Жанр: Фантастика
Король шутов
...ел
раздувать почти угасавший огонь, между тем как жандарм тоже встал и пошел вокруг залы, заглядывая
во все закоулки, останавливаясь в каждом углу, как бы пытался найти разрешения какой-то задачи.
Он долго стоял перед картиной, изображавшей въезд Изабеллы Баварской и шумно любовался
величавой осанкой своей государыни; потом покачал головой, точно будто какая-то философская мысль
мелькнула у него в голове.
- Что это ты так вдруг нахмурился? - спросил Гумберт.
- Не находишь ли ты, - отвечал Рибле, - что королева в эту минуту как будто сердится?
- Ба! Если бы вот тот солнечный луч ударил сейчас в ее прекрасное лицо, она бы улыбнулась.
- Гм... нет, куманек, я утверждаю, что она и от солнца не станет веселее. Да между нами будет
сказано, ей нет причины быть довольной.
- Это почему?
- Госпожа королева не затем великодушно подарила этот замок его высочеству герцогу, чтобы
он заводил тут... ну, хоть то, что мы видели.
- Ах, да!.. Но ей-то какое дело?
- Ну, что ты притворяешься, будто не знаешь! Как будто в таких делах домашняя прислуга не
знает всегда раньше всех, раньше чем посторонние, и чем мужья... если только они узнают когданибудь.
- На то они и мужья!
- Я тебе говорю, я, служащий при отеле герцога Орлеанскаго: я же езжу с ним из Парижа сюда:
так вот я тебе говорю: знай королева, что здесь совершается, она бы прискакала сюда на своем белом
иноходце, выгнала бы сейчас вассалку, а герцога приструнила бы ни больше, ни меньше, как
школьника, что учатся в Сорбонне. Ах! Видел я! Уж говорю тебе - видел я эти штуки!
- Да если правду говорить, так и я кое-что видел.
- То-то и есть! Ну что ты видел?
- Когда герцог и королева Изабелла приезжали сюда отдыхать после охоты в Венсенском лесу
прошлым летом, так всегда бывало перед замком соберутся девушки из Ножана, из деревень Моано,
Кони и Пере - подносить корзинки цветов и фруктов. Ну, герцог, бывало, и возьмет какую за
подбородок: "Э, милашка, - скажет, - да какая ты пригожая? Когда тебя будут замуж отдавать? Я уж
постараюсь в тот день быть в замке!".
- Неужели? А что королева?
- А королева сердилась и кричала на них: "Пошли вон, скверные, распутные девчонки! Не
смейте соблазнять моих пажей и лакеев".
- Так, значит она заботилась о нравственности.
- Да, да, конечно: однако, довольно смеяться, я слышу идет сенешал.
Рибле стал на свое место у главной двери, как часовой, между тем как Гумберт, желая показать,
что он тоже не без дела, стал сметать пыль с мебели.
И вовремя. Сенешал действительно вошел в залу тяжелым и мерным шагом. Он сделал знак
Гумберту, и когда тот подвинул к огню кресло, сенешал опустился в него и глубоко задумался... Да и
было о чем: герцог пробудет в замке несколько дней, чем бы занять его?
Сенешал мешал дрова, от чего все больше разгоралось пламя. Мешать угли приятно: это облегчает
заботу и даже родит некоторые идеи. А сенешалу именно нужно было найти идею. Он ворочал
железной кочергой в камине, не скрывая своего нетерпения, досадуя на то, что идея никак не дается,
точно маленькая мушка, которая, впрочем, иногда превращается в орла.
Но так как все утомляет, даже поиск идеи, то сенешал перестал мешать уголья. Тогда вытянув
ноги, как кот, прищурив глаза, он стал бессознательно смотреть на кучку горячих угольев, сверх
которых лежало полено. Вдруг полено, на половину перегоревшее, треснуло, переломилось, немного
откатилось и образовало собой как будто остроконечный утес. Сенешалу показалось, что на верху этого
горячего утеса как будто пляшут виселицы. Они мерно колыхали своими длинными руками, на которых
болтались скелеты.
