Жанр: Фантастика
Сердце дьявола том 1-2.
Руслан Белов
СЕРДЦЕ ДЬЯВОЛА том 1-2.
Руслан БЕЛОВ
СЕРДЦЕ ДЬЯВОЛА
Три профессиональных авантюриста отправляются на поиски сокровищ и попадают
в ловушку, подстроенную их
старинным врагом-маньяком. Случайно открыв способ переселяться в тела людей
прошлого, они путешествуют по
различным историческим эпохам, пытаясь изменить ход событий, приведших их в
логово маньяка, и устраивают
грандиозные битвы со своим врагом как в прошлом, так и в настоящем.
1. Все бабы - кошки. - Пора закапывать грабли. - В забегаловке запахло морем.
Мы сидели в забегаловке. Настроение было хуже некуда. Баламут разругался с
женой Софией по поводу ее неожиданных
исчезновений, Бельмондо проиграл очередное сражение с тещей и женой (или с женой
и приемной дочерью, но это - детали).
И вдобавок июнь был дубарным и мерзким. Час назад мы созвонились и решили
оттянуться и не в чопорном ресторане с
чистенькими толстомордыми официантами, а в какой-нибудь пролетарской
забегаловке. Как раньше...
- Все бабы - кошки... - глубокомысленно сказал Баламут после первого
стакана.
- А все кошки - бабы... - добавил я, разорвав сочный чебурек надвое. - На,
заешь.
- После первого ее исчезновения я собрал чемодан и хотел уйти, но она не
отпустила, - продолжил Баламут, глядя себе под
ноги. - Люблю, - говорит, - до посинения, жить без тебя не могу. Но гулять буду,
хоть убей. И Макаревича поет: "Вчера это
был последний раз". Знает, стерва летучая, что руки на нее поднять не могу...
Люблю... Как увижу ее личико - внутри все
сжимается...
- Все сжимается? - удивился Бельмондо. - А у меня знаешь, все наоборот...
Как увидел ее на прошлой неделе, мой
организм с одного конца увеличиваться начал... Клевая киска, ничего не скажешь.
Высшего класса женщина... Высшего...
- Дурак ты... - не обиделся Баламут. - Не знаю, что и делать... Куды бечь?
- А ты никуда не беги... - посоветовал я, разливая водку по стаканам. -
Если бы она другой была, ты бы ее так не любил...
И поэтому я предлагаю выпить за то, чтобы все оставалось, так как есть...
Изменится она - и ты разлюбишь...
Мы чокнулись и выпили по полстакана; Баламут поспешил, и струйка водки
потекла у него по подбородку и шее...
Поставив стакан на стол, он отерся ладонью, откинулся на спинку стула и стал
ждать проникновения алкоголя в мозг... Когда
это произошло, и глаза у него потеплели, я вспомнил любовную историю и, доев
чебурек, начал рассказывать:
- Кстати, о любви... Знаешь, Коля, друг у меня был школьный, Карнафель
Игорек. Парень видный, раз женился, два
женился, три женился и между женитьбами пару раз подженивался... Женки неплохие
были, симпатичные, породистые, но
ни одна его надолго задержать не могла... Так и жил, пока не познакомился с
последней, Лизкой-Лизаветой... Высокая,
стройная, настоящая русская женщина... Влюбился, ни о чем и ни о ком, кроме нее
думать не мог... Видели вы наркоманов?
Как голову держат, как смотрят, как разговаривают с вами, когда заветная доза,
там, в квартире на Ордынке? Вот Карнафель
ее наркоманом и стал...
- Ну и что? - пожал плечами Баламут. - Любовь - это всегда наркотик...
- А дело в том, что Лизка эта была горькой алкоголичкой и вдобавок мужиков
к себе таскала... И вовсе не периодически.
Приведет хахаля и сутки с ним пьет и трахается, а Игорек мой в это время утки ее
парализованному отцу меняет и сына,
тоже ее, первоклассника, в школу собирает-встречает, уроки готовит... Видел я
все это своими глазами и чувствовал -
согласный он на все это, лишь бы она была рядом... И глаза у него - не забуду...
Счастье в них какое-то просветленное,
вещественное, тутошнее... Как будто бы он им изнутри вымазался...
- Хотел бы я тебе, Черный, такие слова говорить... "Забудь", "Не бери в
голову", "Все образуется", - вспомнив, видимо,
мою принципиально верную подругу Ольгу, горько усмехнулся Баламут. И, желая
сменить тему разговора, обратился к
Бельмондо, с аппетитом разделывающегося с третьим по счету чебуреком:
- Ну, а ты как со своими дамами управляешься?
- А я не управляюсь... Как начнут на меня накатывать и сказать нечего, я
иду пиво пить. И пью, пока они за мной не
придут. Первый раз три дня пил, предпоследний - пятнадцать с половиной минут. Но
здесь, я думаю, не скоро найдут...
- Дык на ком ты все же женился? - поинтересовался я. - На маме или на
дочке?
- На дочке, естественно... Так Диана Львовна, теща моя нынешняя решила...
Мы немного помолчали - Бельмондо ходил за второй бутылкой водки и десятком
чебуреков с пылу, с жару.
- Какой зад!!! - похвалил он буфетчицу, вернувшись. - Нет, братцы, это не
зад, это божественный зад!
- А как там Ольга поживает? - спросил меня Баламут, разливая водку по
стаканам. - Давай, что ли, выпьем за ее
здоровье...
- Нормально поживает... - ответил я, выпив. - Я и не думал, что она такой
заботливой мамашей окажется. Как Ленку
родила - такой клушкой стала... Где ты видел, чтобы ребенка до тринадцати
месяцев грудью кормили? Правда, от них одни
тряпочки остались... Но она уже договорилась, где надо... И мы уже обсуждали,
какого размера ей сиськи делать будем...
- Больших не делайте, - посоветовал Баламут. - Все должно быть естественно.
А сколько сейчас Ленке?
- Скоро два годика будет. Большая совсем стала. Настырная и злая. Чуть что
не по ней - прямой в челюсть. Вся в мать...
- Да... Дочки, дачки, тишь и гладь, сама садик я садила, сама буду
поливать, - удрученно закивал Бельмондо. - Затянул
нас быт, господа присяжные заседатели... А может быть, рванем куда-нибудь за
животрепещущими ощущениями? В южные
моря, например... Абордажи, мулатки с квартеронками, на сундук мертвеца и
бутылка рома? Представьте - Черный
загорелый, худой, как черт, - с ножом в зубах и пистолетами за поясом лезет на
борт океанского прогулочного лайнера,
набитого бриллиантами и томными худенькими красотками в норковых шубах и
сигаретками в белоснежных зубах от
"Орбит" без сахара? Ренессанс...
- А жены тебя отпустят на борт лайнера? - усмехнулся я, вспомнив очень
сложную по характеру Диану Львовну и кошечку
Веронику.
- Отпустят... Похоже, орелики, я подругу свою надул. Скоро им не до меня
будет...
- И Ольга будет не против... - вздохнул я. - Недавно говорила, что надо бы
мне встряхнутся. Я на даче в огороде возился -
улиток собирал, горошек зеленый подвязывал... А она вышла на крыльцо, увидела
меня на карачках и в глазах ее
появилось...
- Что появилось? - не вытерпел паузы Бельмондо.
- Что-то очень похожее на презрение. А я не могу ничего с собой поделать...
Люблю сажать, видеть, как растет, собирать
потом... Но если у бабы такое в глазах появилось - самое время закапывать
грабли...
- Наточить палаш и на коня садиться... - закончил за меня Бельмондо. -
Класс... Помните, как мы в Красном море
зомберов топили? А потом Баламут подошел к их хозяину и спросил на хорошем
арабском языке: Барбамбия хургады?
- А Черный добавил: Барсакельмес кергуду! - просиял, наконец, Баламут.
- А Бельмондо просто врезал ему по яйцам! - присоединился я к
воспоминаниям.
- А Ольга... - продолжил Баламут, но, увидев, что я помрачнел, осекся.
- А Ольга всех перестреляла... - сказал я и, сникнув, уставился в пустой
стакан.
...Да, нам было что вспомнить... И хорошее, и плохое... В былые времена мы
редко знали, что будет с нами завтра или
даже после обеда... А сейчас каждый из нас смог бы расписать свое будущее с
точностью до недели...
- А давайте и в самом деле затеем что-нибудь эдакое? - первым ожил Баламут.
- Мне, братаны, сейчас попасть в какуюнибудь
задницу во как нужно развеяться! Давайте придумаем что-нибудь, а?
- Извините бога ради... - раздался голос от соседнего столика. - Я
совершенно случайно подслушал вашу беседу и понял,
что у нас родственные души. И еще мне кажется, я смогу вам помочь попасть в одну
очаровательнейшую задницу...
Мы враз повернулись к говорившему и застыли от удивления - перед нами
стоял, вы не поверите, Сильвер, пиратский
деревянная нога-бутылка (другая в сапоге с
коротким голенищем), грязно-зеленые галифе (откуда он их взял?), старый
засаленный бушлат, тельняшка под толстым
свитером (видна по выбившимся рукавам), нашейный платок и длинные, до плеч,
прямые волосы. И лицо... Багровое лицо от
подбородка до правой брови рассеченное рваным шрамом...
- Подойдите-ка, милейший, поближе! - почти по буквам попросил донельзя
изумленный Бельмондо. - Я вас должен,
извините, пощупать... А то глазам своим не поверю...
Человек подошел, стуча протезом, и Борис осторожно коснулся его плеча
указательным пальцем.
- Кино! - выдохнул он затем, недоуменно качая головой. - Совсем настоящий,
клянусь... И зовут вас, конечно, Сильвер?
- Да... - чистосердечно улыбнулся человек, садясь на свободное место
(пересеченный шрамом рот его разверзся раной). -
Мне кажется, что в этом дурацком маскараде и с этим дурацким именем я выгляжу
наиболее органично. Видели бы вы меня
с такой рожей в английском костюме с жилеткой и на немецком протезе...
- Если у вас есть немецкий протез, значит, нашлись бы деньги и на
косметическую операцию? - спросил я, с интересом
рассматривая ужасающее лицо неожиданного собеседника.
- Это лицо мне еще понадобится. Мечтаю, понимаете, о театральной карьере.
Хочу поставить в своем районном клубе
одну премиленькую пьеску-триллер со мной и моими старыми друзьями в главных
ролях. Похищения, месть, издевательства
и тому подобное. А потом, конечно, личико себе подправлю... Но вернемся, однако,
к вашим мечтам о неспокойном
будущем... Насколько я понимаю, вас быт заел? Туда-сюда, одно и то же? Страху
давно не испытывали? С адреналинчиком
туговато? Могу вам помочь. Скажу сразу, вы не поверите ни единому моему слову.
Но это, как говорится, ваша трагедия. Не
сегодня, так завтра я найду себе других компаньонов-помощников, а вас оставлю
кусать свои локти...
- Слушай, дорогой, - сказал ему Баламут, внимательно изучая отпечатки своих
пальцев на стакане. Было ясно, что
Сильвер ему не понравился с первого взгляда. - А почему бы тебе не оставить нас
кусать свои локти прямо сейчас? Короче,
не пойти ли вам на?
Мы с Бельмондо не ожидали такой реакции друга и уставились в его
покрасневшие глаза. Глаза у Николая краснели либо
после всенощного пьянства, либо перед дракой. Драки нам с Борисом совсем не
хотелось (объелись чебуреками) и
Бельмондо, виновато улыбаясь, попросил огорошенного Сильвера:
- В общем, ты иди прямо сейчас... Ну, не "на", конечно, а искать других
компаньонов-помощников...
- А что так? - удивился одноногий. - Вы послушайте, что я вам скажу,
обалдеете...
- Вали отсюда... - уже не улыбаясь, сказал Бельмондо.
- Понимаешь, дорогой, - начал я объяснять Сильверу ситуацию, - если ты
через десять секунд не сделаешь ноги, извини,
ногу, то этот товарищ, - я кивнул в сторону Баламута, - ноги тебе вырвет... Это
бы, конечно, ничего, но понимаешь, он ведь
стол перед этим опрокинет, водку прольет, чебуреки вкусные попортит... А это,
как понимаешь, нам совсем не надо...
Сильвер, огорченно покачав головой, ушел к своему столу. Сел за него к нам
лицом. Через минуту к нему подошла
официантка, он ей что-то пространно заказал. Когда она удалилась, пристально
перед этим на нас взглянув, он принялся
сосредоточенно черкать что-то золотой ручкой в голубенькой записной книжке.
- Зря ты человека обидел... - проговорил Бельмондо, разливая водку по
стаканам.
- А ну его на фиг! - сказал Баламут, стараясь выглядеть веселым. - Я вас
сто лет не видел, а вы на этого клоуна глаза
пялите. Давайте, выпьем за нас, и пусть наши враги подавятся!
Мы выпили, закусили и принялись болтать ни о чем. В это время в забегаловку
зашли, оживленно сквернословя, трое
плотных молодых мужчин в новеньких тренировочных костюмах и кроссовках "Адидас".
Один из с места в карьер пристал к
румяной буфетчице. Она попыталась дать грубияну отповедь, но тот равнодушно
ударил ее в лицо. Не успел он вернуть руку
в исходное положение, как рядом с ним стоял Баламут с пустой бутылкой в правой
руке..
- Валите отсюда, - красный как рак, сказал он, сверля взглядом самого
здорового на вид нарушителя общепитовского
спокойствия.
- Ты говно, хиляй на свое место, пока я тебя не опидарасил! - ответил ему
самый здоровый нарушитель и толкнул Николая
в грудь. Николай упал, мы подбежали к нему, помогли подняться. Мужики стояли
молча и разглядывали нас как белых
мышей, что-то затеявших в коробке из-под обуви.
- Не связывайтесь с ними... - сказала буфетчица, размазывая слезы по
пятнисто красному лицу.
- Почему не связываться? - удивился Николай, отряхиваясь. - А если мне
очень хочется?
- Побьете тут все, потом хозяин с меня вычтет...
- А там, с черного хода ведь у тебя переулок? - спросил Баламут, усиленно
разминая кисти рук.
- Да, тупик... Выход через кухню... - и начала объяснять Коле, как пройти
на кухню.
- Ну, что, пойдем, пободаемся? - не слушая ее, обратился к обидчику
Бельмондо, но как-то неуверенно обратился.
"Опасается, - подумал я, - после второй бутылки махаться..."
- Учти, мордобоем мы не ограничимся... - сказал один из них, неожиданно для
нас не употребив ни одного матерного
слова. И, призывно махнув своим друзьям, направился на кухню.
Эти трое оказались не промах. Боксеры-профессионалы, мгновенная реакция...
Если бы мы были трезвыми, и не
объевшимися чебуреков, и вообще не потерявшими всяческую форму за последний год,
то нас, может быть, хватило бы
минут на десять-пятнадцать. А так ровно через три с половиной минуты мы были
вырублены в чистую. Вернее, это Баламут
с Бельмондо вчистую потеряли сознание от серии ударов в голову, а я только
притворялся, что умер. Увидев, что противники
уже не опасны, тот, который не употреблял матерных слов, указал подбородком на
Баламута и бросил:
- Этого давайте.
Подручные "интеллигента" спустили штаны и плавки бездыханного Баламута,
подтащили его к метровой высоты
жестяному навесу над подвальным окном и положили на него животом вниз так, что
голый зад Николая поимел
великолепную возможность оценить всю тяжесть ситуации, создавшейся в результате
неудачного финиша нашего
джентльменского поступка. На это я заскрипел зубами и попытался встать на
четвереньки. Заметив мои потуги защитить
честь и достоинство друга, один из подручных досадливо покачал головой и
направился ко мне, явно желая ударом ноги в
живот отправить меня в небытие или хотя бы на железную крышу соседнего дома.
И вдруг откуда-то сзади раздался спокойный голос:
- Валите отсюда, ребята...
Все находящиеся в сознании участники сцены обернулись и увидели...
Сильвера. Он стоял в дверях черного хода
забегаловки как морское привидение начала семнадцатого века... Шрам, багровое
лицо, деревянная нога... Не хватало только
покачивающейся палубы и скрипа фок-мачты за спиной. Но впечатлило это видение
одного меня - двое шестерок бросились
к Сильверу и... были вырублены появившейся в его руке велосипедной цепью.
"Интеллигента" развитие ситуации не
поразило. Он молниеносно выхватил из подмышки пистолет, но выстрелить не успел -
метко и с силой брошенная
Сильвером цепь, превратила его лицо в кровавое месиво. Удовлетворившись этим
финалом, я свалился с четверенек на бок и
принялся черпать силы от матушки-земли, то есть батюшки-асфальта. А Сильвер
подошел к упавшему на колени
"интеллигенту", отбросил деревянной ногой выпавший из его рук пистолет, затем
вынул из кармана бушлата мобильник и,
шевеля губами, начал жать на кнопки.
- Милиция? - услышал я его голос, раздававшийся как бы с небес (к этому
времени мои глаза сами собой закрылись). -
Дайте майора Горбункова. Кто? Скажите - однополчанин звонит.
Когда майора дали, Сильвер, пространно поздоровавшись (Здравствуй, Владик!
Как твое "ничево"? и т.п.), объяснил ему
ситуацию и рассказал, куда надо послать наряд милиции. Затем убрал телефон в
необъятный карман бушлата, направился к
пришедшему в себя Николаю и помог ему спрятать под штанами свой срам.
Оперативно прибывший наряд милиции застал меня и моих друзей в практически
добром здравии (даже Баламут отошел
от психологической травмы в результате потребления внутрь коньяка из
предложенной ему Сильвером плоской фляжки).
Пока мы помогали милиционерам сложить в машину тела пострадавших от цепи
хулиганов, Сильвер убедил сержанта,
представившегося старшим наряда, не привлекать его и нас ни в качестве
участников драки, ни в качестве ее свидетелей.
- Если надо будет, Горбунков найдет тебе и тех и других, - сказал он
напоследок сержанту.
2. Искандеркуль, Кырк-Шайтан, таинственная пещера. - Пилюли, монеты и бедная
кошка.
Вернувшись в забегаловку, мы стали решать, что делать дальше. Сильвер
предложил перебазироваться в какой-нибудь
кабак почище, но Бельмондо отказался - болела ушибленная в драке нога, да в
другом заведении могло не оказаться такой
ласкающей зрение буфетчицы (она уже привела себя в порядок). Баламут, потирая
ушибленную скулу, его поддержал.
- От добра добра не ищут, - сказал он, разливая водку по стаканам. - Да и
не терпится мне узнать, какое это такое
захватывающее приключение предлагает нам наш досточтимый Сильвер.
Больше всего на свете Баламут боялся, что я начну юродствовать по поводу
его конфуза с голой задницей, и поэтому
решил немедленно взять своего спасителя за рога. И правильно решил: у меня в
голове уже созрело по этому поводу
несколько остроумных словесных конструкций, и я лишь ждал удобного момента,
чтобы вставить их в наш разговор).
Мы выпили (наш спаситель согласился лишь на десять граммов), закусили и,
умиротворяясь, осели в своих креслах.
- В общем, друзья, слушайте... - сказал Сильвер, задумчиво заглянув в глаза
каждого из нас.
И, сделав паузу, продлившуюся до нашего успокоения, начал неторопливо
рассказывать:
- Ровно год назад судьба занесла меня на Искандеркуль... - мы изумленно
переглянулись (это для рассказчика не стало
неожиданностью, напротив, он ждал такой реакции) - каждый из нас не раз бывал на
этом красивейшем горном озере,
жемчужине Центрального Таджикистана. - Нужен был мне настоящий, собственными
руками собранный мумиё. Без балды,
как говорится. Там, под горой Кырк-Шайтан"Кырк Шайтан - сорок чертей (тюрк.).",
я поставил свою двухместную палатку,
сложил рядом из камней очаг и начал потихоньку прочесывать окрестные горы.
Потихоньку - потому как поджелудочная
железа неожиданно расшалилась, да и мигрень разыгралась не на шутку... И в
первом же маршруте, на южной стороне
Кырк-Шайтана, я провалился в пещеру. Фонаря у меня с собой, естественно, не
было, не было и спичек - не курю - но я сразу
понял, что нахожусь в искусственном сооружении, давным-давно вырубленном в
скалах. И сразу же почувствовал: здесь чтото
существенное спрятано - воздух там такой, ну, как в Историческом музее или
самом Алмазном фонде...
Забыв обо всем, я кое-как выбрался из-под земли и рванул к своей палатке за
карманным фонарем... Вернувшись с ним,
спустился вниз и увидел, что подземная полость представляет собой сводчатый
тоннель длинною около сорока метров (я
провалился в него аккурат посередине). И ничего в нем не было... Кроме
нескольких драхм Александра Македонского, вот
одна из них, - Сильвер, улыбаясь, вынул из нагрудного кармана нечто весьма
отдаленно напоминающее монетку и бросил ее
на стол, - и кожаного мешочка с какими-то шариками-пилюлями, как бы из нитей
каких-то скатанными. Лизнул, не думая,
один из них и сразу же... почувствовал себя лет на десять моложе - боли в
поджелудочной железе, да и мигрени проклятущей
- как не бывало... Зажевал от радости пару пилюль, стал как один оставшийся
Маклауд, и начал все вокруг обследовать.
...Уже к вечеру в одном месте стены нашел проем, размером с небольшую
калитку, каменными блоками на растворе
известковом заложенный... Попытался пробить кладку... Валуном в пятьдесят
килограммов полчаса колотил, пока не выбил
один блок. Посветил фонарем вовнутрь - увидел округлую камеру, где-то два на два
метра. Один ее угол волосами какими-то
был завален, другой пилюлями этими; посередине - целая горка драхм Македонского.
Ну, как говориться, взалкал отец Федор и я на радостях к палатке своей
побежал отметить событие стаканчиком Белой
лошади (вход в галерею заложил, конечно, камнями). Но, как ни крути, судьба
играет человеком, а человек играет только в
ящик - ночью напала на меня, сонного, шпана местная избила-порезала всего и в
озеро выкинула.
Как выжил - не знаю... В начале лета вода в Искандеркуле, сами знаете, не
более девяти градусов, пятнадцать минут - и
ты труп. Но я в ней почти сутки пролежал, пока меня один турист случайный не
вытащил. Очнулся я только в Душанбе, в
больнице... Без ноги, с мордой, практикантом-двоечником починенной. И не хрена
не помню. И только в Москве вспомнил
все - решил пиджачишко свой старенький выбросить и, прощупывая на прощание
карманы, нашел под подкладкой мешочек
с пилюлями из пакли и монеткой Македонского...
Сильвер замолчал, предоставляя нам возможность высказать свое отношение к
услышанному. Ждал он, конечно, восторга
и последующего немедленного наплыва добровольцев в свою экспедицию. Напрасно
ждал - Баламут рассеяно ковырялся в
ухе ногтем мизинца, Бельмондо, поджав губы и склонив голову на бок, одобрительно
рассматривал недвусмысленно
улыбавшуюся ему румяную буфетчицу.
- И что ты предлагаешь? - единственно из-за вежливости нарушил я
равнодушную тишину.
- Как вы думаете, сколько мне лет?
- Ну, лет тридцать... - ответил я, кивнув Баламуту, знаком предложившему
мне выпить.
- Сорок! Эти пилюли из пакли за несколько часов мне десятку скинули... И
еще, смотрите...
Сильвер вскочил и, ловко схватив пробегавшую мимо кошку за задние лапы,
шмякнул ее головой о ближайшую колонну.
- Бедное животное... Ну и повадки у вас, гражданин Флинт... - скосил
Бельмондо глаза на Сильвера, тянувшего к нему
руку, сжимавшую окровавленную кошку. А Баламут никак не отреагировал - он
внимательно рассматривал добытую из ушей
серу.
- Ну зачем такие вольты, дорогой Сильвер? - начал я сглаживать ситуацию. -
Мы, можно сказать, доверились вам, сердца
свои раскрыли, а вы так некорректно с кошкой поступаете...
- Да вы погодите с выводами! - раздраженно махнул агонизирующей кошкой
Сильвер. - Смотрите!
И, отщипнув от пилюли из пакли небольшой кусочек, сунул его в оскаленную
пасть животного. И что вы думаете? Спустя
минуту кошка предприняла попытку вырваться из рук мучителя; она завершились
успешно. Еще некоторое время она
вылизывалась, окончив, впилась глазами в Сильвера. И, злобно шипя, пошла на
него. Сильвер хотел отшвырнуть ее
протезом, но, заметив в наших глазах сочувствие к меньшему брату, бросил кошке
кусочек своего чудодейственного шарика.
Съев его, кошка благодарно посмотрела на нас и степенно удалилось, на глазах
становясь все крепче и крепче...
- Впечатляет, - бросил Бельмондо ей вслед. - Ну и что вы, герр боцман, нам
предлагаете?
- А вы не хотите сбросить лет по пятнадцать? А через пятнадцать - еще по
пятнадцать? Сгоняем, может быть, за теми
пилюлями?
- Интересный вопрос... - протянул я, отмечая про себя, что лицо Сильвера
после пятнадцатиминутного общения выглядит
не таким уж отталкивающим. - Кажется, я уже слышал о средстве, возвращающем
молодость... Давным-давно, в глубоком
детстве...
- Аркадий Гайдар. "Горячий камень". - осклабился Баламут. - Оттащить на
сопку, разбить и прожить жизнь сначала. Я -
пас. Как вспомню все задницы, в которых побывал, да и свою, многострадальную -
не хочется по новой начинать... Я,
наоборот, мечтаю быстрее старпером под семьдесят заделаться, чтобы все побоку
было кроме теплого туалета и стаканчика
валерьянки на ночь...
- Так ее, жизнь, можно лучше, безболезненнее прожить... Воспользоваться,
так сказать, жизненным опытом, -
заискивающе заглядывая в глаза, начал убеждать его Сильвер. Да и двадцать лет
всегда лучше сорока - по себе знаю...
- Пробовал раз пять этот жизненный опыт, надоело,- раздраженно махнул рукой
Баламут. - От себя не уйдешь... Ставить
старую пластинку и рассчитывать на новую музыку может только идиот... Нет,
боцман, не нужны мне ваши грабли...
- Полчаса назад в задницу просился, а теперь кокетничает! - сказал я и,
вспомнив свою двадцатилетнюю жену, продолжил
мечтательно:
- Мне пятнашку сбросить в самый раз... Представляю, как вытянется личико
Ольги, когда я ее старухой назову...
- Она тебя бросит, - довольно хмыкнул Баламут. - Она салаг не переваривает.
- А жизнь заново проживать... - продолжил я, тяжело вздохнув, - это,
конечно, пошло... Мне нравится моя прожитая...
