно
запротестовали. Затем снова появилась та девушка, а с ней багроволицый мужчина в
длинном белом халате.
Он так и лучился восторгом, особенно когда я вспомнил свой армейский номер, и
лишь через несколько дней я узнал причину столь неумеренной радости, да и то не во всех
подробностях, от пациентов всегда что-то скрывают. Оказывается, я был в госпитале
вроде как на особом счету, и мое выздоровление что-то там доказало; судя по всему,
именно я стал главным героем двух научных статей (в качестве некой психиатрической
диковинки), однако точно я этого так и не выяснил, - в статьях говорилось просто о
"пациенте", без фамилии. Багроволицый мужчина был вроде как специалистом по
контузиям, и мое возвращение стало одним из самых выдающихся его успехов, хотя мнето
думается, что я сам себя вылечил, либо это сделала маленькая Мадонна, либо еще
какие-нибудь силы, не связанные непосредственно с медицинским уходом и
наблюдением.
Да, я оказался очень везучим! Судя по всему, угодившая в меня ракета сожгла
большую часть одежды, а заодно и шнурок, на котором висели идентификационные
жетоны, так что они затерялись в грязи и меня подобрали неопознанным. Были некоторые
сомнения, помер я уже или только собираюсь, однако меня все же доставили в лазарет, а
когда оказалось, что я никак не желаю умирать, - перевели в крупный госпиталь во
Францию. Так как я упорно продолжал балансировать на грани жизни и смерти, меня
отправили кораблем в Англию, к тому времени моя совершенно необъяснимая живучесть
стала представлять интерес для медиков, и багроволицый врач взял любопытного
пациента под свое попечение; меня перевезли в этот специализированный госпиталь,
располагавшийся в Букингемшире, в великолепном старом особняке; я лежал на койке,
бесчувственный как бревно, и вроде бы не собирался приходить в сознание, однако
багроволицый врач упрямо предсказывал, что однажды этот пациент проснется и сообщит
ему нечто ценное. Так продолжалось довольно долго, а в мае я пришел в себя, к вящему
восторгу врачей и сестер, и сразу стал всеобщим любимцем.
Но были и новости похуже. Злополучная ракета обожгла меня очень сильно, а в те
дни врачи управлялись с ожогами далеко не так ловко, как сейчас; в результате
значительные участки моей груди и бока покрылись болезненно-красной коркой, словно
их измазали сургучом, и не ровно, а с комками, так оно осталось и по сию пору, разве что
цвет теперь поспокойнее, коричневатый. На моей кровати стояло такое проволочное
устройство, вроде продолговатой клетки, оберегавшее культю (левой ноги у меня не было)
от соприкосновения с простыней. Пока мой рассудок отдыхал в неведомом раю, мое
бренное тело сильно исхудало на жидкой пище, но это меня ничуть не волновало, дело
наживное. В довершение всего у меня отросла длинная густая борода, мы с хорошенькой
сестричкой немало повеселились, изводя ее под корень.
Только хватит называть Диану хорошенькой сестричкой. Диана Марфлит записалась
в медицинские войска из чувства долга, прошла полный курс подготовки, но так и не
обрела профессионального хладнокровия настоящей медицинской сестры (обычная
история с этими добровольцами). Первая английская девушка, какую я видел с достаточно
близкого расстояния, она являла собой великолепный образчик своего - светлокожего,
темноволосого и кареглазого - типа. Мало того, что Диана была очень хорошенькой, она
буквально лучилась обаянием и непосредственностью, ее веселая, легкомысленная манера
разговора в точности соответствовала неписаным законам английского хорошего
общества, где серьезность и приверженность фактам считаются дурным тоном. Ей было
двадцать четыре года, на четыре больше, чем мне; вскоре я узнал, что ее жених, флотский
лейтенант, погиб в самом начале войны на торпедированном немцами "Абукире". У нас с
ней сразу же установились прекраснейшие отношения, да и как иначе? Диана ухаживала
за мной с января, с первых дней, как я поступил в этот госпиталь; она кормила мое
бесчувственное тело с ложечки, она до сих пор мыла меня, подставляла и выносила судно,
согласитесь сами, что девушка, способная делать все это без каких бы то ни было
шуточек, не вгоняя мужчину в краску, - существо необыкновенное. Диана была выше
всяких похвал; вверенный ее заботам, я набирался сил с какой-то невероятной скоростью,
не в последнюю очередь - из желания сделать ей приятное.