Это не было видение идей: это была картина его служебных обязанностей, сенешалу стало еще
досаднее, и, обратясь к Рибле, точно будто тот мог доставить ему случай кого-нибудь повесить, он
сказал:
- Жандарм держи свою шпагу не прямо, а... Он не договорил: послышался звук охотничьего рога.
- Кто это смеет трубить в замке? Рибле, пусть четверо твоих людей пойдут с сарбаканами и
найдут мерзавца, который дерет мне уши.
- Слушаю, мессир.
- А если он опять начнет - повесить его!
- Слушаю, мессир.
Но трубач заиграл песню. Рибле не трогался с места: он ногой и головой отбивал такт: жандарм
был меломан.
- Ого! Да это искусный звонарь.
- Рибле, иди же куда я сказал, да пошли ко мне караульщика.
- Иду, мессир. А караульщик, вот я вижу, слезает со своей вышки и идет сюда.
Рибле с порога двери кликнул караульщика и ушел.
Сенешал, который быстро вскочил, услышав звук охотничьего рога, настолько быстро, насколько
позволяла ему его толщина - потому что он представлял собою фигуру Силена с бородой цвета соли с
перцем и без всякого следа забот или морщинки на широком, толстом лице, на котором только жир
образовал складки в виде веера, - сенешал снова расположился на прежнем месте, у огня, усевшись
поудобнее, сложил с блаженным видом руки на своем толстом животе и стал ожидать караульщика,
который не замедлил явиться.
- Что нового, караульщик? - спросил он.
- Мессир, приехала труппа жонглеров и просят гостеприимства в замке.
- Жонглеры! О, вот идея! Приведи сюда одного, для образца, и если он мне понравится, я их
пущу. Герцог любит этот народ, хотя они по большей части плуты, отчаянные воры и мошенники,
кроме, впрочем, братства св. Страстей: те, говорят, люди весьма почтенные и занимаются искусством
своим для прославления имени Божьего. Ну, ступай же, караульщик, веди сюда одного какого-нибудь,
только одного.
- Слушаю, мессир; только мне кажется, это и есть братство св. Страстей: все они в капюшонах
как монахи.
- Ну, мы увидим, ступай.
Караульщик вышел из сада, перешел первый Двор, прошел под аркадой нормандского стиля,
потом отворил дверь, обитую железом, способную выдержать какую угодно атаку и выходящую на
другой двор, образуемый постройками, в числе каковых была и капелла, после того он обогнул стену
юго-западного угла, где находилось круглое темное отверстие, ведущее на лестницу жандармов,
примыкающую к подземной лестнице, к лестнице inpace, откуда никогда не выходили, и, наконец,
вышел со стороны, противоположной оружейной зале, после чего очутился в караулке сторожа
подъемного моста. По приказанию сенешала спустили подъемный мост и снова подняли его, пропустив
одного жонглера.
Этот последний, в сопровождении караульщика, проходя тем самым путем, который мы только
что описали, бросал внимательные взгляды во все уголки и извилины, замечая их в памяти своей, как
искусный полководец изучает поле сражения для предстоящей битвы.
Густая роща, орошаемая фонтанами и водометами, апрельский луг, хотя теперь был еще февраль,
придавали замку с этой стороны приятный и веселый вид.
Хотя замок де Боте был построен одновременно с отелем Сен-Поль, но он был гораздо красивее
чем сосед Бастилии. Здешний замок был разукрашен цветами, гербами, красивыми башенками, резными
арабесками, балкончиками, флюгерами и флагами.
Посреди апрельского луга находился фонтан, изображающий трех граций, очень любимых
Людовиком Орлеанским; эта группа работы одного итальянца, имя которого не дошло до нас, была
ничто иное, как копия с греческой группы, но сделанная очень хорошо.
Зала пиршеств была в нижнем этаже и выходила в сад. Мы можем дополнить теперь уже
сделанное нами краткое описание.