Знаете, с возрастом все приедается, мало чего уж очень хочется... И лишь одно я
бы сделал с превеликим удовольствием - не
спеша прошелся бы по своей жизни: полежал бы десятилетним в горячем песке на
берегу Душанбинки, выпил бы винца
домашнего с Карнафелем пятнадцатилетним, потом переспал бы по очереди со всеми
своими женами... Какой кайф! Я
ставил бы эту пластинку ежедневно...
- Тебе всегда хочется удовольствий... простых и недостижимых... - зевнул
Бельмондо. - Что ж, давайте, съездим на
недельку на Искандер с нашим новым другом... В июле в тех краях хорошо...
Солнышко теплое, горы кругом - красота
неописуемая... Развеемся заодно, жирок сбросим. Опять-таки драхмы
Македонского... Есть драхмы, значит, есть и кое-что
еще из той же оперы...
- Да, неплохо бы раздобреть на пару лимонов... - согласился я. - Кончаются
подкожные запасы... К завтрашнему дню
соберемся, а?
- Аск! - ответил Баламут и полез в карман за кошельком. Он всегда делал это
первым.
3. Таджикский треугольник: ртуть, чума, Волосы Медеи и Александр. -
Реминисценции.
Прощаясь, Сильвер попросил нас держать язык за зубами и никому, даже
близким, не рассказывать, куда и зачем мы
едем.
- Если узнает народ об этих шариках и драхмах, то придется за ними очередь
занимать, - оскалился он. - А это нам не
надо.
И мы дали слово молчать, а женам сказать, что едем в Узбекистан отдохнуть,
развеяться, поесть настоящего плова и
самбусы. Но я проболтался, вернее, Ольга вытащила у меня все в постели после
определенного рода мероприятий. И тут же
объявила, что едет со мной.
- С Ленкой поедешь? - поинтересовался я.
- Возвращайся скорее, - вдохнув жалобно, сдалась Ольга. И, смотри мне, не
моложе тридцати пяти. А то брошу!
- Да чепуха все это омоложение! Я и секунду в него не верил. Он просто
боится в те беспокойные края один ехать, вот и
заливает...
- И я не верю... - прошептала, вжавшись мне в грудь щекой. - И вот еще
что... Учти, ответ мой будет неадекватным...
- Ты что имеешь в виду?
- А то! На каждую твою бабу для облегчения я по пять мужиков к себе
приведу...
- Не приведешь... А если приведешь - то это судьба... И то, что я уезжаю -
это тоже судьба... От нее никуда не денешься...
Ты знаешь, я не верю ни в бога, ни в черта и не поверю, если даже столкнусь с
ними нос к носу. А вот в судьбу верю... Верю,
что подводит меня к чему-то... Или просто размазывает по жизненной плоскости...
По плоскости, не по линии. Ты будешь
смеяться, но мне кажется, что жизненные выверты, очень непростые и часто весьма
неприятные, всегда складывались таким
образом, что подталкивали меня в спину, вправо, влево, заставляли пятиться, и я
не мог остановиться, успокоиться в
очередном уютном алькове и вынужден был идти и идти, идти и совершать совершенно
неожиданные для себя и
окружающих поступки...
- Придумываешь ты все, - усмехнулась Ольга. - Ты просто человек такой -
куда бы не пошел, тут же вокруг тарарам и
пыль столбом... И вообще, не нравятся мне эти твои разговоры... И что-то страшно
стало за детей... Может, не поедешь?
Давай, не поедешь, а?
- Помнишь, как я собирал гусениц на даче, а ты вышла и так нехорошо на меня
посмотрела?
- Помню... Но я...
- Пора нам соскучится друг по другу. Так что давай прощаться... - мягко
улыбнулся я. - Оставшихся суток нам хватит?
Через день мы, возглавляемые Сильвером, были в древнем городе Самарканде.
На авторынке купили "Уаз-486" в
неплохом состоянии, быстро оформили документы и покатили вверх по долине
Зеравшана. Пропьянствовав до отвращения в
пыльном Пенджикенте, в родной Баламуту Магианской геологоразведочной экспедиции
и похмелившись в зеленом поселке
Айни в подвластной когда-то Баламуту Чоринской геологоразведочной партии,
поехали на Искандеркуль.
Это живописное горное озеро завального (оползневого) типа располагается в
центре Чимтаргинского горного узла,
образованного сомкнувшимися отрогами Гиссарского и Зеравшанского хребтов. По
своим очертаниям озеро похоже на
сердце... "Сердце дьявола"Герои книги не раз забредали в описываемые края. См.
книги "Сердце Дьявола", "Тени исчезают
в полночь"."..." - скажете вы, узнав, что все вокруг него пропитано ртутью,
когда-то поступавшей из глубин по мощным
разломам. И скалы здесь то тут, то там залиты кровью - большая часть этого
крайне токсичного металла была связана в
кроваво-красном минерале киновари... И связана не с чем-нибудь, а с
"дьявольской" серой... Но последней дьяволу, видимо,
хватало не всегда и часть ртути, оставшись в свободном состоянии, до сих пор
высачивается из трещин капельками и даже
жиденькими ручейками... И потому воду в этих краях можно пить лишь из немногих
родников.
А бубонная чума, настоящая бубонная чума? Да эти горы - настоящее царство
притаившейся до поры, до времени чумы.
Она здесь везде - в каждом сурке, в каждой лисе, в каждой полевке... Она сидит в
них и дожидается своего подлого часа... А
может быть, приказа? И ведь были такие приказы - в начале века от этой
беспощадной болезни полностью вымер
близлежащий кишлак Анзоб. В его окрестностях я сам видел в почвенном слое,
вскрытым врезом автодороги, тонкий слой
извести - после смерти последнего жителя царские эпидемиологи полили негашеной
известью всю округу. А началось все с
простого пастушка - он, бедняга, гоняясь за убежавшим бараном, сорвался со скал
и, здорово ободрав спину, упомянул
дьявола всуе. Местный знахарь лечил пострадавшего древним способом, а именно -
пересадкой кожи. Он просто-напросто
содрал с первого попавшегося сурка шкуру и наложил на загноившуюся рану. А сурок
оказался чумным, и пастушок утащил
в могилу весь родной кишлак. Потому и не едят сурчатины таджики - только желчный
пузырь употребляют внутрь в угоду
сладострастным женщинам...
А что здесь потерял великий полководец Александр Македонский? Почему озеро
названо его именем? Почему три года (!)
из своих десяти походных - 329-327 г.г. до нашей эры - он, как привязанный,
провел в Согдиане и Бактрии, географическим
центром которых является это озеро? И почему на третьем году, в самом конце
своего среднеазиатского похода, он вдруг
рванул из Мараканды (нынешний Самарканд) в эти забытые богом высокогорья? И
рванул зимой? Когда на каждом шагу
путника подстерегают лавины и камнепады? Чтобы взять пару никому не нужных
крепостиц? Или встретится на каменистых
здешних дорогах с Роксаной"Роксана (Рохисанг) в переводе с персидского означает
либо (при)дорожный камень, либо
каменистый путь."? И почему, когда Александр ушел отсюда в Индию, удача покинула
его? Удача, которая всегда была с
ним"Дарий III, последний царь персидского государства Ахеменидов, дважды
разбивал Александра Македонского в пух и
прах, но в самый последний момент бежал с поля битвы, устремив за собой свои
победоносные войска."? Он отвернулся от
нее к Роксане? Или... или все дело в дьяволе, полновластном хозяине этих мест?
Короче, гиблые здесь места, ой гиблые... Даже река Ягноб, добравшись до
них, вдруг сворачивает в сторону на девяносто
градусов и, сменив имя, удирает на север, в неимоверном усилии распилив до
основания могучий Зеравшанский хребет...
"Геоморфологическая аномалия" - скажут знатоки. Да, геоморфологическая аномалия.
И еще геологическая, гравитационная
и магнитная, биологическая и историческая... Короче, самый настоящий таджикский
бермудский треугольник.
Только гораздо таинственнее бермудского... И не треугольник вовсе. На всех
космических снимках, в том числе и
наиболее мелкомасштабных, эти места очерчены жирно-черной, очень правильной и,
скажу вам не без трепета,
завораживающей окружностью. Знаток снисходительно улыбнется: "Обычная кольцевая
структура", а кто-нибудь скажет и не
без оснований скажет: "Нет... Это - космическая мишень... Космическая мишень с
Сердцем Дьявола вместо яблочка..."
А так называемые Волосы Медеи? Я не верил в их существование, не верил,
пока в одном из маршрутов сам не нашел их
удивительные пряди на приземистом кусточке дикой вишни. Тончайшие, длинные,
очень хрупкие, они завораживали, тянули
к себе, заставляли верить в невообразимое... И через некоторое время неожиданно
исчезали, без остатка растворяясь в
горном воздухе. И как эти волосы связаны с названием древнего ртутного рудника
Канчоч, что в переводе с тюркского
означает либо кровавые волосы, либо волосяные копи? А кто их так назвал? Помните
Медею? Страстная женщина, страшная
колдунья... Убила младшего брата, убила соперницу, убила двоих своих детей... А
перед этим добыла Ясону золотое руно...
Золотое руно, Волосы Медеи чувствуете связь? Может быть, Ясон ездил не в
Колхиду, а сюда и не за руном, а за ними? И
ездил, потому что греки знали о них от истинных арийцев, распространившихся по
миру именно с этих мест?
...Но места здесь красивейшие, ничего не скажешь... Невообразимо
красивые... Дорога к Искандеру сначала вьется вдоль
Фан-дарьи, в мрачных теснинах сжатой отвесными, километровой высоты скалами.
Река то бьется в припадке бешенства,
протискиваясь меж огромными валунами и глыбами завалов, то лениво шелестя
растекается меланхолично блестящими на
солнце рукавами по вдруг расправившей плечи долине.
...В начале лета вода в Фан-Дарье редко бывает прозрачной; она чаще всего
бурая, кирпично-красная или серая. Сейчас
вода была красноватой (дожди, значит, упали в областях распространения
красноцветных отложений мезозоя). Но мы знали,
что скоро Фан-Дарья на протяжении нескольких сотен метров станет двухцветной -
родившись после слияния мутного
Ягноба с голубой Искандердарьей, она не скоро смешает такие разные их воды...
Эти места родные для меня... Сначала я мотался по ним с полевыми партиями
отца - еще будучи четырнадцатилетним
устраивался к нему всеми правдами и неправдами. Сначала рабочим с окладом 30
рублей, затем коллектором на целых 45
(геолог тогда получал 100-120). Потом приезжал сюда на производственную практику
и по аспирантским делам. И здесь же
неподалеку проходила производственную геологическую практику моя
семнадцатилетняя мамуля, тогда всеми любимая
Леночка. Вон, справа над дорогой, до сих пор можно различить развалины
кишлака... Как-то в августе 1952 года она
проезжала его со своим начальником Олегом Чедия (этого вальяжного орла-геолога
знали все полевые люди от Алтая до
Копетдага). Кишлак только-только выселили - в южных хлопкосеющих долинах срочно
требовались рабочие руки. И
выселили неожиданно - приехали ночью на грузовиках милиционеры с гэбэшниками,
покидали людей в кузова и увезли в
чужие, смертельные для горцев знойные долины. В домах остались вещи, мебель, в
курятниках кудахтали голодные куры...
Чедия ехал впереди, мамуля за ним... Только-только выбрались из кишлака на
вившуюся по обрыву узенькую тропку, и
вдруг на мамину кобылу что-то сзади бросилось. Мама оглядывается - о, ужас! -
над ней навис огромный черный жеребец -
оскаленная пасть, дикие глаза, машущие передние копыта! Прыгать нельзя - внизу
обрыв, жеребец мощными толчками
надраивает кобылу... И четкий крик-приказ Олега: Пригнись!!! И тут же, не успела
прикоснуться побелевшей щекой к вмиг
вспотевшей кобыльей шее - сухой револьверный выстрел. Один. И бедный жеребец
застыл, ничего не понимая, медленно
осел на задние ноги, сполз бурдюком с тропы и покатился вниз, в ревущий от
восторга горный поток...
А вон, чуть подальше, несколько яблонь... Там стояла мамина палатка.
Мужчины ушли на выкидку, на Чимтаргинский
горный узел, а ее, студентку, беременную мною, оставили со стариком-поваром.
Ночью пришла медведица с двумя
медвежатами. И до утра они что-то ели в палатке повара. Когда все стихло, мамуля
решилась посмотреть, что осталось от
повара. Но оказалось, что медведи, сорвав палатку и оттащив ее в сторону, ели
сгущенку из обычных тогда пятилитровых
банок. А повар сидел на яблоне, к которой палатка крепилась. Сняли его только
через день мужчины, вернувшиеся из
маршрута. А привести в себя не смогли... В общем, полный отпад и романтика...
Да, такое не придумаешь, из-за таких вот
рассказов ваш покорный слуга стал не чистеньким юристом, а геологом...
В середине дня наш "уазик" переехал бетонный мост через Фан-Дарью, покатил
к Искандеркулю и через час по
серпантинам взобрался на завал. И остановился: путь ему пересекла отара овец.
Одна из них - молодая кудрявая овечка с
отменным курдюком по обоюдному соглашению с чабаном поехала с нами.
...Озеро показалось неожиданно. Холодное, равнодушное - ни волн, ни ряби.
На полном ходу наша машина миновала
пустовавшую турбазу и помчалась по пыльной грунтовке к Кырк-Шайтану. В роще под
ним, крутым, недоступным, мы
поставили две четырехместные палатки и, не мешкая, начали готовиться к банкету
по случаю успешного прибытия к месту
назначения. Пока мы жгли дрова на угли, Сильвер считанными движениями ножа
превратил безучастную овечку в
дымящееся мясо. Но банкет удался не вполне - после первого же стакана и второй
палочки шашлыка Сильвер всем нам
показался излишне зловещим...
- У него глаза блестят, как у палача, занесшего топор, - шепнул мне
Баламут, искоса рассматривая нашего Сусанина. -
Ночью придется дежурить по очереди. А то ведь зарежет, собака...
4. Кофе в постель. - Предыстория. - Каменный мешок. - Кровь дьявола. - Пилюли
Сильвера.
Но дежурить не пришлось - выпив сто пятьдесят граммов водки и съев пару
палочек шашлыка, Сильвер с головой залез в
спальный мешок и мгновенно заснул. Протез он положил под голову.
На следующее утро нас разбудил запах свежесваренного кофе. Выглянув из-под
полы палатки, я увидел Сильвера,
разливающего благоухающий напиток по нашим кружкам. "Отец родной... - подумал я,
зевая от уха до уха. - Его бы в
телевизионную рекламу... Усталая бригантина покачивается на волнах... Голубое
небо, зеленое море, белые паруса,
повисшие от безветрия. Затем камера наезжает, и мы видим Сильвера, пьющего кофе
под вздернутой на рею белокурой
красоткой. И слышим ублаготворенный голос за кадром: Старый пират предпочитает
Маккону..."
Улыбнувшись видению, я вновь попытался отдаться Морфею. Но у костра забили
алюминиевой миской о камень, и нам
(со мной в палатке квартировал Баламут) пришлось подниматься.
Утро было росистым, зябким и кружка кофе, положенная на озябшую душу,
пришлась весьма кстати.
- Ну, что, не зарезал я вас ночью? - спросил Сильвер, отечески улыбаясь. -
Видел по вашим глазам, что опасаетесь меня.
Ну и правильно, время сейчас такое, Шурик...
Слова "время сейчас такое, Шурик" заставили мои брови взметнуться. Так
перед какой-нибудь гнусностью любил
выражаться Хачик - бандит, с которым нам пришлось столкнуться в ходе одной из
самых замечательных авантюр в нашей
жизни. Но он и люди, знавшие его, были давно и безнадежно мертвы. Последним
погиб в прошлом году Худосоков, некогда
его ближайший подручный... Я въелся глазами в Сильвера, и на секунду мне
показалось, что передо мной сидит именно
Худосоков. Переведя глаза на Баламута, я понял, что и он заподозрил то же
самое...
С Ленчиком Худосоковым мы впервые встретились в Приморском крае, на
Шилинской шахте. Мы - это я, Чернов
Евгений Евгеньевич, по прозвищу Черный, и мои однокашники по геологическому
факультету - Бочкаренко Борис Иванович,
по прозвищу Бельмондо (уж очень он похож на этого французского артиста) и
Баламутов Николай Сергеевич, по прозвищу,
естественно, Баламут. Позже к нам присоединилась некая яркая и неординарная
личность - Юдолина Ольга Игоревна, моя
нынешняя, так сказать, гражданская супруга. Расскажу о своих друзьях поподробнее
- мне это всегда доставляет
удовольствие; надеюсь, что вы, читатель, его со мной разделите.
Необязательный, незлобивый и добродушный Бочкаренко (170 см, 54 кг, самая
что ни на есть Рыба) гордился своей
внешней схожестью с Жаном-Полем Бельмондо. Отец у него был пехотным полковником,
дотопавшим до Берлина. Борис
рассказывал, что папаня всю войну не расставался с противотанковым ружьем и в
часы затишья часто ходил с ним на
передовую - при удачном выстреле зазевавшегося немца эффектно разрывало надвое.
В семидесятые годы старший
Бочкаренко работал военным консультантом в ЦК Компартии Таджикистана и в подарок
на свадьбу от этой партии Борис
получил просторную трехкомнатную квартиру.
По специализации Бочкаренко был гидрогеологом и скоро стал начальником с
обширным кабинетом, премиленькой
секретаршей и белой "Волгой". Но был им всего лишь года два, потом случился
скандал с очередной секретаршей и лишь
благодаря отцу Борис вылетел из своей гидрогеологической конторы относительно
сухим.
Борис любил приходить ко мне в любое время суток с дюжиной шампанского или
пачкой сигарет. Мы болтали до утра об
особенностях женской психики, о японской поэзии, о Роберте Пене Уоррене и о
многом другом. Как-то на Новый год я
познакомил его с Людмилой, подругой одной из своих девушек и через полгода
узаконил их брак своей свидетельской
подписью.
Брак Бориса и Людмилы не был счастливым... И все потому, что упомянутый
выше скандал с секретаршей не был
случайностью - Борис был законченным бабником. Он легко заводил знакомства,
почти никогда не влюблялся и более двух
раз с одной женщиной встречался редко. И очень скоро возбуждавшие его стимулы
"красивая", "очень красивая",
"оригинальная", "страстная", "жена или подруга того-то" перестали действовать, и
ему пришлось вырабатывать себе другие.
В 1977-1981 таким стимулом была национальность. Переспав с
представительницами основных национальностей оплота
социализма, он перешел к сексуальному освоению представительниц малых и,
особенно, вымирающих народностей СССР. В
конце 1981 года поставленная задача была в основных чертах выполнена, и взоры
Бориса все чаще и чаще стали
устремляться на географическую карту мира. Но по понятным причинам он был
вынужден отложить на неопределенное
будущее реализацию своих заграничных фантазий и заменить их реальными.
Новым стимулом стало место жительства. Постельные знакомства с
представительницами Ленинграда, Вологды, Киева,
Саратова, Архангельска, Астрахани, Тобола и Иркутска продолжалось вплоть до
падения железного занавеса, чтобы в
открытом обществе смениться (вы правильно угадали!) отложенными зарубежными
фантазиями...
Борис не раз пробовал бороться со своей пагубной страстью. Он по-своему
любил Людмилу, детей, ему нравилось
приходить домой и даже делать что-нибудь по хозяйству. Но стоило ему узнать, что
в соседний институт поступила на учебу
шоколадная жительница далекого Буркина-Фасо, он нежно целовал жену в щеку и
уезжал в городскую библиотеку выяснять,
как по-буркинофасски будет: "Вы так прекрасны, мадемуазель! Давайте проведем
этот незабываемый день вместе?"
Людмила пыталась что-то сделать, пару раз даже изменяла ему в
воспитательных целях, но ничего не помогало. И она
привыкла и стала дожидаться того счастливого времени, когда половые часы мужа
достигнут половины шестого и навсегда
остановятся. Но судьба ее вознаградила - после приключений в Приморье Бельмондо
стал не только богатым, но и верным
мужем... И оставался им вплоть до своей "гибели" от рук экстремистов. Прослышав
о трагической смерти мужа, Людмила
для приличия сделала матримониальную паузу, по истечение которой немедленно
выскочила замуж. Не думавший
безвременно погибать Борис, горевал недолго и вскоре судьба подкинула ему
подарок в лице несравненных Вероники и ее
матери Дианы Львовны.
Николай Сергеевич Баламутов, среднего роста, плотный, скуластый, смуглый,
часто незаметный в общем стремлении
событий Лев, любил выпить до, во время и после всего. Он пил утром, днем,
вечером и ночью. Он пил до экзаменов и после
них. Он пил, когда был здоров и пил, когда был болен. Но в ауте его никто не
видел.
В свободное от учебы и выпивок время Коля занимался прыжками в воду,
подводным плаванием, пописывал весьма
неплохие стихи и любил Наталью Владимировну Ростову, переселившуюся в Душанбе из
Балакова. Отец-казах по
националистическим мотивам запретил ему сочетаться с ней законным браком, хотя
сам был женат на русской. И Баламут
напился уксусу. Папаша такого рода выпивку оценил и дал согласие на брак.
Свидетелем на свадьбу Коля позвал меня.
Крутой поворот в Колиной биографии был связан с крутым поворотом дороги
Пенджикент - Айни. На этом повороте его
Газ-66 свалился в Зеравшан, всегда славившийся крутыми берегами. Во многих
местах поломанного Баламутова выходила
медсестра-разведенка. Прямо из больничной палаты он переехал к ней и двум ее
сыновьям. Наташа в это время в очередной
раз приходила в себя в Балаково. Не найдя там хоть какой-нибудь замены Коле, она
вернулась в надежде склеить разбитые
семейные горшки, но он скрылся от нее на дальнем разведочном участке. Потом,
когда Коля разбогател и вылечился от своей
пагубной страсти к спиртному, они сошлись вновь. Наташа, не выдержав ударов
судьбы, к этому времени спилась вчистую,
но Баламут ее вытащил. Но добро никогда не остается безнаказанным и после
"смерти" Николая от рук экстремистов Наташа
немедленно выскочила замуж за известного своим лицемерием проповедника. Но
интересные мужчины недолго ходят
холостыми (Николай, как и Бельмондо, не думал погибать) и Баламута пригрела
крайне симпатичная девушка София...
Ольга Игоревна Юдолина - 168 см, 52 кг, Близнецы, синие, насмешливые глаза,
светлые длинные волосы,
умопомрачительная фигура, короче - очаровательная девушка во втором своем
десятке. Родилась в богатой, но недружной
семье постсоветского приватизатора, крайне честолюбива, два или три европейских
языка, скрипка, фортепиано, гитара,
черный пояс, решительный, если не жестокий нрав, и явная склонность к авантюрам.
Молодых людей своего возраста и
круга считает надутыми карьеристами и болванами. Мы встретились с ней на
Шилинской шахте, на которой она искала
принадлежавший ее папаше печатный станок, ясно какой, и в конце концов, судьба
столкнула нас в постели. Иногда мне
кажется, что Ольга любит меня, иногда, что я - лишь пылинка на ее длиннющих
ресницах...
После завершения приключений на Шилинской шахте Юдолина, полная
честолюбивых планов, переселилась в Англию и
выскочила там замуж то ли за пэра, то ли за лорда с чудовищной родословной. Но
потом, поняв, что ошиблась, вернулась ко
мне... Сейчас она живет со мной, и потому живу я - Чернов Евгений Евгеньевич...
Сведения обо мне, имеющиеся у моих друзей, знакомых и врагов, слишком
противоречивы даже в пределах каждого из
перечисленных классов и потому изложу лишь непреложные факты: рост - 177см, вес
- 85кг, родился аккурат между Рыбой и
Овном (с точностью до секунды), инертен как в покое, так и движении, пять
счастливых браков, мальчик от первого, девочки
от последнего и Ольги, кандидат наук, четыре перелома, три наркоза, два привода
и одна клиническая смерть, авантюрист по
натуре, мечтатель по призванию, люблю Уоррена, Платонова, Камю, пельмени,
поплакать в манишку, выпить с друзьями и
вляпаться в какую-нибудь историю с непредсказуемым концом. В последние годы -
графоман, пытающийся привить
потенциальным читателям свои авантюрные склонности. И еще, ввиду своего
физиологического свободолюбия и отвращения
к всяческим правилам движения и предписывающим знакам, абсолютный
автоненавистник.
Теперь немного о ключевых событиях двух прошлых лет, которые, собственно, и
привели нас в Сердце дьявола.
С Ленчиком Худосоковым, как я уже говорил, мы впервые встретились в
Приморском крае, на Шилинской шахте. Три
года назад я подался в глухую приморскую тайгу, чтобы окончить там свое крайне
неудачливое светское существование в
покосившемся от времени охотничьем зимовье. Но мне не повезло - зимовье
оказалось занятым останками некого Юдолина
Игоря Сергеевича. Порывшись в этих останках, я обнаружил около пяти тысяч
долларов и записную книжку, из которой
следовало, что в неподалеку расположенной заброшенной Шилинской шахте на глубине
400 метров спрятано нечто весьма и
весьма ценное.
Посетовав на судьбу, опять посылавшую меня на испытание, я вызвал на
подмогу старых друзей - Бочкаренко и
Баламутова и отправился на шахту на рекогносцировку.
Шахта оказалась оккупированной как тихими, так и буйными сумасшедшими,
разбежавшимися из забытой богом и
государством Харитоновской краевой психиатрической лечебницы. Глава
самоопределившихся психов, Шура, страдал
манией преследования. Он, думая, что я и вскоре прибывшие мои друзья подосланы
его врагами и недоброжелателями,
подвергает нас в целях перевоспитания так называемым перезомбированиям, а проще
- всевозможным изощренным
издевательствам (заключение в жарко натопленной сауне на два дня, пытка
энцефалитными клещами, травля уголовникамиубийцами,
русская рулетка и пр.).
Но мы с присоединившейся к нам дочерью Юдолина Ольгой, стоически выносим
все испытания и, в конечном счете,
становимся богатыми - Шура, оказавшийся отъявленным фальшивомонетчиком,
обладающим десятками миллионов
настоящих и сотнями миллионов долларов собственного изготовления, проникается к
нам любовью и дарит по состоянию,
равному годовому бюджету города Урюпинска. Но наши приключения на этом не
заканчиваются...
Дело в том, что на заключительной стадии добывания денег выяснилось, что
постоянные обитатели шахты являются
марионетками некой Большаковой Ирины Ивановны, авантюристки, преследующей далеко
идущие цели. Будучи главным
врачом Харитоновской краевой психиатрической лечебницы, эта экстраординарная и
не лишенная внешней приятности дама
в течение многих лет проводила над подопечными бесчеловечные опыты и, в конце
концов, выявила химические вещества,
способные превращать людей в (а) никем не контролируемых монстров, (б) хорошо
контролируемых зомберов и (в) - в
ангелов(!) во плоти и во крови.