Однажды она появилась в палате с серьезнейшим выражением на лице, встала по
стойке смирно и четко отдала мне честь.
- Это еще что такое?
- Скромная сестра милосердия приветствует героя Пашендаля.
- Да иди ты! - (Любимое выражение отца прилипло ко мне с детства и на всю
жизнь.)
- Факт. И чем, думаешь, тебя наградили?
- Ну, наверное, тобой.
- Без шуток. Мы навели о вас подробнейшие справки, сержант Рамзи. Вот ты даже
и не знаешь, что официально ты погиб.
- Погиб? Я?
- Ты. По каковой причине пришлось наградить тебя Крестом Виктории посмертно.
- Да иди ты!
- Факт. Проявив высочайшую отвагу и мужество, не страшась никаких опасностей,
сержант Рамзи исполнил свой долг перед родиной, подавив вражеское пулеметное гнездо,
что позволило его подразделению продвинуться на... - не помню уж там насколько, но
на сколько-то много, - каковое деяние и было отмечено Крестом Виктории. Остальные
пятеро вернулись назад, все, кроме тебя, и один из них видел, как ты - вернее, кто-то
такой здоровенный, с тебя размером, - бежал к этому самому гнездышку, так что все
было достаточно ясно, хотя твоего трупа потом так и не нашли. Как бы там ни было, тебя
наградили этим KB, и теперь доктор Хаунин суетится, чтобы тебе его вручили лично, а то
отошлют домой, расстроят маму.
Остальные трое мужиков из палаты приветствовали меня криком "ура!" -
ироническим таким "ура!". Все мы делали вид, что нам плевать на награды, но я как-то
ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь от них отказывался.
Диана раскаялась в своих словах буквально через несколько недель, когда пришел
ответ на письмо, посланное доктором Хаунином моим родителям. Преподобный Дональд
Фелпс с глубочайшим прискорбием сообщал, что Александр Рамзи и его жена Фиона
Данстэбл Рамзи умерли в начале 1918 года от эпидемической инфлюэнцы, успев перед
этим получить сообщение, что я пропал без вести под Пашендалем. Диана мучалась
мыслью, что она могла оскорбить мои чувства. Я мучался тем, что почти не чувствую
горечи от потери.
Потребовались годы, чтобы я начал воспринимать смерть родителей как нечто иное,
чем удачное облегчение, лишь на четвертом десятке я сумел разглядеть за полустертыми
фигурами из прошлого людей, сделавших все, что было в их силах, в рамках жизней,
отпущенных им судьбой. Но тогда, в госпитале, я был попросту рад, что мать не загонит
меня снова в положение "своего дорогого мальчика", что мне не придется объяснять ей
- пытаться объяснить, - что такое война, или ломать себя в угоду ее не знающим
сомнений требованиям. Я понимал, что она полностью подчинила себе отца, и радовался,
что теперь мне не придется больше бороться за свою независимость. О эти добрейшие,
невежественные, не знающие сомнений женщины! Как их порой ненавидишь! Я злорадно
ликовал, что мать не дожила до известия о моей награде, с ужасом представляя, как бы
она рядилась в напускную скромность, приличествующую матери героя, женщине, чье
чрево стало источником и модельной формой высочайшего мужества, а трех лет, что я
гнил в окопной жиже, вроде как и не бывало.
Диане я, конечно же, ничего такого не говорил. Она постоянно расспрашивала меня
о войне, и я рассказывал ей все подряд, без малейших затруднений, меняя свои
воспоминания на ее сочувствие. Я прекрасно понимал, что наша близость становится все
теснее и что когда-нибудь с этим придется разобраться. Ну и что? Я был счастлив уже
тем, что живу, и жил исключительно сиюминутной радостью.
Она была романтиком, я никогда еще не встречал романтиков ж
...Закладка в соц.сетях