Серебряные блюда, канделябры, амфоры венецианского хрусталя, отделанные лапис-лазурью и
топазами, шкафы черного дерева, серебряные кружки, чаши, вычеканенные по рисункам
флорентийских мастеров, шелковистые ткани, персидские ковры, привезенные рыцарями с востока -
украшали эту большую залу.
Наш жонглер или брат св. Страстей, как его назвал караульщик, прошел через сад,
приготовившись любоваться главной диковинкой замка - большой залой, на которую, вероятно,
указали ему, как на место для представлений.
В этой-то зале сюзерен, в известные дни, собирал своих вассалов и вавассоров и пировал с ними
при свете факелов, которые держали самые хорошенькие полуодетые вассалки. Здесь же менестрель пел
свои баллады.
При нынешнем владельце, здесь пели только произведения самого принца, которого величали
первым поэтом Франции. Герцог Орлеанский очень ценил эту лесть. Зала имела 90 футов длины и
тридцать ширины. Беглый взгляд, брошенный монахом при входе, казалось, удовлетворил его.
Скрестив на груди руки, склонив голову, в смиренной позе и с протяжным голосом, он приблизился к
сенешалу, который поднялся ему на встречу.
Монашеское платье имело свое действие, каков бы ни был монах.
- Святой великий Юлиан и прочие святые да хранят вас, мессир, от всякого зла, - проговорил
монах.
- Да поможет он вам, метр! - ответил толстяк.
- Не угодно ли вам будет позволить нескольким членам братства св. Страстей провести день и
следующую ночь в здешнем кастелянстве? Мы в этом сильно нуждаемся, чтобы отдохнуть и исправить
нашу повозку, у которой сломались колеса. Мы рассчитывали сегодня вечером быть в Париже, но
распутица совсем испортила дорогу, и мы не выберемся из Венсенского леса, сырость страшная. Мы
добрые христиане, мессир, и смирные люди. Мы готовы заплатить за постой, если нужно.
- Хе-хе-хе! Звонкой и блестящей монетой, которую глаза будут видеть, а уши слышать. Ну,
садитесь пока... Гумберт, подвинь стул, вот сюда, по другую сторону печки. А ты караульщик, можешь
идти.
Караульщик поклонился и ушел. Гумберт пододвинул стул, на который и сел жонглер, после того
как сенешал погрузился снова в свое кресло. Гумберт затворил дверь и остался около нее, в ожидании
приказаний, которые сенешалу угодно будет дать, чего пришлось ждать не долго: разве когда-нибудь
разговаривали без выпивки?
XIII
ЧЛЕН СВЯТОГО БРАТСТВА.
"Все украшения и блеск с богатств снимите,
Картину страшную без рамок покажите".
Сенешал дал гостю время обогреться, в чем тот, по-видимому, очень нуждался, а сам между тем
приказал принести чашу с ипокрасом (вино с примесью мускуса и амбры), но жонглер попросил лучше
вина, настоенного на пряностях.
Глотнув раза два, сенешал щелкнул языком и сказал:
- Ну, а теперь рассказывайте, гость, откуда вы и куда едете?
- Мы едем из Бордо, мессир. Осведомившись, что король, указом, данным в прошлом декабре,
разрешил представление в Париже мистерий, которые до сих пор давались только в провинции, мы
направились в этот большой город, где, говорят, более трехсот тысяч жителей, и надеемся заработать
там честный кусок хлеба.
- О, я от всей души желаю успеха братству св. Страстей, к которым питаю предпочтение против
всех других компаний того же рода. Но у них в Париже будет опасный соперник.
- Опасный? - повторил жонглер, поправляя на голове капюшон, точно будто почувствовав, что
ветер дует ему в лицо.
- Говорят... я, впрочем, не знаю его, никогда не видел. Но говорят, что он удивительный комик.
Монах совсем открыл лицо.
- Кто это? - спросил он.
- А это король шутов, глава трупы бесшабашных ребят, он уже два года представляет на
парижских рынках фарсы и шуточные пьесы (soties) и ему оказывают покровительство король и
королева.