Обманом и химией подчинив себе простодушного маньяка Шуру и его средства,
Ирина Ивановна решила превратить
Приморский край в независимую республику. В этих целях она превращает нас, уже
предвкушающих праздную жизнь на
лучших мировых курортах, в бессловесных зомберов, беспрекословно и жестоко
исполняющих все ее приказы... Превратив,
объединяет в зомберкоманду - группу, а скорее - единую банду телепатически
связанных убийц.
Наша команда в тесном взаимодействии с составленной из профессиональных
киллеров зомберкомандой Леонида
Худосокова (матерый, трижды отпетый уголовник, явившийся на Шилинскую шахту за
"шерстью", но накоротко
остриженный Шурой), практически полностью подчинила Большаковой Владивосток.
После трагической смерти последней и
перед своей, Шура решает спасти нас. С этой целью он отправляет меня и моих
друзей назад, на Шилинскую шахту, с тем,
чтобы остававшаяся там Инесса (его ближайшая сподвижница, бывшая очаровательная
пациентка Харитоновки) обратила
нас в нормальных людей...
Однако Инесса, больная бредом Девы Марии и полная решимости родить
человечеству нового Христа-спасителя, тайно
превращает нас по методике (в) в стопроцентных ангелов...
К счастью все кончается вполне благополучно - в конечном счете, я и мои
друзья вновь становимся нормальными
людьми, почти нормальными людьми... Почти нормальными, потому, что Шура, во
втором по счету перезомбировании,
натравил на нас клещей, зараженных специально выведенной им особой формой
энцефалита... Переболев им в разное время,
каждый из нас потерял свою главную отрицательную, а точнее - отличительную
черту. В результате такой фатальной утраты
Бельмондо прекратил беспрестанно волочиться за женщинами, Баламут - беспробудно
пить и вернулся к законной жене, а я
полностью утратил свои авантюристические наклонности и занялся торговлей модной
итальянской обувью...
Но недолго мы меняли доллары на всевозможные удовольствия. Архив
Большаковой попал в руки Худосокова, попал по
нашей вине, и нам пришлось засучить рукава.
Ленька Худосоков... Наш кошмар... Стальные мышцы, железные нервы,
бесподобная реакция... С помощью ученыхбиологов
и генетиков он усовершенствовал препарат для зомбирования так, что он
мог изменять идеологическую
ориентацию человека в нужную для Худосокова сторону. Приняв его внутренне, люди
безотчетно начинали голосовать за
крайне правых...
...Мы нашли лабораторию Худосокова и послали Бельмондо на разведку. Ленчик
его изловил. И Борис выдал, где мы...
Как не выдашь? Сначала Худосоков положил ему в постель двух сладких женщин
(Веронику и Диану Львовну), потом
подвесил голого к крюкам в стене, прикрепив к соответствующим органам
пластиковый пакет. И приказал женщинам класть
в него предметы. Один за другим. Хрустальную пепельницу, апельсин, туфельку на
высоком каблучке... Представьте
лаковую туфельку. Легкую, эротичную. Вместо гирьки. Еще одну, и прощайте,
женщины, навеки. А что такое Борис без
половых органов? Черт те что без бантика.
Но все кончилось хорошо, мы спалили лабораторию Худосокова дотла, и теперь
на выборах каждый человек голосует по
собственной глупости, а не по худосоковской. А сам Ленчик, изрешеченный
осколками двух гранат, утонул в Клязьме...
- Так, значит, время сейчас такое, Ленчик? - спросил Баламут, почернев (он
всегда чернел лицом, когда понимал, что
попал туда, куда стремился, - то есть в очередную задницу).
- Да, вот, проболтался... - искренне посетовал Худосоков, выглядя, впрочем,
ничуть не огорченным. - Но это дела не
меняет... Вас, наверное, интересует, как я в живых остался? Сам не знаю... Нашли
меня на клязьминском пляже на
следующий день после того, как вы "победили". В больнице восемь осколков из меня
вытащили и ногу гангренозную почти
по колено отрезали... Только через два месяца выпустили... К этому времени я уже
все решил - ну ее, политику к черту,
займусь-ка я вами. Убить вас, конечно, было очень просто, но этой простоты я и
не хотел. И придумал кое-что посложнее,
поартистичнее, можно сказать... И самого начала все пошло, как по маслу... До
сих пор с удовольствием вспоминаю эту
сцену в забегаловке... Обиженная буфетчица, голый зад Баламута... А как я ребят
тех уделал? "Интеллигент" до сих пор на
меня в обиде за свою попорченную личность...
Но мы уже ничего не слышали, мы крепко спали - в наш кофе было подмешано
снотворное.
Я проснулся в кромешной темноте и вспомнил зловещую ухмылку Худосокова.
Пропитавшись ею до предела, заводил
рукой по сторонам и выяснил, что Баламут и Бельмондо спят по разные от меня
стороны. Затем, решив определить, где все
же мы находимся, встал на ноги и пошел вдоль шероховатой каменной стенки и через
пару шагов наступил на что-то мягкое.
Это был рюкзак, набитый высохшими до каменного состояния буханками. Рядом я
нащупал еще два вещмешка: один со
съестными припасами (консервы, сахар, макароны и прочее), посудой и десятком
стеариновых свечек, другой - с пледами и
одеялами. Поискал в карманах спички, зажег одну и начал рекогносцировку. С одной
стороны темница закачивалась глухой
стенкой; обследовав ее, я нашел стаканы "Стакан - донная часть шпура (отверстия,
проделываемого в скальных породах для
закладки взрывчатки)." и понял, что нахожусь в штольне, скорее всего, ручной
проходки.
Похолодев от недобрых предчувствий, пошел в другую сторону и через десяток
метров увидел над собою черное небо,
распятое мириадами равнодушно мерцавших звезд!
В эстетическом восторге я постоял с задранной вверх головой и начал
исследовать пространство перед штольней. Скоро
как я понял, что нахожусь в ловушке - скалы, отвесные, гладкие скалы, окружали
меня со всех сторон! Кое-как
успокоившись, я отер со лба выступившую испарину и побрел к друзьям. Они попрежнему
крепко спали. Растолкав их,
рассказал о неутешительных результатах своей рекогносцировки.
- Значит, говоришь, продуктов примерно на неделю? - спросил меня Баламут,
сладко зевая и растирая ладонями заспанное
лицо. - И выпить, конечно, ни капли?
- Да...
- Значит, он уехал куда-то на неделю... - вздохнул Баламут, пытаясь
представить себе безалкогольное существование. -
Или отвел нам неделю на прощанье с жизнью...
- Всегда завидовал твоему мощному интеллекту... - усмехнулся Бельмондо. -
Мне остается только добавить, что, видимо, у
Худосокова достаточно подручных - не он же, одноногий, нас сюда притащил?
Пошлите, что ли, посмотрим на скалы?
К этому времени небо уже посветлело и, выйдя из штольни, мы обнаружили себя
в довольно узком, грубо линзовидном в
сечении колодце (длинная ось - метров двадцать, короткая - метров семь). Ровное
его песчано-глинистое дно почти
всплошную покрывала густая трава, отвесные стенки уходили вверх, по меньшей
мере, метров на двадцать-двадцать пять.
Присмотревшись, мы определили, что колодец представляет собой не что иное, как
часть расщелины, образовавшейся вдоль
зоны крупного тектонического нарушения в результате деятельности когда-то
мощного горного потока, водопадом
ниспадавшего с высоченного уступа. Ныне от водопада осталась лишь тонкая пленка
воды, сбегающей по зеленому от
водорослей южному замыканию колодца. А северное замыкание колодца было
рукотворным - в наиболее узкой части (метрполтора)
расщелина была заложена камнем на цементном растворе...
Переварив увиденное, мы напились из довольно глубокой бочаги под водопадом
и, послонявшись туда-сюда минут с
пятнадцать, уселись бок об бок чуть в стороне от устья штольни (судя по всему,
только в эту часть колодца днем заглядывало
солнце) и принялись предвосхищать изуверские фантазии Худосокова.
- Думай, не думай, три рубля не деньги... - в конце концов, сказал Баламут.
- За последние два года мы безуспешно
погибали всеми известными Голливуду способами. И пока живы.
И, помолчав немного, продолжил со смущенной улыбкой:
- Снился он мне этой ночью... Как наяву, как вас, вот, видел. Лежим мы с
ним на каменистом пляже Черного или какогото
там другого южного моря. На голове у меня что-то вроде круглого прозрачного
шлема, в нем какой-то искрящийся
голубой газ. А Худосоков в небо тычет, мое внимание на что-то обращает; я смотрю
сквозь свой аквариум и вижу - пингвины
косяком к югу летят...
- Пингвины? - удивленно переспросил Бельмондо.
- Да... В черных фраках, белых манишках и галстуках-бабочках. И все так
явственно... Если бы не эти перелетные
пингвины, я бы матерью поклялся, что не сон это был...
Баламут начал высмеивать Бориса, но я, заметив на стене напротив блестки,
перебил его:
- Ой, блин... Смотрите, ртуть из скалы сочится! Кровь Дьявола!
Товарищи моментально бросились к указанному мной месту и уставились в
небольшую вертикальную трещинку в белесой
скальной породе - из нее один за другим выпадали ярко блестящие шарики ртути. На
каменистой почве под трещиной
сверкала лужица серебристого металла; очертания ее весьма напоминали очертания
озера Искандеркуль.
- Ртуть, действительно... - хладнокровно подтвердил Баламут, носком ботинка
округляя контуры лужицы. - Помрем,
значит, скоро... Какой поссаж"Баламут выражается именно так.", твою мать!
- Года через три, - согласился я. - А перед этим у нас растворится без
остатка нижняя челюсть и кое-какие другие
косточки... В общем, некрасивая будет смерть... Представьте - челюсти нет,
подбородок мошонкой свисает... Брр!
- Вряд ли Квик Сильвер "Quick silver - ртуть (англ.)." будет ждать три
года... - покачал головой Баламут. - Вы заметили,
что в траве скелеты валяются? В основном сурков и баранов, но есть и один
человеческий... Их так много, что я ни за что не
поверю, что падали они сюда случайно...
- Я видел не только скелеты... - добавил Бельмондо. - Есть и недоеденные
мышами полуразложившиеся сурочьи тела...
Слышите запах? У меня тоже сложилось впечатление, что их сюда, в этот
дьявольский колодец, что-то толкало и толкает...
Что-то или кто-то...
И полез в карман за сигаретами, но вместо них вытащил тряпичный мешочек.
- Забыл совсем... - сказал Борис, задумчиво рассматривая его. - Вчера,
перед сном обшмонал Сильвера и нашел под
подкладкой его бушлата. Это те шарики из волос, как я догадываюсь, Медеи...
Давайте, что ли, примем на грудь по одному
для профилактики?
В это время сверху послышались голоса - женский и мужские. Устремив к ним
встревоженные глаза, мы увидели на фоне
поголубевшего неба людей, топтавшихся на самом краю скалы; через минуту один из
них взмахнул рукой, и прямо на наши
головы драконом полетела веревочная лестница. Мы импульсивно отскочили к
противоположной стене, а дракон, грохнув по
скале деревянными перекладинами, превратился в весьма удобное средство
передвижения по маршруту Земля - Небо. И
сердца наши застучали, руки и глаза напряглись - как же, минут пять подъема и ты
там, наверху, где буйными цветами
цветет осознанная необходимость"Свобода по Энгельсу."!.
- Нет, братва, эта лесенка ведет только вниз... - привел меня в чувство
голос Николая (он предполагал наполнить свое
изречение холодным скепсисом, но последний не получился, вернее, был испорчен
двумя или тремя голосовыми срывами).
И, как бы в подтверждение его слов, один из небесных жителей начал
спускаться к нам. Когда он достиг середины скалы,
мы узнали... Ольгу. И, вот, она стоит перед нами.
- Ты... ты как здесь оказалась? - только и смог я сказать.
- Почувствовала недоброе... - пытаясь улыбаться, начала оправдываться
Ольга. - Что влип ты основательно... Ленку
оставила тетке и в Самарканд полетела. И там, в аэропорту столкнулась с вашим
Сильвером - узнала его по твоему
описанию. Подошла, представилась... А он расцвел сразу, как будто нога у него
заново отросла и без копыта сатанинского,
комплементы начал говорить. А я, дуреха, варежку разинула... Короче, через
полчаса я уже была вчетверо сложена в
багажнике его машины...
- Ну и доигралась... - покачал я головой, совершенно потерявшись. - Сидела
бы дома с дочерью...
- Я папочку ее спасать уехала... - плаксиво сморщила личико Ольга. - А он
ругается... Сначала бы напоил, накормил -
замоталась я, сил нет, еле на ногах стою...
- На вот, пожуй... - протянул ей Баламут худосоковский шарик из пакли. - Мы
как раз собирались ими подкрепиться...
Если подействуют на нас, как на ту кошку из забегаловки, то...
- То мы отсюда выпрыгнем... - добавил я, и, подбросив над собой пилюлю,
поймал ее ртом.
5. Нелегкие думы полководца. - Реинкарнация наоборот. - Баламут не хочет в
Индию.
Александр лежал на ложе без движений. Он недавно помочился, и опять было
больно. Простатит, заработанный еще в
юности, мучил не только его тело, но и душу.
"Полководец, завоевавший полмира, не может бездумно описаться", - размышлял
он, рассматривая искусную мозаику,
украшавшую одну из стен его опочивальни. На мозаике был мастерски изображен сам
Александр Македонский.
"А глаза, глаза-то, - вздохнул Затмивший Солнце, отвернувшись. - Через две
тысячи лет историки и искусствоведы будут
спорить... "Глаза мыслителя-философа" - скажет один. "Нет, это глаза жестокого
завоевателя" - не согласится другой. И
никогда они не узнают, что это глаза человека, думающего о следующем
мочеиспускании...
...И сны только об этом. Как во время семимесячной осады Тира... Первый сон
- Геракл протягивает мне с крепостной
стены руку... Клит"Близкий друг Александра по прозвищу Черный(!). Спас ему жизнь
в битве при Гранике, начальной точке
азиатского похода. После смерти Клита полк, которым он командовал, долгое время
назывался его именем. См. Плутарх
"Избранные жизнеописания".", подлец, сказал, что Геракл - это символ мужской
силы и она, эта сила, на недосягаемой для
меня высоте. А другой сон - у источника я пытаюсь схватить заигрывающего со мной
сатира, но он раз за разом ускользает...
Эти местные дебилы-прорицатели заявили, что на их языке "сатир" означает "Твой
Тир"... Намекали, что я возьму все-таки
это город. А сон этот приснился мне после того, как из-за дикой боли в пенисе я
облажался перед Барсиной... Клит еще
сказал, ехидно улыбаясь, что сатир ассоциировался у меня с Барсиной потому, что
у них одинаково волосатые ноги...
Понятно, откуда он знает. Его-то папаша не заставлял спать в походах на холодной
земле и на снегу... Да, сон и близость с
женщинами более всего другого заставляет меня ощущать себя смертным...
...А может быть, обратиться все-таки к врачам? - продолжал размышлять
Александр, записав для потомства свою
сентенцию о сне и половой близости. - Лекари в Согдиане отменные... Нет, нет,
только не это! Весь мир, от последней гетеры
до супруги Дария, от каждого нищего до каждого сатрапа узнает, что повелитель
ойкумены страдает постыдной болезнью...
Да что там мир! Мой простатит попадет в историю! В тысячелетия!!!
Какое свинство... Ненавижу!!! Надо будет достать этих гадов-подданных.
Заставлю-ка их кланяться мне ниц. Мои гордые
греки и македонцы взвоют от унижения... А этот двоечник Клит... Красный диплом
имеет, кандидатскую защитил, Фрейдов
знает, Кантов знает, а в каком году я умру, не запомнил... "Молодым умрешь, как
все гении, молодым"...
Вот сукин сын! И про Индию почти ничего не помнит... "Какие-то крупные
проблемы там у тебя будут"... Все испортил...
Молчал бы лучше. Если бы не напел мне про мою раннюю смерть, я не сидел бы
сиднем в Согдиане и Бактрии третий год...
Оставил бы этого полудурка Спитамена "Лидер согдийского Сопротивления" Артабазу
"Сатрап Согдианы, тесть
Александра." и погнал бы свои фаланги в Индию... В Индию... В рекламном ролике
банка Империал я совсем неплохо
получился... "И приказал он сжечь все сокровища..."
И Александр стал обдумывать операцию по уничтожению сокровищ, которые будут
отягощать его обозы, когда он всетаки
двинет в Индию. Но, когда все было продумано до мелочей, ему стало жаль с
таким трудом награбленного, и он решил
уничтожить только малоценку, ну и что-нибудь для отвода глаз, а все остальное
спрятать на черный день. "Вот только где
спрятать? - сказал Александр вслух, потирая пятерней свои предательские половые
органы. - Здесь, что ли, в этих горах?
В это время в опочивальню вошел сердитый Клит. Он был в боевом одеянии,
вплоть до шлема и котурнов.
- Валяешься, полководец? - спросил он, присаживаясь рядом. - Затащил весь
цвет древнего мира в эту дыру и раскис...
Вставай, давай, потопали в Индию... Индия... Подумай, это же святые телки"Коровы
в Индии считаются святыми.", махатма
Ганди, Рама Кришна и Рерих! И еще индийские фильмы!
- Да ну тебя, Черный... Индия, Индия... Сам ведь говорил, что после нее я
недолго проживу. Прикажи лучше вина подать,
да побольше. И пусть танцовщицы будут одетыми и в сандалиях...
- Что, опять поссать и засунуть толком не можешь? Давай, врача придворного
позову? Скажу ему, что это у меня
простатит разыгрался и пусть лечит тебя заочно?
- Все тайное становится явным... Не могу я, Клит, рисковать своим
историческим именем... Не хочу, чтобы мое имя
муссировалось в учебниках по урологии.
- Ну и дурак... Я ради него на позорище иду, а он, засранец,
выпендривается...
- Позорище, позорище... Кто поверит, что у тебя, Клита, простатит? Мне
говорили, что ты каждую ночь все женское
население Мараканды протря... протрахиваешь... Барсина вчера утром в раскарячку
ходила, а морда веселая... Ладно, я
подумаю...
- Думай, Шурик, думай.
- Послушай, дорогой, а ты не боишься, что я тебя, того, на тот свет когданибудь
спроважу? Ведь только ты о моей совсем
не божественной болезни знаешь?
- Как тебе сказать, Баламут... - вздохнул Клит, горько усмехнувшись
краешком рта. - Знаю лишь, что если ты,
божественный, и решишь меня шлепнуть, то это решение дастся тебе нелегко...
Александр Македонский в безотчетном порыве привлек к себе Клита. Некоторое
время они, растроганные, сидели голова
к голове.
- Эх, Черный, давай, что ли напьемся, - наконец вздохнул Македонский. -
Хмельной хрен не болит... Да, кстати, Клит,
давно тебя хотел спросить, да все недосуг был... Скажи, пожалуйста, какое
отношение твое имя имеет к клитору?
"Что происходит?" - спросите вы... "Баламут в обличье Александра
Македонского, Черный в обличье Клита? Что за
бессмыслица? Бессмыслица, похлестче денаменационной копейки?
А ничего особенного, никакой бессмыслицы. Походив пару часов в полном
снаряжении македонского полковника, я
понял, что Николай Сергеевич Баламутов, бывший главный геолог Чоринской партии
Магианской ГРЭ, в одной из своих
прошлых жизней (везет же людям!) был Александром Македонским, а я, ваш покорный
слуга, - его соратником и близким
другом Клитом по прозвищу Черный. "Ничего удивительного, - думал я тогда, - что
в Сердце Дьявола в ртутной, хорошо
проводящей атмосфере, после принятия внутрь шариков Худосокова становятся
возможными невероятные, необъяснимые
вещи..."
Затем, в промежутках между стычками и сражениями, я немало рассуждал на эту
тему и пришел к выводу, что
реинкарнация наоборот происходит благодаря чудесному воспроизведению записанных
в наших душах событий прошлых
жизней... В соответствующих декорациях, естественно... То же небо и та же
вода... Полная абсолютная реальность и
соответствие. Если, конечно, не учитывать тот факт, что такое воспроизведение
приводит к совмещению знаний прошлой и
настоящей жизни, то есть в данном случае воспроизведенный Александр Македонский
одновременно ощущает себя и
Николаем Сергеевичем Баламутовым... И знает то, что знает он... Происходит то,
что называется телескопированием - то
есть вложением, в данном случае вложением одной секции вечной жизни в другую...
Конечно, когда мы с Николаем стали,
соответственно, Клитом и Александром Македонским, мы испытали, мягко говоря,
потрясение. Но обильные возлияния
позволили нам довольно быстро акклиматизироваться в своих новых оболочках.
Но не обошлось, конечно, и без психических травм. Македонский, например,
расстроился, когда я сообщил ему, что он
умрет молодым, а его империя после этого быстренько распадется. Он приуныл и
застрял в Согдиане. Но скоро я убедил его,
что смерть при наличии реинкарнации, то есть перерождения, вещь весьма
относительная... Умирая, мы переходим не в
плохо пригодный для нормального существования рай (или, тем более, ад), а в
другую жизнь, настоящую, полнокровную... И
такие переходы будут продолжаться, пока существует Земля. А может быть, и
вечно... Бесконечное время, бессмертная,
разнообразнейшая жизнь...
...Вечером была большая пьянка. Александр напился и стал буянить.
Успокоившись после бани, предложил мне ехать в
верховья Политимета "Река Зеравшан. Местные ее называли Сого (ср. "согды",
"Согдиана")." на охоту.
- А потом Ариамаз и Хориену с землей сравняем, - предложил он, отведя глаза
в сторону.
- А в Индию когда? - спросил я, изобразив на лице презрительную улыбку.
- Потом... - ответил Александр и принялся пить снова.
6. Александр берет Ариамаз и напивается. - Пантера любви и честолюбия. - К кому
взывать?
И мы поперлись. Воля земного бога - есть воля бога, и мы потащились по
раскисшей дороге. Стояла слякотная зима
328/327 годов до нашей эры. Везде лежал мокрый снег, под ним открывалась
непролазная грязь. Но Александра влекло чтото.
Несколько позже я понял, что не от Индии, последней страницы своей
биографии, он бег тогда... Он стремился к чему-то,
как вода стремится к морю, как любовник стремится на первую интимную встречу...
И очень скоро, невзирая на лавины и
камнепады перед нами предстал Ариамаз - оплот непобежденного Оксиарта...
- Подавишься, - сказал я, рассматривая крепость, прилепившуюся к южной
стороне неприступной скалы...
- Обижаешь, начальник, - недобро усмехнулся Александр. - Забыл, кто я?
И призвал к себе начальника трехсот своих скалолазов "Был в войсках
Александра и такой род войск. И еще генеральный
штаб с картографическим управлением, а также ГРУ." и приказал ему взобраться со
своими людьми по северной стороне
скалы на самую ее вершину и подготовить приспособления для подъема туда солдат и
боевой техники.
Около тридцати скалолазов погибло, сорвавшись в пропасть с гладких каменных
стен. Но остальные сделали свое дело, и
на следующий день город был сдан.
На пир, посвященный этому событию, Александр пригласил Оксиарта. Оксиарт
был поражен великодушием Александра
"Великодушие Александра было конъюнктурным. В начале войны с согдами он только в
долине Политимета уничтожил
более 150 тыс. человек." и поклялся ему в вечной верности.
Пьянка, надо сказать, удалась на славу. Македонский нажрался, как свинья,
но никому особенно не досаждал"Опьянев,
Александр Македонский неудержимо хвастался - комплекс неполноценности въелся в
него по самый хребет. Современный
психоаналитик быстро вывел бы на чистую воду его простатит и еще кое-что...".
После третьего кувшина кисляка я
сдружился с Оксиартом - он здорово напоминал мне Сергея Кивелиди, моего давнего
приятеля и однокашника. Захмелев, я
попытался выяснить у него, кем он будет в будущих своих жизнях и не знает ли он
знаменитого в России, - страна такая на
северо-западе за пустынями, - мастера спорта по сабле грека Кивелиди; но Оксиарт
все посмеивался и подливал,
посмеивался и подливал. Было чему посмеиваться - каждый ребенок в Согдиане знал,
что на севере, за пустынями и степями
шумит необитаемый вековой лес.
...Уже к вечеру, когда Александр забылся, зарывшись в подушках с головой,
гостеприимный Оксиарт показал мне свой
личный ансамбль песни и пляски.
...Девочки, надо сказать, были так себе... Вообще, поошивавшись среди
прелестниц древнего мира, я пришел к глубокому
убеждению, что красота древних девиц - Клеопатры, Таис Афинской и проч. проч.
проч. скорее всего сильно
преувеличивалась историками. Да, конечно, они превосходили своими внешними
данными базарных торговок и, скорее
всего, значительно превосходили, но поставь их рядом с нашими бабами из
захудалого стриптиз-бара, то эти древние
красавицы забегали бы глазами по углам в поисках швабры и половой тряпки...
...Да, красота относительна, особенно во времени, но она есть всегда и
всегда она движет людьми и их делами. Вы
удивитесь, но однажды, в очередной раз перебрав, Македонский рассказал мне, что
весь этот свой Восточный поход он
затеял, заочно влюбившись в жену Дария III, взахлеб восхваляемую очевидцами. А
когда он тайно увидел ее, беременную,
страшную, с откровенной похотливой улыбкой на одутловатом лице, то, поддавшись
мужской солидарности, отказался
выдать ее уважаемому мужу, проформы ради предлагавшему за жену полцарства от
Дарданелл до Евфрата и пять тысяч
талантов (около 128 000 царских рублей золотом) в придачу.
Так вот, как я сказал, девочки были так себе - смуглые, кожа в пятнах
солнечных ожогов, волосы жирные... Ну, были дветри
так себе, стройненькие, с очаровательными пупками, ну ритм держали, ну была
в них откровенная самочность с блеском
глаз, сверх всякой меры возбужденных нашими богатыми одеждами. Ну и что? Отдайся
такой - она всего тебя запихает в
свое горячее влагалище... Никакой романтики чувств...
Внимательный Оксиарт прочувствовал мой сексуальный пессимизм и щелкнул
пальцами... Самки моментально исчезли, и
через двухминутную паузу перед нами появились грациозные девушки, с ног до
головы скрытые белыми струящимися
покрывалами. Некоторое время они танцевали с закрытыми лицами...
"Одетая женщина - это загадка... - скептически думал я, удобнее устроив
нетрезвую голову на плече Оксиарта. - Прикрой
любую женщину с головы до ног - она станет загадочной и, следовательно,
желанной... Анатоль Франс в "Острове
пингвинов"... пингвинов, блин..."
И я заругался вслух по-русски - пингвины Франса к моему огромному
неудовольствию напомнили мне сон Баламута, ну,
помните, тот сон с пингвинами, улетающими на юг? Но доругаться не успел - на
самой середине матерной тирады покрывала
спали с девушек и я замер, накрепко пригвожденный глазами одной из них.
- Это Рохисанг, моя племянница... - сказал Оксиарт, плечом почувствовав
двукратное учащение моего пульса. - Греки и
македонцы ее зовут Роксаной...
"Ольга!!! Это Ольга!!! - ликовали мои мысли, хотя Роксана внешне ничем не
походила на девушку, которую я всем своим
существом полюблю через две тысячи триста двадцать пять лет...
Да, это была Ольга. Чуть смугла, темноволоса, глаза-миндалины, вишневые
губки. И невероятная страстность... "Пантера
любви!" - подумал я, весь впитавшись в ее гибкое тело.
- Две луны назад девочка сильно изменилась... - сказал Оксиарт, покачивая
головой в ритме танца. - Как будто кто-то
вселился в нее... Простая, ничем не привлекательная девчонка стала красавицей...
Нет, не красавицей... Она стала жрицей,
богиней любви. Мужчины мычат, увидев одну лишь ее лодыжку...
"Две луны... - думал я, сдерживаясь, чтобы не замычать (Роксана закружилась
в танце, и притягательные ее лодыжки
обнажились), - два месяца назад (в этом времени) наши ипостаси XX века
совместились с таковыми IV века до нашей эры!"
И тут нож вселенской ревности вонзился в мое сердце! "Ольга с ее непомерным
честолюбием! - взорвалась в голове
мысль. - Ольга, всегда мечтавшая быть первой леди мира! Она выберет этого
пьяницу, не умеющего толком пописать!
Выберет, и будет спать с ним и рожать ему наследников! О, Господи, за что ты
посылаешь мне такие муки?"
Я заплакал бы скупыми мужскими слезами, точно заплакал бы, но мой мозг,
испорченный книгами, отвлек меня,
задумавшись на пару секунд о нынешнем владетеле неба. "Христианства-то еще нет и
в помине... - подумал он. - И Магомет
еще не родился... Значит, я обращался к еврейскому богу? А, может, и его еще
нет..?"
7. Пантера точит когти. - Ревность источает яд. - Я достаю Македонского, он
достает меня.
Когда я решил в молитвах и восклицаниях обращаться к современнику Зевсу, из
подушек вырылся сильно опухший
Александр. Не протря еще склеивающихся зенок, смердя перегаром, он потянулся к
ближайшему кувшину с вином, но
застыл, пойманный за печенки недвусмысленным взглядом Роксаны-Ольги.
- М-да, Черный... - озабоченно покачивая головой, промычал принципиально
честный с рождения Александр. - Кажется, у
нас с тобой будут проблемы... Бо-о-льшие проблемы...
И поманил Роксану указательным пальчиком...
И что вы думаете? Эта девка, мобилизовав все свое трактирное кокетство,
приблизилась к Македонскому и стала вешать
ему лапшу на уши на очень плохом древнегреческом... Играя глазками, она
ворковала о том, что давно мечтала
познакомиться с владыкой ойкумены, и что с детства интересуется его
исключительной личностью, и что записывает его
мудрые высказывания, самое любимое из которых: "Только сон и близость с
женщинами более всего другого заставляет
меня ощущать себя смертным" - она заворожено повторяет каждый день. И так далее
и тому подобное. А на меня и не
посмотрела... Через полчаса они пили на брудершафт, еще через полчаса она сидела
у него на коленях, а еще через час она
утащила его в свои покои.
...В покоях все было подготовлено. Еще утром тетка Роксаны, штатная
колдунья Оксиарта, две минуты рассматривала
Александра Македонского сквозь дверную щель. Этих минут ей хватило, чтобы
разложить великого полководца на молекулы
и подготовить для своей любимой племянницы подробное руководство к действию.
- Главное, ты не торопись, - зашептала она в ухо Роксаны, когда та вышла из
пиршественного зала якобы по надобности. -
Главное, чтобы у него не появилось мнения, что он должен победить, переспать с
тобой непременно. Вот тебе это снадобье из
мака, положи его в курительницу, перед тем, как пойдешь подмыться. Когда
вернешься, он будет уже готов. Явись к нему как
сновидение...
...Роксана нашла Александра в небесах, сплошь поросших опийным маком. Оно
подплыла к нему как облачко и окутала с
ног до головы. Время остановилось, все клеточки повелителя ойкумены одна за
другой повисли в бархатных небесах
чувственного счастья. Нежные ручки, алые губки Роксаны, вся ее кожа перебирали
их, как струны. Еще немного, и
ласкаемые клеточки Александра сложились в ленивую поначалу комету, неотрывно
следующую за шелковой ладонью
девушки... Иногда эта комета растворялась в сиянии другой, следовавшей уже по
траектории движения губ Роксаны, а та, в
свою очередь, бледнела перед болидами, возникавшими от страстных прикосновений
горячих внутренних поверхностей
бедер горянки, болидами, возникавшими и тут же взрывавшимися невыносимым
блаженством. Мгновенная вечность
растворила Александра, он уже не мог хотеть, чего хотеть, когда вся освященная
Вселенная кружится вокруг тебя всей своей
ласковой сущностью?
Но нет... Почувствовав, что жертва растворена лаской и более не существует,
не хочет существовать физически, Роксана
ввела ее раздавшийся член в жаркое влагалище, задвигала бедрами, впилась губами,
вонзилась ноготками, вклеилась кожей
и Вселенная, только-только казавшаяся невозможно совершенной, взорвалась
сверхновой и, умножившись тысячекратно,
превратила все, что было и все что будет в облачко несуществующего праха...
...Они появились на пиру под вечер. Взглянув на их довольные физиономии, я
понял, на что они потратили эти
бесконечные два часа. И, вмиг сожженный ревностью, едко шепнул Александру порусски:
- Она, небось, напела тебе, что простатит, наряду с подагрой и эпилепсией -
это болезнь великих?
Македонский в единое мгновение покраснел от ярости и поискал кинжал. Но не
нашел - от уязвимого и яростного
Александра все колюще-режущее всегда держалось подальше.
- Плюнь на все, береги здоровье, дорогой, - проворковала ему на ухо Роксана
(сама нежность пополам с невинностью). -
Ты что-то хотел объявить коллективу?
Александр с нескрываемым презрением толкнул меня в грудь, обернулся к
пирующим соратникам и побежденным врагам
и, потребовав тишины поднятой рукой, торжественно провозгласил:
- Я отпускаю от себя Барсину, дочь сатрапа Бактрии и Согдианы. И как только
я возьму Хориену, состоится моя свадьба с
Роксаной - прекраснейшей из земных женщин.
Хориену Александр Македонский брал театрально - наверняка хотел произвести
впечатление на Роксану. Эта крепость
была со всех сторон окружена глубокими ущельями и промоинами. Александр начал с
того, что вырубил в округе весь лес,
затем приказал соорудить помост над одним из ручьев с тем, чтобы, не замочив
ног, штурмовать с него последний оплот
туземных защитников Зеравшанской долины. А чтобы рабочих не постреляли,
одновременно с помостом повелел возводить
со стороны крепости стену с навесом. Все эти действия так поразили
обороняющихся, что они немедленно сдались. Впрочем,
злые языки утверждали, что на самом деле такой исход событий был предрешен
несколькими подброшенными в крепость
письмами Роксаны. Стремясь ускорить свадьбу, она убедила ее защитников в том,
что счастливый новобрачный не только
пощадит сдавшихся, но и щедро их вознаградит.
Свадьбу решили сыграть в Хориене. Александр часами валялся в спальнях или
пиршественном зале с Роксаной. Роксана
хихикала, мяла ему ручки и говорила один комплимент за другим, да так быстро,
что Македонский не успевал хвастаться.
За день до свадьбы Александр признался Роксане, что Барсина, дочь Артабаза,
была его единственной женщиной. Я в
этот момент находился в зале и, услышав признание Македонского, рассмеялся:
- Вряд ли ты, Александр, стал бы великим, если переспал хотя бы с тремя...
Македонский вспыхнул как спичка, начал искать кинжал, но, найдя лишь
яблоко, кинул им в меня. И конечно, попал в
переносицу - в чем в чем, а в боевых искусствах ему не было равных... Ольга
звонко рассмеялась и внимательно посмотрела
мне в глаза. Поймав ее взгляд, я понял, кого она изберет себе в любовники. Ее
бесстыдство мгновенно опустошило меня, и я
ушел, механически стирая с лица яблочное пюре.
Еще утром (до ссоры) Баламут-Македонский лично попросил меня присмотреть за
овцами, приготовленными для
шашлыка: по его рецептам они должны были быть накормлены чищенными, чуть
забродившими апельсинами за полтора
часа до заклания. И я, приняв на душу кувшинчик вина, пошел к ним: обещался -
значит обещался, к тому же через две
тысячи триста двадцать пять лет обнимать Роксану буду я (и она меня!), а
Македонский будет при этом обливаться слюной.
И вот, когда я возился с овцами, Александр потребовал меня к себе. Он
всегда мирился первым. Присланный им
телохранитель, сказал, что полководец мечтает угостить меня фруктами, только что
привезенными из Персии. Я немедленно
пошел к нему, но овцы, которым понравилась кормежка апельсинами, увязались за
мной"Плутарх написал, что я (т.е. Клит)
приносил овец в жертву богам. А что еще он мог написать?"... И, естественно,
Александр не преминул использовать для
насмешек факт моего появления пред его ясными очами в компании дружно блеющих
баранов. Но я сдержался - виноград и
благоухающие дыни, возлежавшие на золоченых блюдах, смягчили меня своим
аппетитным видом.
Но судьба есть судьба, и все случилось так, как должно было случиться.
Когда я принялся за пятый ломоть дыни, Роксана
начала льстить пьяному в стельку Александру по поводу бескровного взятия им
Хориены:
- Хориенцы, увидев, как рубят пирамидальную арчу и как закрывают ею бурный
поток, так перепугались! И как только,
милый, тебе пришла в голову эта великолепная идея?
- Как, как... - ответил я за Македонского. - Деревья он начал рубить,
потому как по Фрейду пирамидальная арча это
символ недостижимой для Шурика эрекции, а текущая вода, которую он помостом
закрыл - символ полового акта или
эякуляции... Об этом каждый психоаналитик с рождения знает...
...Александр побледнел и начал искать кинжал. Не найдя, кликнул стражу (и
сделал это на македонском языке, что было
знаком крайней опасности). Стража явилась, но, увидев, что верховный лыка не
вяжет, не стала предпринимать никаких
действий. Тогда Александр велел трубачу немедленно подать сигнал тревоги. И,
заметив, что тот медлит, ударил беднягу
кулаком. Затем стал остервенело топтать его, упавшего, ногами. Мои друзья
воспользовались этим лирическим отступлением
и потихоньку вытолкали меня из пиршественного зала...
Оказавшись во дворе среди хохочущей прислуги, я обнаружил себя обозреваемым
многочисленными зеваками из числа
местных жителей и совсем сбесился (как же, при Ольге выбросили на улицу, в пыль,
к простолюдинам из простолюдинов!) и
хотел покончить с жизнью, бросившись на свой кинжал. Но тут в голову пришли
обидные для Македонского стихи и я,
глотнув из услужливо протянутого кем-то кувшина, вошел в другие двери
пиршественного зала, хамски улыбаясь и громко
декламируя:
В чем виновен бедный Клит,
О, боги?
В том, что мучит простатит?
Убогий!!!
Все было кончено в секунду - Александр вырвал копье из рук стоящего рядом
телохранителя и метнул его в сердце Клита.
Затем затрясся от огорчения, подбежал стремглав и, увидев, что Клит совершенно
мертв для этой жизни, вырвал копье из его
груди и попытался себя убить. Но попытка эта были точно соразмерена с
контрдействиями привыкших ко всему
телохранителей... Через минуту они скрутили Македонского и потащили в спальню.
Рыдания из нее доносились всю ночь...
На следующее утро Александр Македонский вызвал к себе Каллисфена, своего
придворного историографа и распорядился
перенести случившееся вчера событие на год назад. Причиной ссоры приказал
изобразить недовольство Клита его,
Александра, насмешками над македонцами, потерпевшими поражения от Спитамена и
его военачальников. После того, как
Каллисфен выполнил приказ и переписал историю, Александр дал ему десять лет без
права переписки. Затем он объединил в
один отряд всех очевидцев последней выходки Клита, и приказал ему тайно (даже от
Роксаны) спрятать все награбленные за
несколько лет сокровища в пещерах Кырк-Шайтана. Сразу же после того, как приказ
был выполнен, отряд послали на борьбу
с превосходящими силами согдийских партизан, и он был полностью уничтожен в
первой же стычке.
Роксана-Ольга получила по заслугам. Александр Македонский, как истинный
мужчина, решил, что фактически именно
она убила меня своим легкомысленным поведением. Как мой лучший друг, он так и не
смог просить ей измены мне. Во все
века изменников использовали, но никогда не любили. И после так себе индийского
похода Александр женился сначала на
Статире, дочери Дария III, а потом и на Парисатиде, дочери Артаксеркса III.
Правда, с одной из них Ольга успешно
разобралась. Беременная на седьмом месяце, она заманила Статиру и ее сестру к
себе на девичник и отравила их мышьяком
в сырниках со сметаной. Вдоволь насладившись корчами своих жертв, Роксана
бросила трупы в глубокий колодец и
засыпала их землей. Вот так вот добывается слава земная...
8. 1552 год. Мишель де Нотрдам - врач и мошенник. - Никаких растяжек в помине!
Лишь только мы проснулись и пришли в себя, Ольга обняла меня за плечи,
заулыбалась, и тут же, отстранясь,
расхохоталась во весь голос.
- Ты чего? - растерялся я. - Жить нам осталось, может быть, пару дней, а
ты...
- Это, наверное, от паров ртути... - шутя, предположил Баламут. - Я где-то
слышал, что некоторые виды отравлений
приводят к внезапному, но очень устойчивому помешательству.
А Ольга охрипла, но смеяться не переставала еще минуты три. Наконец, отерла
выступившие слезы и спросила Баламута:
- Ну, как, Македонский, твой простатит поживает? - и вновь залилась
неудержимым смехом.
И только после этих ее слов мы с Баламутом вспомнили наши согдийские
приключения двух с лишним тысячелетней
давности. Посмеявшись от души, я спросил Ольгу:
- Насколько я понял, ты врубилась в жизнь Роксаны, как только вкусила этого
шарика?
- Да... Как бы вспомнила.
- И со мной так же было... - закивал Баламут. - Съел пилюлю - и сразу все
вспомнил... Всю ту жизнь...
Да, Баламут вспомнил все - И Роксану, и Клита, и о том, что спрятал
награбленное в пещерах Кырк-Шайтана. Но решил
до поры до времени не рассказывать друзьям о сокровищах. "Может быть, все это
галлюцинации, засмеют, гады, да и не
актуально сейчас, - подумал он. - Сначала надо вырваться отсюда". Ощущение того,
что где-то, возможно, всего в
нескольких десятках метров под ногами или в стороне лежит золота и
драгоценностей на миллионы долларов, согрело его
душу и он решил пошутить. Вдруг сделавшись серьезным, он сказал металлическим
голосом:
- Надеюсь, мне не придется напоминать вам о моем происхождении?
- Конечно, конечно, гражданин Македонский! - заулыбалась Ольга. - Смерды
мы, смерды по сравнению с Вашим
превосходительством! Кстати, могу посоветовать вам хорошего врача по части
мужских болезней.
Посмеявшись над Колей, мы принесли из штольни рюкзаки с едой и принялись
сооружать ужин.
- Ну, а ты, Бельмондо, чего вспомнил? Кем был, короче? - спросил я,
отчаявшись разломить окаменевшую буханку.
- Мне, вот, меньше повезло, - горестно вздохнул Борис и рассказал свою
историю.
Бельмондо, оказывается, одну из своих жизней провел во Франции. Врубился он
в нее, аккурат в 1554 году. И жизнь эта
принадлежала не развеселому мушкетеру и даже не захудалому писцу Парижского
суда, а простому, хотя и вполне
грамотному профессиональному слуге Роже Котару. Отфутболившись в свое
средневековое тело, душа Бельмондо
быстренько восполнила таковую образца XVI столетия и, естественно, пожелала себе
лучшей участи. Через неделю Котар
рассчитался с хозяином деревенского трактира"Попросту обрюхатил его драгоценную
дочку.", мучившим его своей
скупостью в течение многих лет, и потопал в ближайший город Салон. Там, на
зеленом рынке, он узнал, что де Нотрдаму,
известному врачу и астрологу, нужен личный слуга. Борис счел, что такой человек
вполне его устроит в качестве хозяина, и
отправился к нему. Де Нотрдам устроил ему тщательный экзамен, который Бельмондо
выдержал с честью. Но лишь через
несколько дней он понял, к кому попал - оказалось, что по-латыни его нового
работодателя зовут Нострадамус...
- Вы только представьте, - вздохнул Борис, - что вы слуга известного
астролога и врача, внука лейб-медика самого Рене
Доброго, герцога Анжуйского и Лотарингского, графа Прованского и Пьемонтского,
короля Неаполитанского, Сицилийского
и Иерусалимского... Представили? А если я вам скажу, что этот человек в 1544
году получил от парламента славного города
Экс пожизненную пенсию за изобретение, - не падайте, умоляю, - пилюль от
бубонной чумы, да, да, пилюль от чумы, то вы
поймете, что я попал к отъявленному мошеннику... Мошеннику-врачу, который со
временем станет лейб-медиком Карла IX и
быстренько спровадит его в могилу. Короче, стал я ему помогать по врачебному
делу. И несколько раз не удержался от
колких замечаний по поводу его методов лечения сушеными под матрасом лопухами и
хорошо протертыми ушками
сентябрьских мышей. Он, конечно, заподозрил во мне колдуна, но виду не подал.
Пока я, на свой страх и риск, не помог
одному бедняге, страдавшему параличом и анурией...
- Как это? - спросила Ольга.
- А пока этот паралитик в прихожей у Мишки Нотрдама кряхтел, выноса своего
тела дожидаясь, я его загипнотизировал
по системе Кашпировского. Короче, выйдя из гипноза, он слугам своим навстречу
выскочил... И Нострадамус, гад, приказал
меня высечь за превышение полномочий и подрыв авторитета. Но после пары ударов
передумал и посадил меня в чулан. Там
я сидел без еды и питья три дня. Вечером третьего, он самолично принес мне
кружку теплого козьего молока и сказал:
- Я знаю - ты колдун! Но я не выдам тебя костру...
- Мерси, благодетель, - ответил я. - Хочешь отпить из чаши дьявольских
знаний?
Короче, через полчаса мы сидели в столовой. Наевшись и напившись вволю, я
рассказал Мишелю, как и откуда в душу
Роже Котара подселилась душа Бориса Бочкаренко. Затем в порядке частной
инициативы передал ему свой медицинский
опыт.
Это отняло у меня минут пятнадцать - мы быстро поняли, что медицинские
достижения XX века в XVI-том могут
использоваться весьма ограниченно и преимущественно в области санитарии и
гигиены... Потом Нострадамус признался, что
задумал написать стихотворную книгу предсказаний "Столетия", и хотел бы услышать
мой рассказ об исторических
событиях, которые произойдут в цивилизованном мире до конца четвертого
тысячелетия. И тут выяснилось, что я могу
назвать дату, к примеру, Варфоломеевской ночи лишь с точностью плюс-минус
пятьдесят лет, гибель Непобедимой Армады -
с точностью плюс-минус сто лет и так далее, вплоть до XIX века. Но Нострадамус
сказал, что его такая точность вполне
устраивает... Я обрадовался и предсказал открытие Америки Колумбом через
восемьдесят лет, но, вот свинство, облажался -
оказывается, она уже пятьдесят два года как была открыта... Но Мишка на это лишь
улыбнулся и тут же взял быка, то есть
меня, за рога. Вот что он мне сказал:
- Все это, дорогой Барух (так он стал меня называть), чепуха... Это
конечно, прославит мое имя на веки вечные, но на
этом бизнеса не сделаешь. Нам с тобой надо предсказать хотя бы одно событие в
ближайшем будущем. И если мы это
сделаем, то до конца нашей жизни сможем врать всему свету в глаза и зашибать за
это большие денежки... Ты должен,
обязан, вспомнить хоть что-нибудь из французской истории...
- Не получится... - вздохнул я. - На всю французскую историю в советской
школе будет отпущено несколько часов, и все
эти часы я проведу, играя в очко в школьном туалете...
- Будешь хоть выигрывать?
- А как же!
- Почему "а как же"? - спросил мошенник мошенника заинтересованно.
- Понимаешь, надо просто знать нижнюю карту в колоде... Ну, к примеру,
незаметно подогнуть ее уголок. А сдавать
надо...
- Понятно... Это и у нас знают... А как же насчет французской истории, ну,
скажем, за 1555-1560 годы?
- Дохлое дело...
- Ты правильно сказал "дохлое дело", очень правильно. Я тебя, двоечника,
посажу на хлеб и воду, пока ты не вспомнишь
хоть что-нибудь или не сдохнешь...
- Верю... Но ничем помочь не могу... Мы, россияне, знаем только королеву
Марго и Генриха IV и то по свободной прозе
Генриха Манна и отечественным сериалам... "Кто укусил тебе зад!!?" - вскричал
Генрих Наваррский, увидев отчетливые
следы зубов на шелковой ягодице распутной своей жены... Хотя... Хотя... Эврика!
- вскричал я радостнее Архимеда. - Ты
знаешь, Мишунь, мне Черный, - это мой кореш - как-то рассказывал про то, как
глупо погиб какой то французский гаврик,
Генрих, кажется... Гугенотов который огнем жег... Послушай, точно, это ведь наш
Генрих II с его Огненной
палатой"Трибунал для гугенотов (протестантов)."! Тащи вина побольше, да мяса и
колбас, я тебе сейчас такое расскажу!
И не прошло и пяти минут, как стол ломился от еды и питья, а Мишель сидел
напротив меня, как отпетый отличник на
уроке классной руководительницы.
- Так вот... - начал я после того, как стол свободно вздохнул от
существенного облегчения. - Был, то есть будет какой то
большой рыцарский турнир и фраер этот, то бишь Генрих, схватится с шотландским
рыцарем. И, когда они сломают копья
во втором по счету наскоке и захотят разъехаться, то кони их встрепенутся и то,
что останется от копья шотландца - длинный
тонкий отщеп - попадет аккурат в прорезь шлема Генриха и пробьет ему и глаз, и
череп... Дикий, фатальный случай... Все
дамы в округе попадают в обморок...
Последние мои слова Нострадамус уже не слушал - он сочинял. Через три
минуты он прочитал мне то, что получилось:
Молодой лев одолеет старого
На поле битвы в одиночной дуэли.
Он выколет ему глаза в золотой клетке.
Два перелома - одно, потом
Умрет жестокой смертью.
- Короче, после того, как все это и в самом деле случилось, этот жулик был
нарасхват, - продолжал рассказывать Борис. -
Сам Карл IX к нему в 64 году приезжал... Наврал ему Нострадамус с три короба,
денег кучу огреб... Пока в 66 году от
подагры не умер...
Да, неплохой был мужик Мишка... - задумчиво продолжил Бельмондо, помолчав.
- Если бы все, что я ему рассказал, в
"Столетия" вошло, мир сейчас был бы другим... Совсем другим... А он это
понимал... Цитировал мне часто из Библии: "Не
давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями"... Особенно
славно мы с ним поработали над Седьмой
книгой, там первая половина ХХ века описывалась, а он потом в ней из 100 стихов
только 42 оставил... Да бабник был что
надо. Хоть и не стоял у него, но любил он за моими подвигами в дверную щель
наблюдать... Молочниц приводил...
Бельмондо, унесшись мыслями в XVI век, снова замолчал. Помолчав с минуту,
улыбнулся:
- Хотя и скотиной был порядочной... После того, как все из меня выжал,
заставил канал строить - знал, гад, что я
дипломированный инженерный геолог... До 59 года я его строил... 18 деревень он
водой снабжал... Ну а после канала
Нострадамус заставил меня свинец и всякую другую хреномуть в золото превращать,
чем я и занимался вплоть до своей
смерти в 1567 году... - Вот такие вот дела... Теперь я хорошо подумаю, прежде
чем опять начну эти пилюли жевать...
Окончив свой рассказ Бельмондо, упал навзничь в траву и уставился в голубое
небо. Я незамедлительно последовал его
примеру.
"А ты, Черный, дернул бы куда-нибудь немедленно, ой дернул бы, хоть в
Бухенвальд сорок второго, - думал я, вслед за
Борисом растворяясь в небесной голубизне. - Сожгли бы тебя в печи, и смолистым
дымком умчался бы ты в следующую
жизнь... Как здорово все устроено... Непреходящий, неповторимый кайф, абсолютная
справедливость. Ты смертен, но вечен,
ты квант времени... Интересно... Выберусь отсюда, непременно создам
субгениальную квантово-волновую теорию жизни...
Каждая Жизнь - это и волна, особая пространственно-временная волна,
распространяющаяся в вечность, и квант, частица,
существо одновременно... Перерождение кванта - это и сбрасывание кожи, и смена
панциря, и смена тела, это полное
обновление, это отказ от надоевшего конкретного "Я"... Уставшего "Я"... О,
господи, как приятно лететь в вечность, зная, что
этот полет никогда не прервется, никогда не надоест, никогда не будет в
тягость...
И сморенный солнцем и приятными мыслями о вечной жизни, я задремал и увидел
сон, который снился мне и прежде,
снился, но никогда не запоминался.
...Сначала мне привиделась стая рычащих волкодавов с вымазанными в крови
мордами. А когда они растаяли в темени
закрытых глаз, я увидел себя в бескрайней, выжженной солнцем степи, среди
покосившихся облупленных кибиток,
каменных загонов, полных блеющих овец и молчаливых лошадей... Привычность
окружающего давит мне сердце, рождает
негодование, постепенно перерастающее в злое недовольство... В неподвижности
времени я незначителен, мал и жалок. В
неподвижности я пытаюсь понять и проигрываю всем и себе...
...И я влился в стаю таких же. Навсегда взлетев в седло, оглянулся на
мгновение на давший мне жизнь островок
бездумно-бесконечного существования и, прочертив вздернутым подбородком
небрежную кривую, ускакал прочь.
Безразлично куда, как и коню, подстегнутому моей безжалостной плетью. А чья
плеть рассекла мою душу, пустив в бешеную
скачку вперед?
...Стая движется неостановимо. Вперед! Вперед! Вперед! Редкие стоянки,
вызванные обстоятельствами, лишь прибавляют
бешенства движению. Вперед! Вперед! Вперед! Застывшее пространство гнетет,
требует в душе немедленного прекращения...