- А-а! Так это вы говорите о Гонене! Это большой хвастун, имеющий претензию, будто он
выдумал эти soties, ой сильно вредит нашим мистериям, потому что во Франции чернь гораздо больше
любить смеяться, чем плакать. Этот же Гонен намерен обратить свои soties в комедии, какие были во
времена греков и римлян, а ведь язычники не имели никакого понятия о красотах христианства. Ох,
большой плут этот Гонен! Следовало бы его повесить на Монфоконе. Он и трупу-то свою, которую он
называет комедиантами, подобрал из самого сброду, что толчется на Дворе Чудес. Тут и воры, и
мошенники, вся шваль большого города. Но разве же можно сравнить эти буфонады с благородным и
религиозным зрелищем наших мистерий, которые длятся по нескольку дней и где требуется не менее
трехсот участвующих.
Актер особенно протянул голосом число триста.
- Боже истинный! Так у замка стоит столько ваших товарищей?
- О, нет, мессир, к несчастью, не столько.
- Напротив, к счастью. Черт возьми! Триста человек! Да тут бы за один день поели все запасы в
замке. У нас тут и жандармов-то не более 12-15 человек. Кстати, Гумберт, сходи узнай, что наши
раненые? И приди мне сказать.
Пока слуга выходил из комнаты, жонглер медленно пошевелил пальцами, улыбаясь при этом, как
будто вычитая сколько останется, если вычесть из пятнадцати пять.
- Сколько же вас всего? - продолжал сенешал.
- Здесь только остатки трупы, всего человек пятнадцать. Но в Париже мы соединимся с
остальными членами братства, которые уже туда прибыли.
- Знаете, что мне пришло в голову, приятель, - начал сенешал. - Его высочество герцог
Орлеанский находится теперь в замке, и вы могли бы иметь честь потешить его часик другой.
- Мы будем вам бесконечно признательны. Нам есть чем забавлять его на всю ночь...
- Ну уж вы днем его развлеките... А о ночи он не беспокоится.
- Он так любит спать?
- О, да! - так вы уж днем.
- Ладно. Мы и днем так утешим его, что он не станет ни есть, ни пить.
- Ну уж это плохо. Я очень люблю и пить, и есть. А если герцог не станет ни есть, ни пить, так и
мне нельзя.
- Наши молодцы споют ему лучшие романсы: Парфенопекс (Parthenopex), Круглый стол,
Св.Грааль, Рено де Монтобан...
- Ну уж! Я предпочитаю что-нибудь другое, чем ваши романсы. Тут все тянется долгая любовь, а
герцог любит короткую, да и слог в них устарел.
- Так скажите, чего вы желаете: песен (lais?), или фаблио, или что-нибудь жалобное?
- Гм...гм.
- Песен? Ах, это понравится герцогу Орлеанскому - он ведь сам поэт; а для аккомпанемента у
нас есть волынка, арфа, гусли, гудок, лютня, мандора...
- Аминь, аминь! Повеселите только нас хорошенько и вы увидите, как посыпятся динарии в вашу
мошну.
- Первый, который упадет туда, не зазвенит.
- Значит насухо? Ну, тем больше причины позабавить нас; но разве, кроме песен, вы больше
ничего не знаете?
- О, еще бы! Прибавьте к этому, что я сам мастер на всякие фокусы: кроме моего искусства
играть в мистерию, я еще знаю много кое-чего.
- А, вы умеете представлять мистерии? Ну, так сыграйте нам, но мистерии... слишком серьезны.
Не можете ли вы закончить чем-нибудь веселеньким, как это делает, говорят король шутов.
- Вы верно говорите о чертовщине и о нравоучительных представлениях? Жаль, в нашей повозке
не много декораций... и потом, это слишком долго затянется.
- А без декораций разве нельзя сыграть?
- Трудно! Ах, позвольте! Я вспомнил, есть одна, которую легко построить, это одна из девяти
подмостков, которые мы ставим, когда играем большие мистерии. Именно "Пасть адова".
- Господи! Что за название!
- Ее можно втащить сюда, потом укрепить между двумя столбами.