...Привальный костер горит, жадно пожирая сучья... Он торопится к концу. Он
выгорит дотла и уйдет в себя, уйдет в
ветер, пропитает вместе с ним все сущее... Вокруг удивительный мир и он
движется... Растет береза, она жаждет стать как
можно выше, жаждет достать и перекрыть ветвями соседние. Звонкий ручей под
березой брезгливо стремиться прочь от
стоялой воды омута. Омут, стиснутый жадными корнями, каждую секунду отрывает от
них песчинку за песчинкой. Упавшая
береза освободит омут от неподвижности существования и его воды, растворившись в
ручье, умчатся прочь от постылого
места.
И я мчусь... Бешенство скачки влечет возможностью вобрать в себя больше,
больше пространства... Впереди, за вечно
отступающим горизонтом - тайна грани! Вперед, вперед!
...Но вот, наконец, все позади... Сожженные города, растерзанные соперники,
изнасилованные женщины... Мой конь
издох... Я один, в моей груди - меч. Я умираю, я пришел... Но что это? Что-то
бессмертное покидает мое уставшее от жизни
тело и мчится ребенком в степь, мчится к следующей битве! Вперед! Вперед!!
Вперед!!!
- Послушайте, мальчики... - закончил мое путешествие в прошлое тихий голос
Ольги. - Я вот о чем думаю... О
продолжительности этих полетов в прошлое... До каких пор они продолжаются? Моя
душа как-то неожиданно от Роксаниной
отделилась. Раз - и отчалила... А ваши?
- Я до смерти Котара с ним был, - ответил Бельмондо.
- Я тоже... - зевнул я. - Как только душенька Клита с его телом
распрощалась, так я домой и вернулся. То есть сюда, в этот
загон. А ты Македонский?
-Не помню, клянусь... - почему-то смутился Баламут.
- Колись, давай! - вперился в его глаза Бельмондо. - Вижу, что помнишь...
- Ну ладно, смейтесь! В общем, как Македонский окочурился, наша с ним душа
в дочку перса-скотовода вселилась... Ну и
пахла она!
- А когда ты самоопределился? - спросил я
- Когда она половой зрелости достигла и вышла замуж за погонщика
верблюдов... Не смог я к нему привыкнуть и
отделился...
Посмеявшись, Ольга продолжила осмыслять действительность:
- А как вы думаете, знает Худосоков о наших полетах в прошлое?
- Ты хочешь сказать: хватился ли он своих пилюль, которые Баламут из
бушлата его вытащил? - уточнил Бельмондо.
- Да...
- Я ду-у-у-маю, нет, - зевнул Баламут. - Они под подкладкой...
- Слушайте, орлы и орлицы, а помните Худосоков, тогда Сильвер, пел нам об
омолаживании посредством употребления
внутрь этих шариков? - перебил его Бельмондо, уже минут пять с разных ракурсов
разглядывавший свое загорелое лицо в
маленькое карманное зеркальце. - Чевой-то я не чувствую в себе...
- Мужских гормонов!!! - прыснул я, подымаясь на ноги, чтобы немного
размяться.
- Дурак ты, - посочувствовал Николай. - Ты что, кошку забыл? Как он ее в
забегаловке об стенку трахнул, а она только
сильнее и красивше от этого стала?
- Я бы сказала, что вы все выглядите куда лучше, чем в городе, - оглядев
нас, улыбнулась Ольга. - Хотя, как вы знаете,
молодость мужчины определяется не только внешним видом...
- Курсант Чернов готов приступить к испытаниям немедленно! - отрапортовал
я, выгнув грудь колесом и отдав под
козырек. - Тем более, что ты после этих шариков тянешь на шестнадцать с
половиной... Наверное, и растяжек не осталось,
Да? Посмотри, ведь все свои...
Ольга, ничтоже сумняшеся, сунула руку за пазуху и начала внимательно
рассматривать свои груди. Рассмотрев, радостно
воскликнула:
- Ой! Нет растяжек! Совсем как до тебя, Черный! Пошли, покажу - упадешь от
удивления!
И, схватив меня за руку, подняла с места и, недвусмысленно улыбаясь,
потащила в штольню.
Через час мы стояли с Ольгой на устье штольни и жмурились на солнце.
- Либо у него ничего не получается, либо по третьему разу пошел... -
завистливо сказал Бельмондо, сидевший, как и
Баламут, спиной к нам.
Услышав эти слова, Ольга прыснула, друзья обернулись и по нашим лицам
безошибочно выбрали правильный вариант
ответа.
Поужинав килькой в томатном соусе и размоченными в воде буханками, мы
разлеглись на траве и задремали. Страха не
было совсем - нам казалось, что арба нашей жизни просто зависла над пропастью,
на дне которой - следующая жизнь...
9. Хохот режет души. - Нашего полку прибыло. - У дьявола падает давление.
Однако Худосоков в который раз заставил нас содрогнуться. Как только
блаженство достигло апогея, мы услышали
сверху его призывный крик, а затем голоса Софии, подруги Баламута, Вероники,
жены Бельмондо и, как всем показалось,
нескольких девочек.
"Полина и Лена!!!" - похолодел я. "Леночка" - вздрогнула Ольга. Ужас,
немедленно охвативший нас, тугим взрывом
раздвинул стены колодца и тут же бросил их к нашим похолодевшим сердцам.
Вглядываясь друг другу в глаза, мы видели в
них одно желание - желание немедленно исчезнуть, хоть в бухенвальдской печи,
хоть в тонущем Титанике, хоть в пасти
нильского крокодила, исчезнуть, лишь бы не ощущать более этой жуткой
беспомощности...
И тут сверху раздался демонический хохот Худосокова. Он стоял на самом краю
обрыва и смеялся раскатисто, от души
наслаждаясь нашим оцепенением...
- Ну и пусть базлает... - сказал Бельмондо, делая вид, что прочищает уши
мизинцами. - Худосоков никогда не смеялся
последним.
Ленчик, услышав эти слова, замолчал и, переведя дух, заорал вниз
срывающимся голосом:
- Вы еще не знаете, что вас ожидает! Не знаете!!!
И, швырнув в нас веревочной лестницей, вновь заполнил весь белый свет своим
леденящим кровь хохотом. От него
воздух в нашем колодце затрепетал, но я уже взял себя в руки - дети не смогли бы
спуститься по лестнице, значит, у
Худосокова их просто нет.
...Первой спустилась Вероника, за ней - София. Последняя, стараясь не
смотреть нам с Ольгой в глаза, сказала, что
Худосоков обещал прислать Полину с Леночкой в следующий раз... Покрывшись
холодным потом, я спросил:
- А сколько их там, наверху?
- В лагере под Кырк-Шайтаном три человека, таджики наемные. И недалеко
отсюда у родника палатка стоит, в ней трое
уголовников живут, матери не пожалеют. А где сам Худосоков обретает, не знаю...
В своем "лендкрузере", наверное... Хотя
вряд ли - очень уж он чист и выглажен...
- А как вы в его лапы угодили? - спросил Баламут, на глазах теплея от
возможности прикасаться к своей, хоть и ветреной,
но обожаемой супруге.
- Позвонила женщина и сказала, что ты просил кое-что купить из
альпинистского снаряжения и через нее передать его
тебе... Она так говорила, как будто бы все знала о нас с тобой, и у меня
сомнений-то никаких не возникло... Договорились
встретиться, я пошла и очутилась в пропахшем бензином багажнике...
- В багажнике! - сжал кулаки Баламут.
- И Веронику таким же образом выкрали... - продолжила София. - Когда ее
привезли, я уже полдня в подвале сидела... К
вечеру пришел мужик в защитной форме и в сапогах на шнуровке и стал бить меня
ладонью по носу. Маньяк какой-то -
нравилось ему смотреть, как кровь течет и одежду мою пропитывает... Ударит и
смотрит... Остановится кровь - опять бьет.
Потом точно так же начал Веронику бить. Перед уходом приказал нам в штормовки и
брюки походные переодеться, а нашу
окровавленную одежду с собой взял. Я так поняла - нужна она им была...
Наверное... наверное, чтобы мертвыми нас
объявить... На следующий день погрузили нас в одномоторный самолет и в Самарканд
привезли - минареты голубые мы
видели - и оттуда, в крытом фургоне под сеном - сюда...
София хотела еще что-то сказать, но тут сверху раздались крики. Мы задрали
головы и вовремя - прямо на нас,
размахивая руками и ногами, летел человек... Мы бросились врассыпную и вовремя -
человек шмякнулся животом вниз на то
самое место, на котором мы секунду назад стояли. Брызги крови (упавший был голым
по пояс) оросили наши одежду и
лица... Картина была ужасной - череп бедняги раскололся, обнажив мозги, из
открытых переломов рук торчали кости...
- Это Савцилло! - придя в себя от испуга, вскричала София. - Правая рука
Худосокова! Это он нас бил в подвале, а
сегодня ночью хотел изнасиловать, но Худосоков сказал: "Успеешь еще..." и он
отстал...
Услышав это, Баламут подскочил к трупу и начал разъяренно пинать его
ногами. Мы с Бельмондо бросились к другу,
оттащили в сторону и, с трудом сдерживая, стали успокаивать. Придя в себя,
Николай заметил, что его кроссовки испачканы
кровью обидчика жены и брезгливо отер их о траву. А мы с Борисом подошли к
угловатому от побоев Савцилло и принялись
его рассматривать.
- Ни черта не пойму... - пробормотал я, отнимая у Бельмондо сигарету. - Он,
что, споткнулся? Или Ленчик его сбросил?
- Смотри, на спине у него какие-то странные ссадины, - сказал Борис, присев
на корточки.
Действительно, чуть ниже поясницы у трупа были две свежие продольные
ссадины. Мы рассматривали их несколько
минут и, в конце концов, пришли к мнению, что беднягу, в самом деле, столкнули к
нам посредством сильного толчка в
спину каким-то или какими-то предметами.
- Вполне в духе гражданина Худосокова... - проговорил Баламут,
присоединившись к нашему консилиуму. - Послал к нам
провинившегося подручного для полноты натюрморта... Ну и фиг с ним! Человек ко
всему привыкает, и мы привыкнем к
такого рода атмосферным осадкам. А там что-нибудь придумаем... Да и хватиться
нас должны... В Самарканде нас видели, в
Пенджикенте видели, в Айни видели... Самый тупой сыщик нас запросто отыщет...
- Похоронить его надо... - вздохнул Бельмондо. - Завоняет а то...
Не успел он договорить, как с неба упала саперная лопатка. Подняв и
осмотрев ее, Баламут сказал шепотом:
- Похоже, Худосоков нас слышит... Акустика что ли здесь такая? Сечете
масть?
И, взяв с собой Бельмондо, отправился рыть могилу.
А я принялся исследовать наш крааль на предмет ртутеточения и выяснил, что
ранее обнаруженный источник этого
зловредного металла единственный. Я не стал пытаться как-то его осушить - ртуть
весьма летучий химический элемент.
Вместо этого просто поставил под скалу пустую баночку из-под кильки и,
удостоверившись, что серебристые капельки
падают точно в нее, отправился помогать похоронной команде.
Закопав Савцилло без траурных речей, мы прибирали свой тюремный дворик, а
попросту собрали валявшиеся повсюду
кости и также погребли их. Затем в противоположном водопаду его конце сложили
каменную загородку, выкопали за ней
ямку и назвали все это Ольгой Осиповной, то бишь уборной. При рытье ям под
Савцилло и мусор мы нашли несколько
полусгнивших бревен, захороненных, видимо, во времена проходки штольни (позже
они пригодились для изготовления
палочек и угольев для шашлыка).
Закончив субботник, мы сели ужинать разогретыми мясными консервами и
ячневой кашей.
- В этой дыре Худосоков достанет нас только голодом, - сказала Ольга,
протягивая мне ложку. - Мы с Софией решили,
что когда кончатся продукты, первым мы съедим Баламута.
- Почему Баламута? - поинтересовался Николай.
- У Черного дети, а жена Бельмондо беременна... - пряча улыбку, ответила
София.
...Ночью случилось землетрясение баллов в пять-шесть. Мы выскочили наружу,
но тут же вернулись в штольню - сверху
после толчков сыпались камни. Афтершоки продолжались почти всю ночь и никто не
смог заснуть. "Сердце Дьявола бьется"
- пошутил Баламут уже под утро.
Днем, подойдя к источнику ртути, я обнаружил, что он пересох.
- Просто-напросто землетрясение перекрыло каналы ее поступления, -
предположил Бельмондо.
- Да нет, просто у нашего дьявола падает кровяное давление! - пошутил я. -
Это добрый знак!
10. Что он хочет? - Все вышло на "браво". - Идея, лежавшая на дне последней
бутылки.
К середине четвертого дня нашего заключения в краале стало тоскливо -
тяжелые мысли посещали нас все чаще и чаще.
Что хочет от нас Худосоков? Просто поиздеваться и убить? Ведь говорил он в
забегаловке, что мечтает поставить пьескутриллер
со старыми друзьями, то есть нами, в главных ролях? Или наше заключение
в краале как-то связано с
чудодейственной силой пилюль из Волос Медеи? А может быть, Худосоков задумал
что-то со временем? А путешествия в
прошлое, то есть реинкарнация наоборот? Может быть, все это лишь галлюцинации,
то есть Волосы Медеи просто-напросто
являются галлюцигеном, похлестче мухомора и ЛСД? И тогда то, что придает нам
сейчас силы - просто миф? И эти наши
жизни последние, и, после того, как мы будем убиты, нас встретят не новенькие
услужливые тела, а бесконечный мрак
смерти?
...Не находя ответов на эти и другие вопросы, мы нервничали и, не желая
ссор, избегали друг друга... Баламут доставал
всех бесцельным хождением из угла в угол, я - заунывным и фальшивым пением песен
Булата Окуджавы. Когда, лежа на
траве, я в десятый раз пел "И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она явилась
из ночных огней...", с неба упал знак в виде
записки на куске коричневого картона.
"Ящик прекрасного вина за одну прекрасную драку до качественного нокаута.
Знак согласия - три зеленых свистка", -
было написано на нем синим шариком.
Баламут, прочитав надпись, повеселел глазами, но мы с Бельмондо отвернулись
от него и принялись трепаться - я
рассказал Борису, с пеленок болевшему за киевских динамовцев, как после
сакраментального гола забитого хохлами в ворота
российской сборной, ночная Москва несколько минут сотрясалась криками с
отчетливой слезой: "Филимонов - чмо! Чмо
Филимонов!!!". Скоро Баламут, пламенный спартаковец по натуре, ввязался в нашу
беседу и мы забыли о записке на картоне
(или сделали вид, что забыли).
Утром следующего дня с неба упала на рога манна небесная в виде молодой
самки архара и мы, уже начисто запамятовав
о записке, принялись за ней, отупевшей от падения, гоняться. Догнав и освежевав,
занялись приготовлением шашлыка.
Когда он был готов, Коля брезгливо завертел своей палочкой перед глазами.
- Шашлык насухо - это пошло! Шашлык насухо - это издевательство над
многовековыми традициями общепита на
пленэре... - сказал он, наконец, и отложив палочку, уселся в позе сироты (то
есть устроил поникшую голову на ладони).
- Ну, ладно, уговорил... - вздохнул Борис, бросив в кострище второй по
счету шампур. - Давай, алкоголик, свисти
зелеными... Морду тебе буду бить.
Они сражались минут пятнадцать. Смотреть на них было весело, выглядели они
реслингистами, отчаянно колотящими
друг друга бейсбольными битами или велосипедными цепями. В конце концов, Баламут
картинно упал и затих. Полежав
минуты две с прикрытыми глазами, он встал, отряхнулся и требовательно уставился
в небо. Через некоторое время в нем
появилась сине-красная полулитровая баночка из-под джина с тоником. Определив на
расстоянии, что она издевательски
пуста и помята, Коля рассердился и весьма профессионально пнул ее с лета
подъемом ноги и банка, шмякнувшись о стену
почти на трехметровой высоте, бесшумно упала в равнодушно зеленевшую траву...
Дожевав остывший уже шашлык, я подошел к месту приземления банки, поднял,
посмотрел внутрь и увидел свернутую в
трубочку записку.
- Табе пакет, - сказал я Коле, бросая ему банку.
Коля разрезал банку перочинным ножом (благодетель Худосоков при нашем
заключении в крааль не тронул личных
вещей), достал записку, прочитал ее, стараясь казаться равнодушным, затем бросил
ее мне и принялся разогревать на углях
свой остывший шашлык.
В записке было написано:
"Не делайте из меня фраера, умоляю. Договор оставляю в силе. Сигнал тот
же".
Целую, искренне ваш. Леонид Худосоков.
- Теперь я, кажется, догадываюсь, какими будут его дальнейшие действия по
нашему разложению на молекулы, - сказал я
товарищам, скомкав и выбросив записку в кострище.
- Сексом заставит заниматься, факт, - усмехнулась Ольга. - А потом с неба
будут сыпаться бумажки с оценками за
мастерство и артистизм: 5.5, 5.5, 5.6, 5.4... Или гнилые помидоры...
- А что? - пожала плечами легкомысленная София. - Привыкнем, войдем во вкус
- Дурочка... - вздохнула Ольга. - Ленчик такое придумает, что всю
оставшуюся жизнь голые мужчины у тебя никаких
чувств, кроме омерзения, вызывать не будут...
- Ну, почему мужчины, - пыталась шутить София, - может быть, только Коля...
Поняв, что шутка получилась неудачной, София замолчала.
- Давай, что ли, Черный с тобой подеремся, а? - спросил Баламут, когда
молчание стало невыносимым. - И винцо
заработаем, и напряжение сбросим?
- Да ведь побью... Я на пятнадцать килограмм тяжелее...
- А двое на одного?
- Двое на одного? Тяжеловат я стал...
- Так ведь ящик вина...
- Наверняка кисляк...
- Щас узнаю! - обрадовался Баламут, почувствовав брешь в моей обороне. И,
сложив ладони рупором, заорал в небеса:
- Ви-и-но как-о-е?
И, к моему удивлению, небеса ответили довольно внятно:
- Марсала... Сицилия... Разлив восемьдесят пятого.
- Хоп, ладно! - сломался я, усаживаясь рядом с друзьями. - Только костей не
ломать, зубов не выбивать и ниже пояса не
бить. Есть вопросы по регламенту?
- Много говоришь... - сузил глаза Баламут, почувствовав плечо Бельмондо. -
Начнем, пожалуй...
Мы подождали, пока женщины усядутся рядом с устьем штольни и после трех
свистков в небо начали поединок.
Сначала я уклонялся от прямого мордобоя и заставил ребят побегать за собой.
Но, в конце концов, они все-таки зажали
меня в угол и принялись основательно греть и красить в красный цвет мою
физиономию. После прямого удара в бровь
(Бельмондо разошелся) мне пришлось набрать под ногами песка и кинуть его в их
глаза, алчущие вина и крови. Друзья,
конечно, не ожидали такой ослепительной пакости, захлопали веками и в результате
такого промедления были один за
другим уложены на землю любимыми моими ударами (правой в живот до слома пополам,
затем замком по затылку и
навстречу коленом в лицо). Когда я выравнивал очертания рукотворного штабеля
ногами, кто-то ударил меня сзади по голове
тяжелым тупым предметом и я, в который раз за свою драчливую жизнь, стал
невольным наблюдателем взрыва в моих
мозгах сверхновой звезды...
Очнувшись, я увидел форменное кино: Ольга за волосы таскала во весь голос
вопящую Софию, Вероника, причитая, шла
за ними, а сверху, со скал, раздавались аплодисменты и крики "Браво!".
Внимательно взглянув в лицо своей подруги, я
понял, что в ближайшие пятнадцать минут смены картин не будет. Еще из всей этой
сцены, я сделал вывод, что вырубила
меня София, следовательно, последний удар коленкой в лицо получил Баламут. Я
обернулся к приятелям и увидел, что не
ошибся - Баламут только-только приходил в себя. А Бельмондо сидел, опершись
плечами о скалу, и куда-то по особенному
проникновенно смотрел. Я осторожно развернул гудящую голову в ту же сторону и у
скалы напротив, - со временем это
место мы начали называть посадочной площадкой, - увидел ящик, не двенадцати
местный импортный, картонный, а наш
родимый, в цельных двадцать ячеек, из строевого леса, утыканный перевязанными
проволокой гнутыми гвоздями... Увидев
это сокровище, я микрон за микроном начал вытягивать шею, дабы удостовериться,
что все ячейки заполнены...
Но люди злопамятны и Баламут, оправившись от побоев, подозвал к себе Бориса
и вполголоса предложил набить мне всетаки
за подлость морду до равноценного с их лицами состояния.
- Окстись, там ящик вина, колбаса, буженина, фрукты... - пытался отвлечь
его Бельмондо.
- На фиг! Сначала бровь за бровь, губу за губу и нос за нос!
- Да ты не знаешь - София его буханкой вырубила... Он только-только зенки
вылупил...
- Да?
- Видишь, до сих пор звезды считает...
Баламут внимательно посмотрел на меня и, удостоверившись в моем
отвратительном состоянии, закричал фальцетом:
- Что, хреново тебе, Черный?
- Как хочешь, Коля, - ответил я хрипом.
- До ящика доползешь? - после минутной паузы спросил Баламут уже
примирительно.
- Не... Не могу головой вперед передвигаться - килевая качка у меня,
понимаешь...
Поверив, друзья понесли меня к ящику.
- Я, дорогие мои друзья, хочу выпить за наш налаживающийся социалистический
быт, - начал говорить с пафосом
Баламут, когда мы наполнили марсалой свои стаканы.
- Ты чего, братан? Крыша поехала? - изумился я, сразу не врубившись в какой
области эстрадного искусства выступает
Коля.
- Это у тебя крыша поехала! - ответил Баламут, с удовольствием рассматривая
стакан вина на просвет. - Понимаешь,
сейчас у нас все, как раньше! Сверху спускают директивы, а если мы их выполняем,
то становится тепло и сытно.
- Ну, ну... - усмехнулась Вероника. - Ты хочешь сказать, что если мы будем
паиньками, то Леонид Ильич проведет нам
тепло и воду?
- Правильно мыслишь! - похвалил Баламут, с удовольствием понюхав вино. -
Давайте верить в светлое коммунистическое
будущее нашей отдельно взятой дыры и все будет тип-топ.
И не спеша, смакуя, выпил.
...Выбравшись на следующее утро в крааль, я обнаружил, что в ящике осталось
всего пять бутылок марсалы, хотя должно
было оставаться восемь, ну, в крайнем случае - семь. После короткого
разбирательства с выползшими вслед за мной на
солнышко друзьями выяснилось, что две бутылки спрятал Баламут. После того, как
вылил в себя третью.
Мы с Бельмондо почти не обиделись - Баламут не был бы Баламутом если бы не
припрятал выпивку на утреннюю
реабилитацию. В душах наших бродила благодать - накануне ничего не намешали,
похмелиться есть чем, да и небеса
молчат, как им и полагается - на дворе понедельник, а каждый из нас, каждой
своей клеточкой происходя из славной
прослойки совслужащих, знал, что в понедельник у всех мало-мальски значительных
руководителей обязательная планерка.
- А неплохой парень Николай... - проронил Бельмондо, когда Баламут ушел за
второй припрятанной бутылкой.
- Ага... - ответил я, вспоминая, сколько же десятилетий они знают друг
друга. Получалось, что ровно три. "Славно, когда
через тридцать лет близкого знакомства, люди так говорят друг о друге...-
подумал я, опрокидываясь в согревшуюся уже
траву. - Следующий раз пусть дерутся между собой" (это вдруг задергала болью
травмированная вчера шея).
Раскупорив последнюю бутылку, Баламут взял слово и сказал, что всю ночь
думал. Бельмондо искренне удивился и
недоверчиво посмотрел на товарища.
- Живот, что ли болел? - догадался я.
- Нет, я буквально думал. И, кажется, придумал, как нам отсюда сачкануть...
- Ван Го-оген! Людвиг ван Бефстроган! - восхитился Бельмондо. - А как, если
не секрет?
- Очень просто. Там шариков в мешочке шесть штук осталось. Глотаем их, и в
наших прошлых жизнях что-нибудь
предпринимаем по поводу своего спасения...
- Ну, ну... - усмехнулся я криво. - Конгениальная идея! Пишем, например,
записку: "Потомок мой, мужского ли, женского
ли ты рода, соизволь 30 июня такого то года явиться на гору Кырк-Шайтан, что
возвышается близ озера Искандеркуль в
Центральном Таджикистане; явившись, составь себе труд обнаружить там гражданина
Худосокова Леонида Ильича
(среднего роста, брюнет, шрам через все лицо, на носу родинка, на лбу другая,
правая ступня отсутствует) и столкнуть его в
колодец, рядом с которым он ошивается" и завещаем кому-нибудь передавать эту
записку по наследству вплоть до
соответствующего поколения
- А что? - уставился на меня Баламут вопросительно. - По-моему, клевая
идея. Во-первых, что-нибудь там накоцаем,
непременно накоцаем, а во вторых... а во-вторых, я очень хочу убедиться, что вся
эта реинкарнация наоборот есть не пошлая
галлюцинация, а объективная реальность, данная нам в наших ощущениях... И хочу я
это знать не из пустого интереса, а
корысти ради...
Баламут сделал паузу, в течение которой решал рассказывать или не
рассказывать друзьям о спрятанных где-то рядом
сокровищах Александра Македонского. Но решить не успел - увидел, что с неба в
крааль неспешной спиралью спускается
маленький бумажный самолетик...
11. Предлагают развлечься. - Дерби-87. - Никто не верил, что он сорвется...
Самолетик приземлился недалеко от общественного туалета. Но никто из нас не
спешил узнать, какие новые муки
придумал нам Худосоков. Баламут - само равнодушие - поднял лежавшую рядом с ним
бутылку из-под марсалы и принялся
на просвет изучать ее внутренности. Затем тяжело вздохнул, занес бутылку над
головой и дал нескольким каплям конденсата
проникнуть в свой жаждущий организм.
- Бутылку не бей... - попросил я, заметя, что Коля хочет откинуть ее в
сторону.
- Сдавать будешь? - спросил Бельмондо, не раскрывая глаз придвигаясь к
сидевшей рядом Веронике.
- Нет, для почты пригодится, - ответил я. - Бутылочной...
Некоторое время все молчали. Первым, конечно, сломался Баламут. Он заорал:
- София!!!
- Что, милый? - раздался из штольни услужливый голос (все неверные жены, да
и мужья, необычайно покладисты).
- Принеси записку...
София, не сказав и слова, пошла к самолетику (его местонахождение кивком
определила Ольга).