- Ну так ступайте, распорядитесь. В эту минуту вошел слуга и доложил сенешалу, что раненые
вне опасности.
- Отлично! - сказал сенешал, - так ты, Гумберт, отправляйся с этим братом, пусть опустят
подъемный мост и впустят сюда его людей, вот именно сюда, в эту залу.
Сенешал едва мог скрыть свое удовольствие. Уж конечно "Адова пасть" доставит принцу больше
развлечения, чем лица повешенных.
Пока слуга с актером ходили по делам, сенешал опять уселся в кресло и скоро захрапел.
Прошло минут десять. Не слыша больше шуму, Мариета приотворила дверь и думая, что никого
нет, вошла в залу, но в то время, когда она уже подходила к двери, замаскированной портретом,
звучный храп сенешала кинул ее в дрожь и в ту же минуту она услышала издали какой-то страшный
шум, который постепенно приближался.
Она быстро повернула назад и как испуганная мышка, юркнула в свою нору и затворила дверь, в
то самое мгновение, как сенешал проснулся, чтобы принять членов братства св. Страстей.
Увидя декорацию, вытащенную из повозки и которую вносили сюда, сенешала обуял такой же
страх, какой ощутил Обер ле Фламен при виде Сатаны.
По живописи, декорация была ниже всякой критики. По структуре, она представляла собою
фантастического зверя, понятие о котором может дать Провансальский Tarasque.
Это была пасть страшнейшего чудища, мифологического дракона, - смесь всего, что в каждом
животном есть безобразного и что бесцеремонная кисть живописца средних веков воспроизвела
сообразно с идеями века. Сенешал смотрел вокруг себя и думал - не вытянется ли эта лапа с
намалеванными когтями и не схватит она его за волосы. Эта страшная мысль угнетала его все время,
пока монах-фигляр устанавливал свою декорацию.
Несомненным признаком цивилизации служит прогрессивный ход сценических игр у известного
народа: и если вспомнить, что это началось с обрызганной грязью колесницы Фесписа и скачками, через
лужи и котловины, дошло до великих времен Греции и Рима, то разве не имел права шут Карла VI,
король шутов, хвастаться тем, что и он принимал участие в этом прогрессе.
Разве метр Гонен не был Фесписом XV века?
Он был на пути к станции, которой пришлось увидеть Корнеля и Мольера, но предстояло пройти
еще много этапов, однако, переход от мистерии к soties уже огромный шаг вперед.
Монах-фигляр сам распоряжался постановкой ужасной декорации; когда он кончил, то подошел к
сенешалу.
- Ах, мессир, - сказал он, - мы испытали много неприятностей во время нашего объезда по
провинциям и возвращаемся из него голодные и оборванные, дочиста, точно летние висельники... Ах!
Прошло то времечко, когда мы представляли мистерию Страстей во всем ее великолепии! Мистерию в
сорок тысяч стихов, восемьдесят шесть картин и триста десять действующих лиц. Тут были святые
угодники, святыя угодницы, евангелисты, апостолы, судьи, палачи, солдаты, благоразумный и злые
разбойники, Понтий Пилат, - все они фигурируют в этой большой мистерии, где изображаются
страдание, смерть и воскресение господа нашего Иисуса Христа... Ах! А что за декорации! Рай,
чистилище, предверие рая, ад, Иерусалим, Голгофа и другие достопримечательные места! Ах, какая это
была прелесть! Я сам изображал Бога-отца, в прекрасном вышитом стихаре, в тиаре, епитрахили, в
мантии, все раззолоченное, сияющее алмазами, а кругом меня были ангелы, великолепно разодетые в
ливреи господа Бога, с гербом его - крест и звезды в лазоревом поле.
- Как это должно быть великолепно!
- Бесподобно! Ах, мессир, наша профессия пользовалась тогда уважением наравне с профессией
духовенства. Но это недолго было. Городские буржуа сами стали играть мистерии. И Бог их там знает,
как эти школьники и судейские клерки влезали на подмостки, с тех пор, как этот негодяй метр Гонен
выдумал свои плутовства. Мы остались без работы, пришлось локти грызть. Надо было однако жить,
куда же пошли наши декорации, наши чудные костюмы? Стыдно признаться: мы проели в Туре
чистилище, в Рошфоре - землю, а в Бордо - рай.