Внимательно изучив содержимое записки, Баламут встал и начал измерять
крааль шагами. Мы с удивлением наблюдали
за его действиями. Отчаявшись понять, зачем он это делает, я поднял записку,
оставленную Колей на своей лежанке и
прочитал:
"Вижу, вы заскучали. Предлагаю вам поразвлечься, а именно поиграть в мяч
трое на трое. Без правил, конечно. Будете
филонить - останетесь с буханкой, поиграете с азартом - ставлю победителю ящик
марочного вина и жратвы на
неделю.
P.S. Есть идея! По марке призового вина соревнования предлагаю именовать
Дерби-87.
Ваш Л.Х".
Прочитав записку, ваш покорный слуга воодушевился не меньше Баламута -
"Дербент" он всегда любил и, более того,
употреблял в весьма памятных, да-с, ситуациях.
- Что пишет? - спросил Борис, поглаживая живот Вероники.
- В мяч предлагает поиграть... Смотри, Баламут уже ворота устанавливает.
Баламут действительно таскал камни к водопаду и что-то из них выкладывал.
Окончив, подошел к нам и сказал:
- Значит так: гол засчитывается, если одна из команд приземлит его в
каменном квадрате или "доме" другой команды.
Понятно?
И, не дождавшись ответа, пошел по направлению к уборной сооружать другие
ворота.
Закончив, направился в штольню, вернулся с рюкзаком и, устроившись рядом с
нами, принялся, как мы догадались,
делать мяч. Оторвав от рюкзака два боковых кармана, Коля крикнул:
- София! - девушка подошла и села рядом с ним.
- Иголка с ниткой есть? - София улыбнулась, повернулась ко мне, вытащила из
нагрудного кармана моей штормовки
иголку с суровой ниткой и протянула мужу.
Через пятнадцать минут мяч был готов, то есть набит песком и всякой
всячиной и Баламут, когда-то бывший неплохим
футболистом-любителем, начал готовить команды.
- Черный, Ольга и София будут играть в одной команде, остальные,
естественно в другой.
- А Вероника? - удивилась Ольга. - Она же беременна?
- Ленчика это не колышет, - ответил Баламут. - Для него здесь нет ни детей,
ни женщин, ни беременных. Мы для него -
уже трупы. И для нас будет лучше, если мы вживемся в его сценарий. Сегодня
вечером глотаем шарики и будь, что будет... А
сейчас слушайте и не перебивайте. Более всего он ненавидит Черного, Ольгу и
Бельмондо. Поэтому команда Черного
должна, в конечном счете, крупно проиграть а Бельмондо должен быть существенно
покалечен...
- Можно перерыв на обед, главный тренер Македонский? - поднял я руку,
дождавшись, наконец, паузы.
- Буханку хочешь погрызть?
Я не ответил, встал на ноги и, сложив ладони рупором, во всю мочь заорал в
небо:
- Голодными играть не будем! Гони тормозок и по бутылке винца авансом!
И сел на свое место, знаком предложив Коле продолжать. Баламут, посматривая
в небо, изложил нам сценарий и
"правила" предстоящего матча.
- В общем, все должно быть как вчера, но погуще, - закончил он, первым
заметив, что с неба что-то спускается.
Худосоков нам послал по бутылке местного десертного вина, финской ветчины в
банках, сыру, несколько горячих еще
лепешек и пару килограмм великолепных абрикосов. Мы не спеша все это съели и
выпили, затем с часик отдохнули и
принялись играть.
Игра - есть игра, азартные люди - это азартные люди и через пятнадцать
минут по краалю бегала стая разъяренных зверей
обоего пола. Веронику мы, конечно, берегли, но в этом вообще-то и не было особой
необходимости. Баламут ей назначил
роль вырубалы, и девушка справилась со своей ролью великолепно - она неутомимо
бегала по площадке с рукавом рубашки,
набитым песком. В результате лишь процентов тридцать игры моя команда пребывала
в полном составе и сознании.
Поначалу мы выигрывали - у нас с Ольгой и Софией получалась командная игра
и мы первые поняли, что донести мяч до
"дома" гораздо легче в тот момент, когда все мужчины-соперники набираются сил,
то есть приходят в себя после прямого в
челюсть, коробочки или просто толчка в спину.
А Баламут с Бельмондо к женщинам относились по-джентльменски, и все силы
отдавали проходам к нашему "дому". Но к
середине игры глаза у них практически заплыли от многочисленных успехов нашей
женской защиты и они, засучив рукава,
взялись за нее вплотную. И мне пришлось отказаться от эффектной роли
пронырливого и удачливого форварда и
переквалифицироваться в защитника.
Последующие события развивались примерно так: я помогал Ольге и (или) Софии
вырваться из лап Баламута и
Бельмондо, а Вероника забивала нам гол. Или так: Ольга и София пытались оттащить
от меня Баламута и Бельмондо, а
Вероника забивала гол. Однажды, даже так: вся моя команда разнимала насмерть
схватившихся Баламута и Бельмондо
(последний попал мячом не туда, ну, сами понимаете, куда), а Вероника забивала
гол... Когда мы теряли счет мячам, один из
нас орал в небо:
- Сче-е-т какой!!?
И оттуда слышалось:
- Сорок восемь: пятьдесят два...
И практически каждый раз Ленчик жульничал не в нашу с Ольгой и Софией
пользу...
Когда до полной темноты оставалось с полчаса, Вероника вдруг закричала
диким голосом, указывая пальчиком в небо.
Мы все как один вскинули голову и увидели падающий на нас деревянный протез
Худосокова и его самого, висящего на
краю обрыва. То ли он вел себя как-то уверенно, то ли мы уже попросту не верили
в его смертность, но никто из нас и не
надеялся, что он сорвется.
- Если упадет, - пробормотал Бельмондо, - хана нам бесповоротная. Его банда
сразу же разбежится, прикончит нас и
разбежится.
- Не упадет... - вздохнул Коля.
- А ведь его кто-то столкнул... - проговорил я, не отрывая глаз от
Худосокова, хладнокровно выискивавшего опору для
единственной ноги. - По-моему, там кто-то за нас вовсю партизанит... И довольно
успешно. Так что пусть падает... Шашлык
сделаем...
Но Худосоков не упал. Он зацепился, наконец, за едва заметный выступ в
скале и через секунду выбрался наверх. Баламут
в сердцах пнул протез и зло выцедил:
- Устроил тут мусорную свалку!
А минуту спустя с небес раздался спокойный голос несостоявшегося покойника:
- Доигрывайте!
Мы, чертыхаясь, продолжили игру. Все были озлоблены сверх всякой меры и
скоро у ворот моей команды образовалась
основательная, очень злобная потасовка. Она, ввиду нашего изрядного утомления,
грозила затянуться надолго, и Вероника
решила ее прекратить при помощи своего рукава. И так увлеклась, что вырубила
всех.
Очнулись мы не сразу и, конечно, не одновременно. Однако возвращение
каждого из нас к действительности было
одинаково прекрасным и удивительным: за время нашего бессознательного единения с
Вселенной, с ее черными дырами,
пульсарами и взрывами сверхновых, Вероника успела умыть всех нас, оказать первую
помощь, перетащить к достархану и
уложить в удобных позах перед ним. Если к этому добавить, что каждый из нас,
открыв глаза, первым делом видел
протянутую ему пластиковую тарелочку с разогретой котлетой по-киевски и стаканом
искрящегося Дербента 1987 года
разлива, то результаты нашей игры вряд ли показались бы кому-нибудь
неудовлетворительными...
Правда, разбитые губы давали о себе знать, но только лишь до второго
стакана...
На следующие утро мы все вместе допили оставшееся вино. Потом Баламут
раздал шарики, и мы проглотили их
одновременно.
1. Нил и самогон. - Пирамиды и жрец. - Ослиная лепешка и семь тысяч километров.
Мне, как всегда, не повезло. Во-первых, влип я в тело, проживавшее в
Египте, и не когда-нибудь, а в 3011 году до нашей
эры (то есть более пяти тысяч лет назад!), во-вторых, я оказался, не жрецом и не
вождем, а самой что не есть шестеркой -
строителем каналов по имени Нуар... Быть Клитом было лучше, что и говорить!
Сплошной кайф - заварушки с лошадиным
ржанием и звоном мечей, винцо, разноплеменные девочки...
А Нил, скажу я вам, это штучка! Он меня достает! В середине июля начинается
паводок, в августе-сентябре уровень воды
поднимается на 14 метров и только в середине ноября происходит быстрый спад.
Никаких июней, августов и ноябрей,
конечно, в эту мою жизнь не могло быть, просто я стараюсь употреблять понятную
читателю терминологию. Так вот, чтобы
обуздать реку, мне приходится укреплять берега, возводить дамбы, насыпать
поперечные плотины (чтобы задержать воду),
сооружать водоотводные каналы. Целыми днями в жирной глине, под палящим солнцем,
в обед кусок ячменной лепешки -
вот что такое простой строитель каналов.
...Простой строитель каналов... Это, конечно, как посмотреть... Вот лично
из-за меня, например, началось три войны,
правда, местного значения... Дело в том, что у каждого нашего района или местной
администрации (потом ученые их назовут
по-гречески номами) есть костяк, скелет, так сказать. Этот скелет - независимая
ирригационная система. А любая система -
это такая штука, она либо развивается, либо загибается, третьего пути ей не
дано. Первая моя война началась из-за
водоотводного канала. Воду надо отводить, это знает каждый человек, имеющий
унитаз. Если ее не отводить, то почвы
засаливаются. И я прорыл со своими рабочими канал, но не успел закончить его
вовремя и отработанные солоноватые воды
из нашей системы хлынули в систему соседнего нома...
Короче, в тот год урожая никто не собирал - сначала они нас вырезали, потом
мы их мочили...
...Моя египетская протодуша, когда я подселился, чуть дуба не дала. Сами
понимаете, жить в обстановке, где нет ни
цветного телевизора, ни огнестрельного оружия, ни пирамид даже - они позже
появятся, я расскажу, как - и вдруг обо всем
этом узнать... Пришлось мне засучивать рукава и приниматься, так сказать, за
самообразование бедного Нуара... Кончилось
это тем, что он, впечатлившись, перевозбудился, поскакал к местному жрецу и
рассказал, что в него Хор "Хор (Гор) - один
из главных египетских божеств; солнечный бог." вселился и что теперь он знает
будущее вплоть до космических полетов к
Красной планете, озоновых дыр и памперсов 52-го размера. А у нас, в Египте, Хор
может вселяться только в
высокопоставленных особ, а сказки могут сочинять только особые на то жрецы, и
меня посадили. Слава Богу, не на кол.
Лет пять я просидел в подземной тюрьме Иераконполя, бывшей столице Верхнего
Египта... За эти годы Нуар смирился с
полученными из двухтысячного года знаниями и даже использовал их - как-то мы с
ним вылечили своего тюремщика от
приступа острого аппендицита стаканом самогона, который самолично выгнали в
подполье из тутовых ягод, малины и
виноградного сока. За эти успехи вашего покорного слугу, в конце концов,
назначили личным врачом одного из местных
тузов. Конечно, со временем меня непременно убили бы за оригинальную врачебную
практику, но я вошел в сговор с
влиятельным жрецом, предварительно, конечно, споив ему несколько кувшинов
шелковички (так я назвал доведенную
практически до шедевра версию фруктово-ягодного самогона).
Через несколько месяцев мой жрец спился вчистую и начал заговариваться, но
коллеги по культу нашли в этом нечто
божественное и с удовольствием слушали его, пьяного, а потом коллективно
истолковывали пьяный бред для всеобщей
пользы... То есть для прогноза даты разлива. Нила, конечно, не шелковички.
...Да, славные пьянки мы устраивали с этим жрецом... Исторические, можно
сказать без преувеличения. "Почему
исторические?" - спросите вы с ехидной улыбкой на устах. Да потому, что в
результате этих наших бесед в Египте появились
пирамиды... На второй или третьей пьянке я рассказал жрецу о переселении душ в
новые тела - мужские, женские, скотские -
о бесконечной череде жизней, о возможности, подобно мне, переживать их заново...
Но жрец был трудным и зациклился на
одном - ему не нравилась перспектива переселения его души в тело зачуханного
нубийца и тем более - нильского крокодила.
И жрец живо заинтересовался, каким таким образом одна душа в следующей жизни
может получить более
высокопоставленное тело, нежели чем душа другого человека. Но ответ услышать не
успел - пока я ворочал языком жрец
вырубился от передозировки.
Но на следующей пьянке он поставил вопрос ребром. И я изложил ему свои
фантазии. Я сказал, что, по моему мнению,
великий смысл реинкарнации в том, чтобы каждый человек имел возможность прожить
всю Жизнь от ее зарождения в
протоокеане и до конца, - если он, конечно, есть, - не только во временном плане
(то есть от звонка до звонка), но во всех ее
проявлениях - от простейшей водоросли до человека и от человека, низменного и
тупого, до человека-бога.
- Представь, дорогой, - говорил я ему, - человека, которому когда-то
откроются все его жизни - от самой сволочной до
святейшей... Это будет действительно Человек Разумный! Бог, сотворив человека,
уже на седьмом его поколении
окончательно и бесповоротно понял, что создал противное греховное животное,
чрезвычайно склонное к алкоголизму,
наркомании, анальному сексу и предательству. И, немного поразмыслив, решил
использовать реинкарнацию для его
излечения...
- Ты мне лапшу на уши не вешай! - перебил меня жрец, используя мою
терминологию. - Так, значит, моя душа может и
впрямь переселиться в собачью?
И посмотрел на меня. Так посмотрел, что я понял - от моего ответа зависит,
доберусь ли я сегодня вечером до своей
постели с теплой, приятно пахнущей благовониями супругой или немедленно буду
утоплен в священном Ниле. К сожалению
и в древнем Египте формула "Есть человек - есть проблема, нет человека - нет
проблемы" считалась исключительно верной.
И устранив меня, жрец устранил бы неприятную перспективу переселения в тело
шакала или гиены.
И я, уже совершенно нетрезвый, навел тень на плетень. Я сказал, что если
забальзамировать покойника, то душа,
оказавшись на том свете, непременно возвратится в свое привычное тело...
- А как тело на том свете окажется? - спросил жрец, глядя уже одобрительно.
Я расслабился, выпил одну за другой две кружки и рассказал ему о вложенных
мирах, межзвездном вакууме, как
материальном теле, о чудодейственных пирамидах, изобретенных в конце ХХ века в
Подмосковье, пирамидах, которые все
на свете связывают в единую сущность, одновременно ликвидируя озонные дыры, боли
в пояснице и частые смены кабинета
министров. Так как жрец старался не отставать от меня в деле опрокидывания в
себя кружек с шелковичкой, все эти
перечисленные сведения усвоились его организмом не хуже этилового спирта. И на
следующий же день он приказал своему
химику немедленно освоить бальзамирование свежих покойников, а своим строителям
- составить проект первой надгробной
пирамиды. После смерти жреца такие вредные для беззаботного народа сооружения
распространились по всему Египту...
По мере того, как мое общественное положение упрочивалось, я все чаще
вспоминал себя и друзей, которые через тысячи
лет будут ожидать невдалеке от Искандеркуля неминуемой смерти от рук сволочного
Худосокова... Честно говоря, я не
испытывал ни к себе, ни к ним острой жалости - через тысячи лет я проживу, как
минимум, сто жизней, некоторые из них
будут женскими... У меня будет, как минимум, сто супруг, двести любовниц (и
любовников) и триста детей... И, как
минимум, сто самых что ни есть настоящих смертей... Класс!
...После таких рассуждений мои мысли, как правило, становились праздными.
Однажды, к примеру, я потратил несколько
часов на обмозговывание темы "Смерть и реинкарнация".
Интересная тема, скажу я вам. Представьте, что случится, когда я в
эпохальном труде докажу человечеству, что
реинкарнация существует? То есть дембель неизбежен? Бардак начнется! Тысячи
людей, обреченных на безрадостное,
жалкое существование, начнут кончать жизнь самоубийством в надежде, что в
следующей им достанется лучшая доля! Вот
почему бог не открыл людям истину, не открыл людям великую правду о
существовании реинкарнации! А, может быть,
самоубийцам реинкарнация заказана? Может быть, надо завоевать на нее право
победой над жалкой, коту под хвост жизнью?
Да, видимо, в этом и заключается великая правда вечного существования!
Частенько, лежа на прохладном земляном полу, я с иронической улыбкой думал
о Чернове, его подруге Ольге Юдолиной
и друзьях Николае Баламутове и Борисе Бочкаренко... "Какие незрелые люди...
Разве можно так суетится, когда впереди тебя
ждут сотни новых жизней... И они придут неминуемо... И еще ведь можно отказаться
от перерождений и раствориться
навсегда в бездумном и равнодушном космосе... Но в этом есть что-то от смерти...
Смерти души... А это так неприятно...
Как правило, после таких мыслей, я не спеша поднимался с циновки,
дотягивался до кувшинчика и выпивал пару
прохладных глотков прямо из горлышка.
"Замечательно... - подумал я однажды, растянувшись после очередного
возлияния на папирусных циновках, брошенных
на прохладный земляной пол. - Главное - не раскрыть секрета перегонки... Эти
египтяне народ шустрый... Плохо, что они
вымрут... Вымрут... А души их переселятся... Интересная штука, эти
переселения... С одной стороны наследственность, а с
другой - перерождения... Я размножаюсь, растворяю через детей свои гены, то есть
свое телесное естество в море
человеческом... А вечная душа моя путешествует по самым разнообразным телам,
созданным совсем другими людьми...
Путешествует, забывая о пройденных этапах... О прошлых жизнях... Но каждое тело,
сосуд души, оставляет на ней
отпечатки...
...Что же делать с Черновым и его друзьями? Как же их спасти от этого
подлеца Худосокова? Может быть, на сланцевой
пластине передать послание потомству?"
И, уже пьяный в дугу, я нашел в углу черную сланцевую пластину (папирусная
бумага только-только изобреталась) и
начал кремниевым сколком рисовать на ней яму с сидящими в ней Черным и его
друзьями. Рисование меня увлекло и к
вечеру передо мной лежал целый комикс, изображавший поединок Черного с Бельмондо
и Баламутом в краале, футбольный
матч и послематчевую пьянку... На каждой табличке была надписи на
древнеегипетском и русском, конца XX века, языке.
После захода солнца жена принесла похлебку из полбы и жареную курицу под
виноградным соусом. Поставив все это
передо мной, спросила глазами, принести ли новую бутыль с шелковичкой. Я
приказал принести, а по дороге - вынести во
двор и выбросить в кусты терновника все мои криптографические этюды.
Несколько лет я не возвращался к теме спасения друзей. Но, однажды (мне
только-только исполнился тридцать один год)
самогон не получился как всегда отменным и мне пришлось его, отдававшего чем-то
неприличным"Жена Нуара,
недовольная вечным его пьянством, добавила в реактор ослиную лепешку.", пить
целый месяц, жаль было выливать на
помойку свое детище. Такое не выдавливаемое из себя плебейство давило на
сознание и оно рождала трудные мысли...
"И Клит, и Черный были прижимистыми, и они не вылили бы эту гадость из
жадности... - думал я, мелкими глотками
выцеживая противный самогон из четвертой по счету глиняной кружки. - Да,
небольшой я человек. Пьянь болотная...
Букашка... Был бы большим, давно придумал бы, как друзей из беды выручить..."
И целый месяц, пока не закончился противный самогон, мысли о собственной
низости мучили меня. Но с последней
кружкой в голову влилась идея. Я понял, как можно спасти друзей! Грандиозность
мысли расперла меня неимоверно. И я
немедленно принялся за дело...
На приготовления и сборы ушло десять с половиной лет. За эти годы я
научился ходить под парусом, изобрел самбо,
сталь, порох"Порох я делал из нашатыря, который привозили из Фив. Позже там
построят храм бога Амона, по имени
которого названны аммиак и аммонит.", замковые пистолеты и ружье, а также
взрывчатку и компас. В начале зимы
2995/2994 года до нашей эры, ровно через год после смерти жены, я направился на
Искандеркуль. Да, я собрался пройти
около семи с половиной тысяч километров. За три года.
2. Наоми Кемпбелл. - Вы делали это на папирусной лодке? - Кто угодно, только не
Худосоков.
В школе я имел стойкую пятерку по географии, и мог запросто рассказать
старенькой кружевной учительнице Анне
Ивановне, где располагается Новая Каледония или даже Моршанск. И, поразмыслив,
разработал маршрут Иераконполь -
Искандеркуль. От Иераконполя я решил плыть на папирусной лодке до дельты Нила,
далее на ней же пробираться вдоль
восточного побережья Средиземного моря до устья реки Оронт (Эль-Аси, ее не
пропустишь, это единственная более-менее
крупная река впадающая в море на восточном побережье), оттуда пехом на восток до
Евфрата и по нему, опять на лодке или
на плоту до Персидского залива и далее до Оманского залива. А от него - аккурат
на север до Амударьи пехом. Последний
отрезок дороги я более-менее знал - работал в этих краях в 1996 году по
контракту с одним частным иранским геологическим
институтом. Хотя эта часть пути шла по безводным пустыням, я считал ее наиболее
безопасной. "Куплю парочку ослов (на
верблюдах, как это не странно, к этому времени еще не ездили - их одомашнили
лишь тысячу лет спустя) и доскочу за годдва
до Искандера" - думал я, вспоминая свои восточно-иранские маршруты. -
Главное, что надо помнить, это то, что от
людей надо держаться подальше...
И я пытался. Я старался держаться середины Нила, и это вызывало подозрение
бывалых моряков, всегда державшихся
берегов Великой реки. Хотя война между Верхнеегипетским (белые) и
Нижнеегипетским (красные) царствами давно
кончилась в пользу белых и вся страна облачилась в объединяющие спартаковские
цвета, жители Нижнего Египта не любили
белых и не упускали случая вспороть им животы медными ножами (увы, в Египте
проистекал в те времена что ни на есть
примитивный медно-каменный век с весьма негуманистическими взглядами на свободу
совести...). И как-то днем, в
неописуемую жару, мне пришлось применить свои взрывпакеты и спалить несколько
погнавшихся за мной лодок красных.
Но не все складывалось так печально. Однажды ночью, где-то рядом с
Гермонтисом, мой ковчег нагнал папирусный плот;
с него из-под овечьих шкур раздавался мелодичный храп. Я хотел, было, уже
отогнать плот шестом, но тут из-под шкур
показалась очаровательная шоколадная ступня с розовой подошвой и детскими
пальчиками.
Я плыл уже неделю и потому мой взгляд все чаще и чаще останавливался на
женщинах, мотыжащих на берегу посевы
льна или полбы. А тут такая ступня... Я перепрыгнул на плот, раскинул шкуры и
увидел спящую обворожительную
негритянку лет двадцати. Лишь только моя тень легла на лицо девушки, она в
испуге раскрыла глаза, и я решил, что передо
мною дочь нубийки и ливийца. Папаша-ливиец выдавался голубыми глазами и кожей
цвета сливочного шоколада. Ну а
круто вьющиеся волосы и пухлые губки наверняка достались ей от любимой
мамочки... "Или наоборот, - усмехнулся я, -
папаша - нубиец..."
Надо сказать, до этой встречи я относился к чернокожим с некоторым
предубеждением: наверное, в одной из своих
жизней я был отъявленным работорговцем из штата Миссисипи или безжалостным
бразильским плантатором. Но только до
этой встречи - дело в том, что эта моя нильская находка, несомненно, была
100(пра-)бабушкой самой Наоми Кемпбелл...
Впрочем, да простят меня почитатели этой всемирно известной супермодели, если бы
вы увидели мою очаровательную
нубийку, то на очередном показе мод непременно обнаружили бы в Кемпбелл ХХ века
признаки существенной внешней
дегенерации.
Будучи поднаторевшим египтянином, я внимательно осмотрел свою находку и к
своему удовольствию не обнаружил на
ней ни малейших признаков венерических заболеваний. И сразу же хотел употребить
девушку по назначению"Вы, конечно,
осуждаете меня за это намерение. И напрасно - пять тысяч лет назад бытовала иная
мораль, нежели чем в нынешние
времена. Если бы я не попытался немедленно овладеть своей находкой, то это было
бы воспринято ею, как проявление
слабости или, хуже того - импотенции.", но был остановлен острым запахом ни разу
не мытого тела. И мне пришлось
приводить ее в порядок посредством простейших санитарно-гигиенических
мероприятий (мыло было изобретено мною
попутно с аммиачной селитры).
Я с огромным эстетическим удовольствием вымыл девушку от макушки до
прелестных пальчиков ног, вычистил зубы и
пупок, подрезал ногти, напевая при этом хорошо известную в ХХ веке песенку:
"Нашел тебя я босую, худую, безволосую и
года три в порядок приводил..." Все это время предмет моего вожделения удивленно
молчал, но когда я начал делать ей
педикюр своим остро наточенным кривым, она вдруг заплакала - девушке пришло в
голову, что я собираюсь принести ее в
жертву своему богу.
На египетском языке Наоми (так я назвал девушку) знала слов пятьдесятшестьдесят.
Этого словарного запаса нам вполне
хватило для налаживания взаимопонимания (главный грамотей Верхнего Египта
активно владел девятьюстами
пятьюдесятью тремя словами, трем последним, русским, - вы догадываетесь каким, -
научил его я). Довольно быстро мне
удалось объяснить ей, какого своего бога я собираюсь удовлетворить ее плотью.
Такой поворот событий немало возрадовал
девушку, и она выразила желание немедленно познакомится с ним (богом) поближе...
Наоми действительно оказалась дочерью ливийца, за долги проданного в
рабство в Верхний Египет. Она сбежала от
хозяина, не вынеся приставаний его жены. Я сказал, что все это чепуха, и что я
беру ее в жены со всеми вытекающими
обстоятельствами и обязательствами. Настроение у меня было замечательное - как
же, такая многообещающая находка
посреди вялотекущего Нила и вовсе даже не русалка, до самого пупка заросшая
противной чешуей. И, куражась, я затеял
свадьбу.
Фату мы сделали из куска белой льняной ткани, обручальные кольца я свернул
из листьев папируса. После того, как мы
совершили все обряды, хорошо усвоенные мною в ходе моих многочисленных посещений
российских дворцов
бракосочетания в качестве одного из основных действующих лиц, я начал стрелять в
небо из пистолетов и ружья. А потом
очутился в раю...
...Вы когда-нибудь делали это на папирусной лодке? Сомневаюсь...
Представьте - мир пустынен, в нем не живет еще и
миллиона горожан... Нет христианства, нет подкладок с крылышками, нет
телевидения, нет кабин для тайного голосования...
Есть только зеленый Нил, папирусная лодка, потрясающе естественная девушка,
знающая пятьдесят слов и над всем этим -
голубое небо, населенное странными богами...
Потом я назвал свою лодку тазоходом - каждое движение моего таза приближало
нас к цели путешествия сантиметров на
сорок...
Через пять дней после свадьбы мы были в Дельте. Неделю ловили и сушили рыбу
на одном из ее затерянных островков.