- Проели, и ничего при этом не выпили?
- Ничего, к несчастью. Теперь у нас остался только Ад. Посмотрите, вот ставят его декорацию.
- Да, уж он верно назван: я как увидел, так и затрясся от озноба. Прямо мороз по коже.
- А между тем, морозить людей не его назначение.
- Ха-ха-ха! Да вы шутник.
- Да, я добрый черт. Эта декорация служит ныне во многих пьесах: в нынешнем веке очень
любят всякую чертовщину.
- Представлять чертовщину дело высоконравственное. Здесь изображаются злые козни духа
тьмы, и тем внушается христианину, что нужно остерегаться искушений.
- Вот это верно, мессир. Но чернь больше всего обращает внимание на такие представления, где
колдуны и бородатые колдуньи выпускают кровь из кабанов и составляют снадобья из нечистот и
зловредные напитки. Народ любит смотреть, как ведьмы на шабаше машут собачьими кишками, кричат
и пляшут верхом на венике, прибавляя при этом самые непристойные слова. Он до упаду хохочет, когда
видит Сатану верхом на крылатом и рогатом драконе, у которого из ноздрей пышет дым и пламя. Но он
перестает смеяться, когда среди любовного мяуканья кошек, появляются легионы жаб, гадов и
всевозможных хищных птиц, между которыми бьются невинные девушки в белых платьях,
изображающие собой чистые и чуждые всякого греха души, за которыми следует святой отец, неся в
одной руке святую воду, а другой брызгая на демона, который с воем и визгом убегает.
При этой последней картине сенешал, одержимый страхом черта на столько же, как и Обер ле
Фламен, снова начал трястись.
Метр Гонен, который знал, что говорил, не показал виду, что заметил произведенное им
впечатление, и чтобы окончательно отуманить своего слушателя, разразился следующим лирическим
обращением к прошлому.
-Какая разница, - вскричал он, -между нынешним искусством и искусством древних! Возьмем
хоть один пункт: какое расстояние отделяет наших ведьм от Эсхиловых Эвменид! Их губительные
головы, с мрачными взорами, искривленными бровями, отвислыми губами, воздвигнутые гневом
божества за преступления земли, дышат мрачным энтузиазмом справедливости и наказания; между тем
как ведьмы христианства, возмутительное подражание древним фуриям, представляют собой лишь
инстинкты греха, искушение дьявола.
- Как они ни скверны, - прервал сенешал, - но они существуют. Наша религия повелевает им
верить, и я верю; без этого откуда бы шло адское зло? От ваших речей, брат, пахнет язычеством и
гарью.
- Ага, мессир, значит я хорошо сыграл роль сатаны, если вы приняли ее всерьез? Я только хотел
дать вам понять о чертовщине, которую вы сегодня увидите.
- Ха-ха-ха! Знатный фарс. Браво! Выходит, это было нечто в роде пролога! Ну, долго я буду
смеяться.
И сенешал встал, смеясь, подошел к Адовой пасти, уже совершенно установленной, чтобы
поближе рассмотреть ее, а монах-актер, которого даже кинуло в жар от его заключительной речи,
оттирая мокрый лоб, ворчал себе под нос.
- Вот и сыпь перлы перед свиньями, а они хватят вас своим рылом.
Потом, погрузившись мыслью в дело, ответственность за которое он взял на себя, он стал
взвешивать все последствия в случае неуспеха, но в это время чья-то рука опустилась к нему на плечо и
глухой голос проговорил:
- Король шутов!
- О, мысленно произнес метр Гонен, содрогаясь. Узнан и погиб, чтобы не сказать повешен.
Он обернулся: перед ним стоял член братства, покрытый капюшоном.
- Обер, - сказал он, несколько успокоеный, - я тебе запретил отходить от повозки и являться
сюда. Твое нетерпение и ревность могут все погубить; ты ведь мне не то обещал!