Затем простились с Великой рекой и вышли в Средиземное море... Мне было грустно
- я чувствовал, что никогда в этой
жизни не вернусь к берегам Нила... И этот невероятно живой, опьяняющий запах
цветущих египетских акаций никогда
больше не заставит мои ноздри жадно втягивать воздух...
В море было холодно. Мы не особенно спешили и шли в основном ночами, -
благо в этих широтах ночи темные и
длинные. И шли лишь при наличии попутного ветра. Хотя оживленного судоходства в
эти времена в Восточном
Средиземноморье и не было, да и берега большей частью были пустынными, мы
избегали всего живого. Времена стояли
жестокие, и парочка рабов нужна была всякому - и племенному вождю и разбойнику с
караванного пути.
Очень уж холодные ночи и дни мы проводили на берегу и, если место было
пустынным и с питьевой водой, оставались
дня на три-четыре. Не знаю, как сейчас, а тогда эти места были прекрасными...
Земля обетованная... Обращенные к морю
склоны гор покрывала вечнозеленая растительность. Желто-оранжево-белые берега...
Бирюзовое море... Однажды, где-то в
Финикии, мы поднялись с Наоими на одну из приморских гор и устроили там веселый
пикник... Все было так хорошо...
Вокруг был Эдемский сад, а мы были Адамом и Евой...
В один прекрасный вечер, где-то в середине нашего средиземноморского
путешествия, я заметил в глазах Наоми острое
желание подзалететь... И вновь сомнения охватили меня... Мне захотелось плюнуть
на предпринятое хождение к озеру
Искандеркуль, которое, может, еще и не существует - не завалило еще... Спасать
свою шкуру за пять тысяч лет отсюда... Вот
оно, мое счастье, оно под рукой, она, молочная шоколадка с голубыми глазами,
всегда смотрит на меня, как на большого
ребенка, который может шалить, может рассказывать глупости о каких-то Альбере
Камю и Платонове, но который всегда
сделает так, как она, Наоми, захочет. Но эта дикарка, едва выучившая три сотни
русских слов, не хотела меня
останавливать... Эта умница, в тысячу раз умнее меня, понимала, что меня нельзя
останавливать... Она понимала, что я
должен идти, бежать... Бежать, чтобы жить.
...Вблизи острова-крепости Тир нас чуть было не захватили в плен местные
жители. Они, на шустрых лодках из
ливанского кедра, окружили наше тихоходное папирусное суденышко. Но я забросал
их пороховыми взрывпакетами, и они
умчались прочь в свою крепость, сочинять про меня небылицы. Я не стал в них
стрелять, жалко было - в 332 году до нашей
эры мы с Баламутом-Македонским сравняем эту крепость с землей, а всех жителей в
отместку за упорство продадим в
рабство...
В устье Оронта мы бросили лодку и, нарядившись прокаженными, пошли в город
Алалах. Там за пару железных пластин
приобрели пару дамасских ослов (в те времена дамасский оазис славился не
клинковой сталью - железным веком еще и не
пахло - но крепкими и выносливыми длинноухими) и пошли по караванному пути к
городу Терка на Евфрате. Через
несколько сотен с небольшим лет этот караванный путь протянется через крупнейшие
города Среднего Востока аккурат к
Бухаре и Мараканде, но это ведь только через несколько сотен лет...
Примерно на середине пути (в часе пути до Пальмиры), у Наоми пошли
месячные, и мы решили стать на привал
пораньше. Однако не успели найти закрытого от ветра места и разжечь костер, как
напала волчья стая. К этому времени я
уже научил девушку владеть пистолетами и ружьем, и, пока она палила из них по
охамевшим животным, я шинковал их
саблей. Но волков было не менее дюжины, и последние два из нее вцепились в нас
намертво.
Мой волк, детина килограмм в пятьдесят, опрокинул меня на спину и стал
тянуться ощеренными зубами к моему горлу. Я
держал дрожащими от напряжения пальцами его за бока, но волчья пасть
придвигалась все ближе и ближе...
Знаете, что меня спасло? Посмотрев ему в глаза, я увидел... желтые глаза
Худосокова!
Вы скажете - это метафора, бред преследования или еще что-то из области
клинической шизофрении, но лично у меня
никаких сомнений, что на мне лежит и подбирается к горлу одна из поганых жизней
Ленчика, не было... Люди все
одинаковы - в большинстве своем они готовы проиграть кому угодно - незнакомцу,
пионеру, начальнику отдела, себе,
наконец, но не извечному сопернику... И я собрал последние силы и сделал то, что
Худосокова испугало - рывком бросил
голову вперед и вцепился зубами в его воняющее псиной горло. А у нас, дорожного
люда так: испугался - погиб!
Воспользовавшись замешательством противника, я успел-таки схватить выроненную
саблю за клинок и, разрезая себе
пальцы, проткнул волка насквозь. И только тогда увидел Наоми - ее грызла
волчица. Я разрубил рычащую тварь пополам...
В Пальмире мы провели около месяца - раны Наоми долго не заживали. У нее
были сильно повреждены правые плечо,
ягодица и левая лопатка. Так сильно, что местный царек не захотел ее... Наоми
сильно переживала, но после того, как я
поклялся, что не разлюблю ее, а после заживления ран сделаю ей пластическую
операцию, да так, что швов и не видно будет,
перестала кукситься и начала строить мне глазки.
В конце апреля 2994 года мы сделали тростниковую лодку и поплыли вниз по
Евфрату.
.3. Евфрат, Персидский залив, Персия. - Шоколадка интересуется модами. - Посылка
в ХХ век.
Путешествие по Евфрату оказалось на редкость спокойным. "Кто знает жизнь -
не торопится", - как-то проговорила
Наоми, с недоумением наблюдая, как я полирую ладонями весла. И в результате
такого ее отношения к скорости
передвижения мы спускались до Ура - города на самом устье Евфрата, около месяца.
К берегу мы приставали лишь накипятить воды, настрелять и нажарить дичи и
просто походить по твердой земле. От Ура
до Чохор-Бохара, конечной точки нашего морского путешествия, мы добирались
четыре луны. Проистекало оно несколько
хуже средиземноморского - летнее солнце палило нещадно. Но спешить нам было
незачем. И мы особенно не утруждались -
на морском берегу всегда можно было найти прохладную уютную пещерку и на пару
дней устроить в ней земной рай с
шашлыками и вином (винное производство не приостанавливалось у меня ни на минуту
- на корме моей лодки всегда
булькало водными затворами до дюжины узкогорлых синеньких египетских кувшинов).
В Чохор-Бохаре мы высадились в самом начале сентября. Местное племя рыбаков
хотело, было, поработить нас, но я все
предусмотрел: в самый напряженный момент Наоми показала им несколько забавных
пиротехнических фокусов, и весь
месяц, пока мы там оставались, племя молилось на нас, как близких родственников
Ану, богини неба.
Мы недолго наслаждались их обществом, нас звала дорога. Нам предстояло
пройти по самым жгучим пустыням мира
2000 километров. И начать этот сумасшедший маршрут лучше было осенью.
Вы можете подумать, что на сердце у меня лежал тяжелый груз ответственности
за жизнь своих друзей... Ничего
подобного! Я не раз говорил об этом выше. Мы с Наоми просто жили жизнь, мы
просто путешествовали... Нам надо было
дойти до Искандера где-то к концу жизни, и шли мы к нему, как некоторые мудрые
люди идут к гробовой доске - не торопясь
и с удовольствием.
Выменяв на очередной фейерверк четверых крепких ослов, мы двинули на север.
По дороге я рассказывал Наоми о своих
иранских приключениях, о захеданской фурии Фатиме, об ее прекрасной дочери
Лейле... И как мы удрали с Лейлой в Россию
и не на ослах, а на "Форде"...
Я торопился вперед, мне не терпелось показать моей любимой сливочной
шоколадке с глубокими бесконечными глазами
величественный Тафтан - недавно потухший вулкан... Кругом безнадежно унылые,
выжженные, кажется, даже оплавленные
солнцем хребты гор, разделенные широкими и плоскими безжизненными равнинами...
Лишь случайно здесь можно
наткнуться на облупленную глинобитную постройку скотовода, или черную войлочную
юрту, или стадо крохотных баранов,
сосредоточенно обгладывающих камни... И над всем этим царствует остроконечнозаснеженный
красавец Тафтан - царь,
владыка этих мест. В долинах, сбегающих с его склонов, можно встретить и юркую
речку, полную рыбой, и голубое горное
озеро, и цветущее дерево, и кишлак, полный чумазых любопытных детишек. В XX веке
мне не удалось погостить у Тафтана
вволю... Работа... Работа... Работа... Всегда была работа, которую мог сделать
только ты, а жизнь, в лучших ее красках и
радостях, проходила мимо...
Забыв обо всем на свете, мы прожили на берегу небольшого лазурного озера
целый месяц. Я пять тысяч лет мечтал об
этом. Я пять тысяч лет хотел возделывать свой сад, спать со своей женщиной и
рожать своих детей... Я не хотел, я никогда
не хотел, никому ничего доказывать, я просто хотел собирать гусениц с капусты и
рыть каналы в горячей земле, чтобы по
ним к корням моих деревьев текла чистая вода... Но всегда это кому-то мешало или
не нравилось... И я бежал дальше...
...Местные жители приняли нас хорошо, множество их я вылечил от
разнообразных болячек и болезней. Долгими
вечерами я рассказывал им о мудреце Заратустре, который будет жить когда-то
неподалеку, крепком, как камень, имаме
Хомейни, двигателях внутреннего сгорания, Куликовской битве и развале Советского
Союза... Но больше всего им
нравились пушкинская сказка о рыбаке и рыбке и некоторые стихотворения Евгения
Евтушенко... ("Она была первой, первой
стервой в архангельских кабаках..."). Пищей нам служила жареная рыба, лепешки из
полбы, козье молоко и овечий сыр... И
крепчайший кумыс, конечно.
...В Дашти-Луте, пустыне раскинувшейся на середине нашего пути, нас чуть
было не погубила песчаная буря. Несколько
дней мы, не в силах поднять головы, лежали, укрывшись с головой овечьими
шкурами. На четвертый день бури сбесился и
убежал в глубь пустыни осел, несший на себе бурдюки с водой. Но мы с Наоми
сумели дойти до предгорий и даже успели
выкопать там колодец, снабдивший нас влагой... Да, влагой - чтобы не умереть от
жажды, нам приходилось высасывать воду
из мокрого песка. Ослы не могли идти дальше, - для длительных переходов им нужен
был ячмень... И нам пришлось
зарезать двоих на мясо. Мы завялили ослятину на солнце и жили на ней целый
месяц, до февраля. В феврале пошли
обильные дожди, оставленный в живых осел отъелся на мгновенно выскочивших травах
и диких злаках и мы смогли
продолжить свое путешествие.
До предгорий Южного Тянь-Шаня мы добрались без особых осложнений к концу
июня 2992 года до нашей эры. Эти
места я знал, как пять своих пальцев - ведь я родился здесь! В середине июля мы
были на Искандер-Дарье... Узнать верховья
ее долины было, конечно, невозможно. Как я и предполагал, завал, образовавший
озеро, еще не состоялся. С большим
трудом в верхушке одной из гор я узнал будущий Кырк-Шайтан. После этого найти
наш крааль не составило ни малейшего
труда. Правда, он был далек от своего вида в XX веке: водопад был хоть куда, и
стенки, перекрывающей ущелье не было и в
помине, как не было, конечно, и штольни...
Наоми к этому времени обо мне уже все знала... Древние люди того времени
жили в странном мире. Боги их (шумерские,
к примеру) представляли собой низменные, грубые и продажные натуры, человека они
сотворили в глубочайшем подпитии
из грязи, выковырянной из-под ногтей... Потустороннее существование было тоже на
редкость хаотичным и безнадежным -
никаких тебе судей или весов, то есть никакой иллюзии посмертной
справедливости... Можно было, конечно, купить
погребальными жертвами местечко посуше, но, сами понимаете, не каждому это было
по средствам... В таком духовном
антураже мои рассказы о множестве ожидающих нас будущих жизнях воспринимались
весьма и весьма непосредственной
Наоми, как чудо... И она потихоньку приобрела личностные качества -
самоуважение, степенность, терпимость ко мне... И
еще она, эта молочная шоколадка с голубыми глазами, заревновала меня к Ольге. Я
попытался объяснить, что в XX веке она,
Наоми, станет, скорее всего, планетарно известной супермоделью, получающей
десять тысяч долларов в час, и что ей вряд ли
придет в голову мысль интересоваться любовными похождениями какого-то заштатного
авантюриста-неудачника Евгения
Чернова...
- Чернова? - переспросила Наоми (судя по ее блуждающим глазам, воображение
ее разыгрались вовсю) и звонко
рассмеялась... - Шумеров евреи звали черноголовыми... А какие платья я буду
носить в XX веке? Расскажи...
Весь последующий месяц я описывал ей платья от лучших кутюрье Европы и
Америки...
Построив хижину у водопада (не спать же под открытым небом), я занялся
сооружением тайника в месте, которое, как
знал, сохранится неизменным вплоть до нашего заключения в злосчастном краале...
Поместив в тайник посылочку в XX век,
я старательно замаскировал его. Потом мы с Наоми ушли в Мараканду рожать: моя
шоколадка с голубыми глазами была на
пятом месяце...
4. Не в своей шкуре. - Бельмондо - рогоносец. - Неоднозначная идея. - Легенда о
дьяволе.
Бельмондо стоял на скалистом водоразделе и смотрел вниз на серые горные
цепи и зеленые долины. Настроение у него
было хуже некуда: утром не удалось толком позавтракать, да и Нинка куда-то
пропала. "Козел я вонючий, самый настоящий
козел... - подумал Бельмондо, чуть не заплакав. - Поделом мне. Сидел бы себе на
мякеньком диванчике промеж Вероники и
Дианы Львовны"...
И мысли Бориса унеслись в его уютную квартирку на Арбате. Он увидел себя
сидящим на своем любимом плюшевом
диванчике с кружкой немецкого пива в руках. Справа от него, у передвижного
столика сидит Диана Львовна в цветастом
халатике и алыми наманикюренными коготками чистит для зятя великолепного леща.
Она знает, что Борис больше всего
любит подернутую жирком брюшину и что подавать ее зятю надо на ребрышках и
ребрышек в каждом кусочке не должно
быть больше двух... Слева, стараясь его касаться, сидит Вероника и смотрит
"Диалоги о животных" кролика-Затевахина. Ее
белое теплое тело приятно пахнет будущими удовольствиями...
На этом месте Борис помотал головой, чтобы вытрясти из нее воспоминания.
"Не надо себя мучить, - выдохнул он, решив
стать мудрым. - Не все еще потеряно, я еще, может быть, вернусь на свой диванчик
и тогда никакая сила в мире не сможет
меня с него стащить".
Постояв еще немного, Бельмондо пошел к ручью напиться. С каждым шагом
настроение его ухудшалось все больше и
больше. А когда он увидел свое отражение в спокойной заводи, оно и вовсе
испортилось. Он стоял и брезгливо рассматривал
себя - бороду, противный нос, тупые, наверняка красные глаза, и эти рога.
Острые, ребристые...
Да, Бельмондо был козлом. По крайней мере, в этой своей жизней. Когда душа
Бельмондо-человека восполнила таковую
Бельмондо-козла, последний в отчаянии бросился в ближайшую пропасть вниз
головой. Но рога спружинили, и Борис
остался жив и даже здоров. Придя в себя, он увидел голубое небо, обрамленное
зазубренными скалами и пасшуюся
невдалеке подругу Нинку.
"Повезет в жизни - станешь счастливым, не повезет - станешь козлом", -
помотав бородой, подумал Борис, поднялся на
ноги и присоединился к Нинке.
Попасшись с ней минут пятнадцать, он вдруг открыл для себя, что если ни о
чем не думать, то жизнь начинает казаться
если не прекрасной, то вполне удобоваримой штукой.
"А вообще-то неплохо быть козлом... - подумал Борька, наевшись. - Травы
вдоволь, барс Котька вчера поужинал этим
трухлявым вонючим Кокой и два дня теперь станет безвылазно валятся в своей
берлоге. Ходи себе, пасись, природой
любуйся. А если скучно станет, можно сходить к кишлаку, выманить из него
охотников и погонять их по горам... Скоро
Нинка с подружками потечет - опять удовольствие... Зимой, правда трудновато
будет, голодно, так это ведь месяц-другой...
Да и без лишений жизни толковой не бывает, глохнет-плохнет она без лишений... А
эти гаврики в краале... Надо будет
подумать, как их оттуда вытащить".
Вечером, устроившись в своей спальной яме, Борька задумался, как помочь
товарищам и лично себе в ипостаси
Бочкаренко. По счастливой случайности, а может быть, по воле провидения, его
стадо обитало в непосредственной близости
от ущелья, в котором их заточит Худосоков через полста с лишним лет. Из обрывка
газеты "Коммунист Таджикистана",
принесенного ветром из ближайшего кишлака, он знал, что на дворе стоит май 1941го
года. Узнав текущую дату, Борька
огорчился: Борис Иванович Бочкаренко родится в 1951 году, значит ему, козлу,
осталось жить что-то около десяти лет. Но
для козла десять лет - это очень много, и он понемногу успокоился.
"Так, значит, до событий в краале осталось 58 лет... - думал Борька,
наслаждаясь воздухом, совершенно лишенном
опасных запахов. - Это примерно пять козлиных поколений... Что же я могу
сделать?..
Борька пытался продолжить мышление, но ничего не получалось - какой-то
компонент воздуха не давал ему
сосредоточиться... Он принюхался и понял, в чем дело - запах доносился из
соседней ямы, в которой отдыхала Нинка.
"Потечет не сегодня-завтра! - встрепенулся он. И, загоревшись страстью,
вскочил, подошел к подруге и долго обнюхивал
ее зад. "Да, точно... - наконец констатировал он. - Нинка всегда начинает
первой".
Лишь только он подумал это, Нинка заворочалась, подняла голову и всем своим
дала понять супругу, что поздно, она
устала за день и хочет отдохнуть.
Борька не стал ее злить и пошел на всякий случай понюхать других своих жен.
Их у него было шесть - козел он был
знаменитый на всю округу. Но все они, как он и предполагал, любовью не пахли, и
он вернулся к себе в яму и попытался
думать о спасении своих товарищей и себя-человека.
Опять ничего не получилось. Мысли перескакивали на другое. Он представлял,
как будет ухаживать за женами, как они
будут кокетливо ломаться, нарочито протестовать и бодаться. "Козы знают, как
меня раскочегарить... А Нинка, та и вовсе
профессор в прелюдии... Люблю ее... С уважением баба...".
И Борька заснул. И во сне видел, как он спит со своей Нинкой, красивой, с
очаровательно выпученными глазками,
длинными ресницами и шелковистой, приятно пахнущей шерстью... Она, раздвинув
задние ноги во фривольных розовых
чулочках на подтяжках, стояла на широкой двуспальной кровати... Разгоряченная,
страстная, с призывно позвякивающим
золотым колокольчиком на кружевной розовой ленте... А он... Весь энергия, напор,
глаза вот-вот вылезут...
К мыслям о спасении товарищей и самого себя козел Борька смог вернуться
только через месяц. К этому времени все
козы были прочно надуты, долг перед козлиным племенем был выполнен на 150 %
(досталось и козочкам соседних стад) и
можно было подумать о деле. Глядя на своих философски настроенных жен, Борька
нашел выход: "Надо приучить молодых
козлов к тому, чтобы они во веки веков все живое спихивали вниз, в крааль! И
тогда Худосокову не поздоровится!"
И со следующего дня Борька вплотную занялся подрастающим поколением. Он
привел молодых козлов к краалю и стал
учить их сбрасывать вниз лежащие у края обрыва камни. Сметливая молодежь быстро
поняла, что хочет от нее вожак, и с
удовольствием принялась за дело. Когда с камнями было покончено, Борис повелел
козлам устраивать у обрыва парные
схватки, причем каждая из них должна была непременно завершаться падением вниз
одного из соперников. Хотя риск
превратиться после неудачного падения в мешок костей был достаточно велик, такие
схватки понравились бородатым. Через
несколько лет схватки из парных превратились в групповые, а потом и вовсе в игру
без правил, единственным императивом
которой было сбросить ближнего в пропасть.
Время шло, и Борис состарился... Приближался 1951 год. Жен у него по
понятным причинам уже не было, зато было
много свободного времени, которое он проводил на скалах, окружающих крааль.
Частенько его рассуждения об
предстоявших и прошедших жизнях заканчивались мыслью: "Нет, все-таки козлом быть
лучше... Была бы моя воля..."
Да, Борьке не хотелось становиться человеком. Простая здоровая козлиная
жизнь нравилась ему. Все в ней было просто,
все по конституции... "Если ты силен и умен, то неминуемо станешь вожаком, -
думал козел, вспоминая свою молодость, -
если середняк - получишь все, что середняку полагается... А хилых подберет барс
Котька. А в людском обществе плохо -
наверху одни середняки, обманщики и больные... И именно они распределяют и
пастбища и самок..."
...За последнее время многое изменилось. Лишь немногие козлы приходили к
краалю, чтобы проводить победно
сверкающими глазами улетающего в пропасть соперника. Но зато приходить стали
издалека, за многие десятки километров.
И приходили сильные, уверенные, задиристые. Их безжалостные схватки продолжались
многие часы, и Борис равнодушно
наблюдал за ними сквозь прикрытые веки... Иногда он вспоминал прошедшие годы...
Он вспоминал, как несколько лет назад
к водопаду пришли геологи, нашли ртуть и заложили для ее изучения короткую
штольню...
Так в этих краях появились люди... Они пришли с ружьями и принялись
выбивать вокруг все живое. За полгода поголовье
козлов в округе сократилось вчетверо, и многие вожаки увели свои поредевшие
стада к дальним хребтам. Борис понимал, что
надо продолжить начатое предприятие по спасению будущих товарищей, но не мог
заставить себя учить козлов сбрасывать
людей в пропасть.
Но трагический случай ему помог. Однажды Борис потерял в скалах Нинку и
несколько часов искал ее повсюду... И когда
он уже направился к водопою, - больше искать было негде, - в стороне крааля
раздался выстрел, потом другой. Борис сразу
же понял, что эти две пули окончили свой полет в теле его любимой супруги и,
обезумев, вихрем поскакал к ней. Выскочив
из-за скалы, увидел бородатого геолога, освежевывавшего Нинку на краю обрыва...
Этот геолог был первым человеком, улетевшим в пропасть. Несколько молодых
козлов видели издали, как Борька
расправился с двуногим, и приняли его поступок, как руководство к действию...
Таинственная гибель старшего геолога поисковой партии (проходчики видели,
как бородатый шайтан столкнул его в
пропасть) вызвала отток рабочих со штольни и, как следствие - ликвидацию
геологоразведочных работ в ущелье. Со
временем это происшествие привело к появлению в окрестных кишлаках
многочисленных легенд о поселившемся в штольне
злом духе, шайтане (если вспомнить о рассыпанных там повсюду костях, факт
возникновения таких легенд никому не
покажется странным). Через некоторое время еще кто-то упал с тамошних скал,
затем под водопадом случайно был найден
труп сбежавшего из тюрьмы дезертира, а полгода спустя после этой находки начали
случаться и вовсе странные вещи -
некоторые жители местных кишлаков, побывав в штольне, напрочь теряли разум. Нет,
они не начинали дебоширить или
дурачиться, они просто превращались в растительных людей, то есть людей с полным
отсутствием любых проявлений
сознательной деятельности.
Народная молва связала такие исчезновения душ с отравлением шайтан-чочом,
то есть волосами дьявола: один из
подпасков видел, как его дядя-чабан перед утратой души нашел их прядь у водопада
и, прельстившись приятным запахом,
простодушно использовал их как приправу к опостылевшей жареной баранине (эта
догадка, как мы узнаем позже, была
верной - волосы, потребленные внутрь в чистом виде, безвозвратно отправляли душу
в запечатленное прошлое)...
Так, факт за фактом, легенда о подземном дьяволе превратилась в объективную
реальность. Начался отток населения из
близлежащих кишлаков и, в конце концов, местный мулла решил раз и навсегда
покончить со злым духом. Он всеми
правдами и неправдами собрал отряд крестьян и мужественно пробрался с ним к
ущелью. Изгнав из него дьявола
предписанными Кораном методами, мулла приказал своим людям перегородить ущелье
прочной каменной стенкой.
...Через неделю после сооружения стены Борька умирал на своем
наблюдательном посту над краалем. Когда до смерти
осталось несколько секунд, он заставил себя приковылять к обрыву, к тому самому
месту, где умерла Нинка. Постояв
немного на нем, бросился вниз. Последняя мысль заставила его улыбнуться:
"А я ведь никогда не пожалею, что был козлом..."
5. Рожать спасителя? - Окучивание по-нашему. - Эрекция возможна? - Житник
получает свое.
Мы поднималась в горы после недельного отгула. Вахтовка ревела и тряслась
на сплошных ухабах. Проходчики уже были
в кондиции и не стеснялись в выражениях. Старший по машине Чернов не обратил бы
на них внимания, если бы в салоне не
было нового маркшейдера Лидии Сидневой. Она ему понравилась - где-то под
двадцать пять - двадцать семь, короткая
стрижка под мальчика, ковбойка, джинсы, чистенькая, спокойная, на правильном
умном лице снисходительная усмешка. И
он наехал на матершинников весьма свирепо. И те, потупив недобро засверкавшие
глаза, успокоились - никто не хотел
связываться со старшим геологом Кумархской геологоразведочной партии, который
запросто может двинуть в зубы, а в
конце месяца при закрытии нарядов не приписать пару-тройку, а то и больше метров
проходки. Потом над ним смеялась вся
партия. Оказалось, что Лидка в области табуированных выражений русского языка
может дать сто очков вперед и Чернову, и
даже самому Мишке Мясогутову, тишайшему дизелисту и радисту базового лагеря,
который в течение двадцати двух лет
изучал эти самые выражения на нарах одиннадцати зон (не всегда природных) в
самых различных уголках
многонационального Советского Союза.
Еще оказалось, что Лидка Сиднева, если не алкоголичка, то запойная пьяница
и умнейший человек - не было ни одной
логической задачи, загадки или преферансного расклада, которые бы она не
раскусила в течение нескольких секунд. И еще
она спала только с серьезными людьми за пятьдесят и не потому, что у них,
преимущественно начальников и уважаемых
шоферов, водились денежки, а так, из-за душевного своего устремления.
Все эти свои достоинства и устремления Лида Сиднева приобрела в одном из
показательных советских детских домов.