Вместо ответа, монах приподнял капюшон, и король шутов замер от ужаса.
Неужели вместо одного ревнивца явилось двое? Этот еще страшнее первого.
Монах, оставив метра Гонена в полном изумлении, направился к двери бокового кабинета, где
скрывалась Мариета, и вошел туда так, что сенешал, занятый рассматриванием Адовой пасти, ничего не
заметил.
Только приход Этьена Мюсто, явившегося уведомить своего кузена, что все приготовления для
представления кончены, вывел короля шутов из столбняка, в который привело его появление монаха.
Не менее изумлена была и Мариета появлением незнакомца.
Он вошел с угрожающим видом. Но затем последовало быстрое объяснение, которое не успокоило
монаха, но обратило гнев его в другую сторону.
Мариета не могла ответить на все его вопросы. Она не знала ни имени, ни общественного
положения той, которая сыграла роль ее покровительницы, а монаху, может быть, только и нужно было
знать это имя. Мариета даже не могла объяснить ему тайну подвижной картины, ибо слова ненависти и
мести, вырвавшиеся у монаха, заставили madame Кони подумать, что покровительница ее могла, в свою
очередь, прибегнуть к защите таинственной двери, чтобы скрыться от страшной опасности.
Тем временем, король шутов и кузен его Этьен пошли к своим людям, стоявшим позади Адовой
пасти, а слуга Гумберт доложил сенешалу, что герцог, узнав, что ему готовится такой приятный
сюрприз, сейчас пожалует в банкетную залу в сопровождении всех служащих в замке.
- Как всех? - спросил в изумлении сенешал.
- Точно так, мессир, кроме раненых, которые не могут пошевелить ни рукой, ни ногой. О, герцог
так добр, он хочет, чтобы все повеселились.
- Так значит и слуги, и стрелки, и жандармы? - переспросил сенешал.
- Все, без различия. Герцог даже распорядился, чтобы стрелки сложили оружие в караульной
комнате, чтобы бряцанье не мешало сценическому представлению.
- О, как добр принц! Какой он добрый! Можно ли думать, чтобы какой-нибудь вассал или
вассалка осмелились отказывать ему в праве, столь законном... столь естественном? Нет, это просто
непонятно. Если я когда-нибудь женюсь, я первый буду требовать этой чести для моей жены. Для
этакого-то доброго принца! Неправда ли, Гумберт? Ведь и ты тоже?..
Слуга притворился, что не понял, и пробормотал сквозь зубы:
- Наш сенешал сделан из того же дерева, что и волынки.
XIV
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.
"Благодаря сатане, сегодня я увижу исполнение моей
надежды".
В одной из комнат первого этажа этого разукрашенного гербами, убранного арабесками и
окруженного балкончиками замка, в комнате, роскошь которой соответствовала внешним украшениям,
отдыхал на восточном диване молодой человек в задумчивой позе, облокотившись на подушку. Он с
грустью смотрел на удивительной красоты молодую женщину, спавшую в креслах, в нескольких шагах
от него. Эта женщина подвергалась смертной опасности страшной мести, между тем как счастливый
любовник, для которого она жертвовала веем, в эту минуту испытывал по отношению к ней лишь то,
что ощущает каждый мужчина, хотя бы даже Дон-Жуан, в присутствии истинно-прекрасного создания,
тело которого - целая поэма для чувственности.
Мысли мечтателя витали теперь среди развалин дома Кони, черноватая масса которого едва
виднелась на далекой вершине, а старая башня выделялись на светло-голубом небе, словно сероватое
облачко.
Красоте молодого человека особую привлекательность придавала тихая и мягкая печаль, которая
сказывалась на его обыкновенно улыбающемся лице. Всегда скептик в любви, в настоящую минуту он
находился под обаянием мечты, вызванной воспоминанием об исчезнувшей действительности.
Борода и волосы у него были не причесаны. Обыкновенно столь заботливый относительно своей
особы, не терпевший ни малейшего беспоряд
...Закладка в соц.сетях