Иногда она довольно равнодушно рассказывала о своих "университетах". За
малейшую провинность старший седовласый
воспитатель Венцепилов заставлял девочек и Лиду, естественно, раздеваться донага
и ставил их на полчаса перед строем
хихикающих мальчиков и юношей. А когда Лиде исполнилось одиннадцать лет,
предложил ей сожительство. Лида с
благодарностью согласилась - еще в десять лет ее изнасиловали трое из этих самых
хихикающих мальчишек и продолжали
насиловать при каждом удобном и неудобном случае. А воспитатель был джентльменом
- он защищал, подкармливал, не
обижал и старался не искалечить. И, может быть, с тех пор Лида предпочитала
спать со степенными мужчинами.
Один из них, директор золотодобывающей артели, человек с понятием, прилетал
к ней раз в месяц-два с полными
чемоданами денег. И тогда Лида поила марочным коньяком своего непосредственного
начальника Чернова, и он отпускал ее
в недельный загул. Другой любовник был начальником Кумархской геологоразведочной
партии, но скоро умер, и Сиднева
безошибочно заменила его шофером ЗИЛа-131-го Евгением Ивановичем Мирным.
Последний был весьма представительным
и серьезным человеком. Отсидев десяток лет за дезертирство (семнадцатилетним
пареньком напоролся на Манштейна,
повернувшего к Сталинграду, и побежал домой), он стал зажиточным шофером ЮжноТаджикской
ГРЭ (на рудостойку,
горбыль и доски в горных кишлаках всегда находился покупатель). Таким
зажиточным, что после нескольких недель
беспорядочных связей с Лидкой подарил ей большой плановый дом на недальней
окраине города Душанбе.
Сиднева сдружилась с Черновым. Нет, они не спали - Чернов в это время
всецело принадлежал своей первой жене и
коллеге Ксении. Чернову нравились ум и исполнительность Лидии, ей - его довольно
быстрая отходчивость и не
бюрократичность.
Вот так вот повезло Ольгиной душеньке... Она восполнила Лидину душу поздним
осенним вечером, когда последняя шла
пьяная домой после банкета-междусобойчика в городской камералке.
Это был первый банкет после завершения полевых работ и закрытия основных
этапов и посвящен он был получению
премии. Получили неожиданно много - по 500-800 рублей, плюс зарплата и,
естественно, решили отметить. Послали гонца
на Зеленый базар; он принес зелени, корейских закусок и фруктов. Другой гонец
сгонял в ближайший магазин за иваси,
колбасным сыром и рыбными консервами в масле, третий - в спецмагазин за водкой,
десертными и сухими винами и
шампанским (чего-чего, а этого добра, причем качественного, тогда было
достаточно), четвертый - в кондитерскую за
тортами (до них, впрочем, дело доходило редко).
На банкете было хорошо, и после танцев Лидка наелась. Юрка Житник хотел
было ее проводить с намеком на
вознаграждение определенным способом, но она послала его подальше и, стараясь
придать шагу твердость, пошла на
Красных партизан ловить такси. До самого ее дома такси проехать не смогло -
улицу перерыли - и Лиде пришлось
пробираться через строительную площадку, где она и упала в котлован.
Строительные рабочие нашли ее только утром. Они отвезли сладко спящую Лиду
в ближайшую больницу. Ей повезло - у
нее были обнаружены лишь незначительное сотрясение мозга и перелом носа. И
достаточно времени, чтобы обдумать новое
свое состояние. А подумать было о чем.
"Во-первых, ясно, что жизнь в этом теле заканчивается - до рождения Ольги
остается что-то около шести лет... - думала
Сиднева, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло... - Во-вторых, надо послать
кого-то за портвешком..."
- Надо рожать... - рассердилась Ольга вслух.
- Ты что, девушка? С ума сошла? - ответила Лида. - Мне рожать??? Да я опять
в какую-нибудь яму попаду или менты в
вытрезвителе беременную затрахают...
- Последствия сотрясения... - сочувственно качая головой вздохнула
возившаяся с тряпкой уборщица. - Бедняжка... Надо
же, сама с собой разговаривает...
И вышла в коридор посплетничать о необычной пациентке с дежурной
медсестрой.
- Нет! Будем рожать, - безапелляционно продолжила разговор Ольга. - А пить
ты бросишь!
- Я брошу!!? - хохотнула Лида.
- Мы с тобой. И рожать не бойся, это просто... Мне приходилось, я знаю...
- А я и не боюсь...
- А от кого? От Черного?
- Исключено, дохлый номер, - вздохнула Сиднева, внимательно посмотрев на
свой скособоченный нос в зеркальце. - Он
Ксюху свою ненаглядную любит. И, мне очень здорово кажется, что кроме нее у него
баб не было. Мальчик, короче...
- Жаль... А есть кто-нибудь на примете?
- Как тебе сказать... Мои кавалеры из долгожителей вряд ли подойдут... У
них вместо спермы либо этиловый спирт, либо
моча жиденькая... А молодых Житник ко мне не подпускает...
- А что так? - заинтересовалась Ольга.
- Трахнуть меня хочет...
- А ты на рога встала...
- Да. Первый раз, когда мы с ним одни остались, полез в наглую, и я сдуру
сказала, что скорее сдохну, чем с ним лягу.
- А теперь блюдешь свое слово?
- Это нетрудно, - усмехнулась Лида Сиднева.
- А какой он из себя? Не противный?
- Да нет, не противный. Среднего роста, плотный с жирком, по натуре - жлоб,
даром ничего не сделает...
- Черный мне как-то рассказывал о нем. Умрет он через двадцать два года.
Интересно умрет...
- Как это?
- Таджикская рулетка... Они с одним парнем одновременно сунут руки в рюкзак
с гюрзой...
- Житник сунет руку в рюкзак с гюрзой? - удивилась Лида. - Никогда не
поверю...
- Заставят его... Да ты чего спрашиваешь? Моя память - это твоя память. Ты
просто попытайся вспомнить...
- Да ты сама спрашиваешь! - перебила ее Лида. - Мы же - бабы, поговорить
любим... Тем более сотрясение мозга у нас.
Вошел доктор и, внимательно посмотрев Сидневой в глаза, сказал:
- Мне говорили, разговариваешь ты сама с собой?
- Ага, разговариваю... - невозмутимо ответила Лида. - Роль, понимаете ли,
разучиваю В драмкружке я травести.
- Ну разучивай, разучивай... Хотя пошли, посмотрим, что с носиком твоим
сделать можно...
После правки носа резиновым молотком (заговорил, гад, зубы и вдарил со
всего маха) Лида несколько часов приходила в
себя. Вечером пришел Чернов с шоколадкой и сказал, что надо срочно
выздоравливать - послезавтра будет вертолет и надо
лететь на Кумарх с начальником маркшейдерского отдела Савватеичем.
- Он поднял шум на всю экспедицию, что на кумархских штольнях резко завышен
уклон, а потом поехал в Управление
геологии и там кричал в кабинете главного инженера, что удивляется, как до сих
пор ни один состав в отвал не улетел. И
после этого начальник экспедиции посылает на Кумарх комиссию с двумя ящиками
водки и приказом уломать Савватеича.
"Обратного рейса, - сказал, - не будет, пока он не подпишет бумагу, что
существующие уклоны не опасны "Штольни
проходят с небольшим уклоном в сторону устья, чтобы рудничные воды вытекали
самотеком. Под уклон также легче
откатывать груженые вагонетки. При завышенных уклонах составы могут набрать
большую скорость и стать
неуправляемыми."".
- Ну-ну... Савватеич опять в непреклонного строителя коммунизма играет...
- Ничего он не играет. Надо, говорит, уклоны сделать нормальными и все
тут...
- То есть проходить все штольни заново... А это нам не надо, да?
- Сечешь масть, маркшейдер. Это и не надо и просто невозможно. Так что даю
тебе тридцать шесть часов на
выздоровление и вперед и прямо, как говорят проходчики. Да поговори с этим
дуриком, уговори как-нибудь. Он ведь может
в Госгортехнадзор позвонить. Начнутся разборки - отчет в срок не сдадим, премию
не получим...
- И я в яму не упаду... - печально улыбнулась Сиднева.
Узнав, что Лида летит на законсервированный на зиму Кумарх, Житник пошел к
Чернову.
- Слушай, начальник! Полечу-ка я с ними. По седьмой рассечке пятой штольни
анализы хорошие пришли, но пробы из
руды не вышли - надо добрать, - сказал он, прищурив глаза и самодовольно
улыбаясь (как же, такое славное объяснение
придумал!).
- Да ладно тебе придумывать... Пробы тебе по фигу, это и козе понятно. С
Лидкой, что ли, полететь хочешь?
- Нет, начальник, неправда твоя... Подсчета запасов ради Кумарха алчу,
клянусь всеми сурками Тагобикуль-Кумархского
рудного поля!
- Ну, ладно, лети. Только на пятую штольню не ходи - лавина сдует, потом
мотайся из-за тебя по прокурорам. И привези
из камералки тубус со старыми планами опробования горизонта 3300.
- Пузырь шампанского с меня не заржавеет! - обрадовался Житник, но Черный
уже его не слушал: он грыз карандаш и,
растворясь без остатка в разрезах и погоризонтных планах, думал, что делать с
этой дурацкой 3-ей штольней - проб богатых
накоцали много, но в рудное тело объединяться они никак не хотят...
Четыре часа Сиднева ходила с рейкой по первой штольне. Савватеич не доверил
ей нивелира и правильно сделал - у Лиды
получилось бы ровно полградуса. Остальные члены комиссии с ними в штольню не
полезли - все и без того знали, что
местами уклон завышен раза в три. Вместо этого они сели пить и думать, что
делать с этим Савватеичем.
- Это Черствов, начальник Отдела кадров виноват... - вздохнул главный
инженер по технике безопасности Владимир
Аржаков, доставая из видавшего виды портфеля свертки и банки с домашними
закусками.
- Не понял? - выкатив свои белесо-голубые глаза навстречу собеседнику,
икнул начальник разведочного участка Владимир
Поле-Куликовский, сто пятидесяти килограммовый и очень индифферентный по натуре
человек.
- Надо было ему в милицию позвонить, в которой Савватеич до нас работал...
Узнал бы тогда, что его оттуда за
излишнюю принципиальность выдавили... - от возмущения Аржаков чуть было не
пролил водку мимо стакана (технари
водку пили из обычных 250-ти граммовых граненых стаканов, в отличие от геологов,
которые предпочитали 430-граммовые
эмалированные кружки).
- Маркшейдер, а в милиции работал... - хохотнул Владимир Абрамчук, горный
мастер. Его взяли обобрать заколы в
штольне и вообще, проследить, чтобы маркшейдеров не завалило"Закол - часть
кровли или стенки горной выработки,
подсеченная открытой трещиной. Законсервированные выработки с отключенной
принудительной вентиляцией быстро
сыреют и становятся опасными.". Но Абрамчук любил начальство и не смог его
оставить.
- Партия направила... - поморщился Аржаков. - Сидневу надо ему подпустить,
за ночь она его обработает.
- Так он же ее непосредственный начальник? - удивленно выпучил глаза ПолеКуликовский.
- Неужели он ее своим
"теодолитом" еще не промерил?
- Ты чего? Невменяемый? Я же сказал, что принципиальный он. Коммунист!
- Это - диагноз, - икнул Поле-Куликовский. - А Сиднева согласится?
- Нальем - согласится. Только вот этот хрен моржовый Житник... Он, помоему,
на нее неровно дышит...
- А на хер ты его взял? - удивился Аржаков.
- Сказал, что Чернов его посылает за тубусом каким-то... С очень нужными
картами, - сказал Поле-Куликовский, доставая
следующую бутылку из лежащего под столом рюкзака.
- Послал бы их на ... подальше. Ну, эти геологи! Вечно под ногами
путаются...
Савватеич с Сидневой, замученные, залепленные рудничной грязью, явились в
Белый дом в восьмом часу вечера. Войдя в
комнату, Лида забегала глазами по столу и, увидев одну лишь основательно початую
бутылку, расстроилась. Но ПолеКуликовский,
показав ладонью "Счас будет!" немедленно погрузился под стол и тут
же вынырнул с двумя бутылками
"Пшеничной".
Ольга, решив, что после такого тяжелого дня сто граммов никому не повредят,
возражать не стала. И напрасно - Сиднева
выела сразу двести. Этой дозы, вкупе, конечно, с последующими тремя, хватило,
чтобы не толерантная к алкоголю Ольгина
компонента отключилась и не вякала до самого утра.
Житника за стол не пригласили - техническое начальство всегда пило с
геологами врозь (менталитет не тот, болтают
много и не о том, да и просто не уважают). Он явился сам и встал в дверях, но
никто на него и не посмотрел. Савватеич
сконфузился, порыскал глазами по комнате и, приметив свободный стул, предложил
Житнику взять его и присесть рядом с
собой. Житник подошел к стулу, переместил с него на кровать офицерскую полевую
сумку Аржакова и ватник Сидневой и
ледоколом втиснулся в щель между Поле-Куликовским и Савватеичем.
- Ты расскажи лучше как баня у тебя сгорела, - по-прежнему не обращая
внимания на Житника, попросил ПолеКуликовского
Аржаков. - Все по-разному рассказывают...
- Он до утра рассказывать будет, давайте лучше я! - загорелась уже горящая
изнутри Сиднева.
И, жестикулируя и играя лицом, начала рассказывать:
- Идет как-то Поле-Куликовский по базовому лагерю поздним вечером и видит,
что баня загорается. Пошел он в нижнюю
землянку к проходчикам и говорит тихим голосом: "Ребята... баня горит..." А
проходчики, естественно, в тысячу режутся в
состоянии сильного душевного волнения и на такой малохольный призыв - ноль
внимания. Постоял, постоял ПолеКуликовсий
рядом с ними, выглянул, увидел, что баня уже вовсю полыхает, и опять
говорит проходчикам: "Ребята... баня
горит..." А те отвечают: "Ты что, начальник, стоишь? Садись, давай! Наливай,
вон, чаю". И опять за тысячу. ПолеКуликовкий
сел на предложенное место и говорит: "Ребята, баня горит..." А
проходчики торгуются: 80, 100, 140, 160... И тут
дверь землянки срывает с петель - это главный механик Генка Кабалин заорал на
улице: "... ... вашу ... бога ... душу ... мать
... ... горит!!!" Проходчики тут же побросали карты, выскочили и быстро
потушили, то, что к тому времени еще не сгорело...
- Да, командного голоса тебе не хватает... - отсмеявшись, сказал с
укоризной Аржаков Поле-Куликовскому.- Имей в виду,
Мазитов об этом знает...
- На участке 351,5 - 472,8м уклон штольни достигает одного градуса сорока
пяти минут... - встрял Савватеич, покашляв.
Он был несколько придавлен показным равнодушием членов комиссии к результатам
его сегодняшней деятельности.
- В самом деле? - просиял, дурачась, Аржаков. - Что ж, придется снимать
рельсы и задирать почву выработки...
И зашептал что-то на ухо сидевшей рядом Сидневой. Та, кусая розовощекое
яблоко, покивала. Житник, что-то
заподозрив, всем своим сознанием устремился в их сторону, потерял бдительность и
механически выпил появившийся
откуда-то справа брызжущий полнотой жизни стакан водки.
- В восточном штреке уклоны тоже завышены, - продолжил Савватеич.
- Да ладно тебе, заладил - уклоны, уклоны. - На, лучше поешь курочки
жареной...
Савватеич начал есть. Житника завалило - стакан водки всегда валил его на
бок, а он выпил уже два. Сиднева курила,
внимательно разглядывая Савватеича. Володя Абрамчук, чуть склонив голову на бок,
смотрел в ночное окошко и думал о
жене и двух своих мальчиках, дожидающихся его в четырехметровой барачной
комнате. Поле-Куликовский, откинувшись на
спинку стула и раскинув в стороны вытянутые ноги в туристических ботинках 47-го
размера, флегматично подозревал, что
вряд ли ему удастся удержаться в начальниках разведочного участка до своего
первого трупа "Начальники разведочных
участков обычно оставались на своих должностях до первого обвала или аварии со
смертельным исходом." и придется
соглашаться на горного мастера или опять устраиваться в своем домоуправлении на
должность второго заместителя главного
инженера. А Аржаков смотрел на часы - он договорился с дизелистом, что ровно в
10-30 тот вырубит свет по техническим
причинам...
Когда свет погас, Аржаков зажег керосиновую лампу и налил по стакану на
посошок. Выпив, члены комиссии подхватили
Житника и, пожелав спокойной ночи Савватеичу и Сидневой, ушли спать в комнату
заведующей складом Нины Суслановны
(завскладом в силу своего высокого положения проводила полевой сезон в сухом и
хорошо отделанном Белом доме, а не как
геологи и работяги в землянках разной, в зависимости от положения, степени
сырости и гнилости).
Оставшись наедине с миловидной женщиной, Савватеич не знал, что делать.
Лида же, не обращая на него внимания,
расстелила на одной из кроватей спальный мешок, вложила в него вкладыш, не спеша
переоделась в беленькую ночную
рубашку с маленькими голубенькими цветочками и пошла в "предбанник" чистить
зубы.
Когда Сиднева вернулась, Савватеич уже лежал в своей постели. Лида села к
оставшемуся неубранным столу, порылась в
отощавшем рюкзаке Поле-Куликовского, нашла там бутылку "Жигулевского",
обрадовалась и, открыв ее о край стола,
принялась попивать прямо из горлышка. Вообще-то Сиднева давно была на автопилоте
и все, что она хотела, так это лечь к
Савватеичу и с клубящихся облаков опьянения насладится любимым своим десертом,
то есть обычной для мужиков шестого
десятка неуверенностью: "Получится? Не получится? Встанет? Не встанет?". Ей с
детских лет нравились лежать рядом с
мужчинами, которые не могут или боятся, что не кончат, что член опадет в самый
неподходящий момент. Хотя Венцепилов и
бил ее, если у него не получалось, но боль от побоев никогда не покрывала этого
удовольствия, наоборот, она, контрастируя,
увеличивала его...
...В общем, Сиднева была на автопилоте, а автопилот предписывал ей говорить
о деле.
- Слушай, ты, верный ле.. лелинец, - начала она откровенничать, оставив на
потом немного пива на донышке бутылки. -
Знаешь чего в экспедиции о тебе говорят?..
- Пусть говорят, - пробурчал Савватеич из-под одеяла.
- Так вот, люди говорят, что ты это затеял, чтобы стать главным диспетчером
экспедиции...
Савватеич дернулся, но продолжал молчать.
- И, похоже, ты на правильном пути... Но люди сомневаются: может ты и в
самом деле коммунист? Назначат тебя, а ты за
старое?
Савватеич продолжал молчать и после того, как Лида, допив пиво, легла к
нему под одеяло. И даже не отодвинулся. Это
неприятно удивило Сидневу: Неужели не будет десерта?
Она приподнялась на локте и внимательно посмотрела главному маркшейдеру в
глаза. "Нет, мой!" - удовлетворилась она
страхом, вовсю распиравшем глазные яблоки пятидесяти пятилетнего мужчины. И
прижалась к нему упругой, не кормившей
еще грудью...
Когда Савватеич, наконец, поверил, что эрекция вполне возможна, и, может
быть, даже неизбежна, в дверь мощно
забарабанили. А когда Савватеич увидел все происходящее глазами начальника
экспедиции и (о боже!) Управления,
щеколда оторвалась, и в комнату ворвался свирепый на вид Житник. По его глазам
Лида поняла, что Аржаков шептал на ухо
и ему, и что спектакль по охмурению главного маркшейдера продолжается. И, взяв с
тумбочки голубенькую пачку "Ту-134",
перевалилась к стене через оцепеневшего от страха Савватеича и, не обращая более
ни на кого внимания, закурила.
"Житник - самец... - думала она, выпуская колечки дыма к заплесневевшему
фанерному потолку. - Воткнет сразу и раз
пять. Утром вся в синяках буду". И, проводив глазами уходившего из комнаты
Савватеича, вспомнила одноклассников,
насиловавших ее на холодном деревянном полу физкультурного зала. "Маты ведь
мягкие были... А они - на полу...
Мальчишки..."
Житник молотил всю ночь. Иногда Лида, отвернувшись, курила, иногда просто
смотрела в потолок. Между третьим и
четвертым разом она вырвалась к столу, выпила один за другим два неполных
стакана водки и, кое-как добравшись до
кровати, рухнула замертво.
Утром, основательно похмелившись, Аржаков радировал начальнику экспедиции
Мазитову о полной и безоговорочной
капитуляции Савватеича и просил кинуть в вертолет немного водки. Лида валялась в
постели, Житник, что-то точил на
токарном станке, Абрамчук чистил снег, за ночь нападавший на вертолетную
площадку, Поле-Куликовский говорил
поднявшимся из кишлака таджикам, что если они будут красть солярку такими
темпами, то весной он их на работу не
возьмет...
Через месяц Сиднева узнала, что беременна, и уволилась - не хотела, чтобы
Житник знал, что ребенок от него. Работать
никуда не пошла - тех денег, которые давал Мирный, на жизнь хватало. Пить она
бросила, вернее, начала пить, как Ольга.
Мальчик, названный Кириллом, родился в начале осени, слабенький, но его
выходили. Когда ему исполнилось шесть лет,
Лида скоропостижно умерла от печеночной болезни. Через месяц после ее смерти
Кирилла определили в детский дом.
6. Кто мой папа, чей я сын? - Он еще не решил... - Как это было. - Первая
зачистка.
Очнувшись, я несколько минут потягивался, затем растолкал спящих друзей.
Придя в себя, они не сразу поняли, где
находятся. Но серые скалы, обступившие крааль, освежили их память. Я внимательно
оглядел заспанные лица товарищей и
увидел, что Баламут с Софией как-то по особенному льнут друг к другу. "Видимо,
вместе путешествовали, - подумал я, - и
более других своим путешествием потрясены..."
- Странные вы какие-то, - сказал я им, не понимая, что изменилось в их
лицах. - Вы что елею объелись? Рассказывайте,
где были.
- Будешь рассказывать? - мягко улыбаясь спросил Баламут Софию.
- Нет, давай ты... - ответила девушка, в который раз поискав на груди
крестик.
- Да рассказывать-то особенно нечего, - вздохнул Коля, устремившись глазами
в небеса. - Молиться надо Господу и он
поможет нам...
И опустившись на землю начал молится: "К Тебе, Господи, взываю: твердыня
моя! не будь безмолвен для меня, чтобы
при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений
моих, когда я взываю к Тебе, когда
поднимаю руки мои к святому храму Твоему. Не погуби меня с нечестивыми и с
делающими неправду"... И мысленно
прибавил: "Спасешь - пожертвую все сокровища Македонского на строительство
второго храма Христа-спасителя!"
- Ты чего, свихнулся? - воспользовавшись паузой в молитве, участливо
поинтересовался Бельмондо.
- Нет, - серьезно ответил Баламут. - Только молитвами спасемся мы...
Давайте помолимся за освобождение наше из
плена... Ибо кто Бог, кроме Господа, и кто защита, кроме Бога нашего?
- Да, мальчики... - светло оглядела нас София. - Бог препоясывает меня
силою и устрояет мне верный путь...
- Восстань, Господи! - продолжил Баламут, вознеся глаза к небу. - Спаси
меня, Боже мой! ибо Ты поражаешь в ланиту
всех врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых...
- Вы где были? - покачал на это головой Бельмондо. - В психушке
практиковались?
- Нет... - прояснела лицом София. - Мы... мы попали в Эдемский сад... Мы
были Адам и Ева, и мы видели Бога...
У нас, естественно, подбородки отвисли чуть ли не до грудины. Мы изумленно
уставились на Софию. В глазах у нас
засветились восхищение и, конечно, зависть. Бельмондо попался самый крупный
кусок последней, он чуть покраснел и едко
спросил:
- А точно в Эдемском саде? Не врете? Адамом и Евой можно быть и в
сумасшедшем доме...
- Точно, Боренька, не сомневайся... - улыбнулся Баламут светло. -
Слушайте...
И Николай начал рассказывать. Говорил он то от себя, Баламута, то от
богобоязненного Адама, то неожиданно переходил
на сухое повествование от третьего лица... Вот что он поведал нам (мы приводим
его рассказ не с самого начала и в ряде
мест стилистически несколько видоизмененным):
...Увидев Бога глазами Адама и Евы, мы возверовали каждой своей клеточкой.
Но понемногу привыкли... В Эдемском
саду всего было полно, еды, питья, красот всяких. Но больше всего там времени и
девать его совершенно некуда. И мы
часами беседовали с Богом и прониклись Им до каждой своей клеточки... Но София и
Баламут сидели в нас крепко...
Однажды София рассказала Ему о Худосокове, о краале, как тюрьме, но Всевышний не
стал слушать. Махнув рукой, он
сказал:
- Это не очевидно! Все, что вы знаете о так называемом будущем - это мои
фантазии... Я еще не решил, как все будет на
самом деле...
...Всевышний видел несколько путей развития Вселенной... К тому же
существующая была далеко не первой. И не
последней. Когда до нас с Софией это дошло, мы пораскинули мозгами и смекнули,
что до крааля дело может и вовсе не
дойти.
- Если не съесть плодов от дерева познания добра и зла, - вздохнула София,
то можно остаться в этой тюрьме навечно.
Представь - миллионы миллионов лет мы будем топтаться среди этих деревьев,
лицезреть только друг друга и этого Зануду...
Не будет тысяч всевозможных жизней, и я никогда не смогу посплетничать с Ольгой
на своей кухоньке о тебе с Черным...
Никогда не будет моих друзей и подруг, никогда не будет сериалов, Бельмондо и
Вероники...
- И трахаться не сможешь с первым встречным... - мечтательно сказал Змей,
подслушивавший их с ветки смоковницы.
- Да, и трахаться не смогу... - горестно вздохнула София. - Даже с тобой,
Коленька, не смогу, даже с тобой...
- Конечно, все это может не произойти, - улыбнулся Адам, - но зато рядом с
нами всегда будет Всевышний...
- Всевышний, Всевышний... Забодал ты меня своей душевной простотой! Ты
забыл, зачем сюда явился? Какой же ты
эгоистичный! Тебя же там, в краале друзья ждут... Надеются, что ты что-нибудь
придумаешь, спасешь. А ты только о себе
думаешь...
- Ну ладно, - вздохнул Адам. - Пусть будет, то что было. Где там твои
фрукты?
...Я съел плодов от дерева познания и стал человеком... Я был чудом, я был
Божьей фантазией, Божьим откровением, а
стал просто человеком... А Бог в это время прогуливался по раю во время прохлады
дня и знал, что мы с Евой предали его...
Знал, но не хотел верить, потому что создав человека, он сам им в какой-то мере
стал... Он впустил нас в свою душу...
...И поэтому Бог простил. "Что ж, они сделали свой выбор... - подумал Он. -
И пусть жизнь их вечная распадется на
тысячи суетных жизней. Пусть они тысячи раз рождаются и тысячи раз умирают". И
сделал им кожаные одежды, и выслал
Адама вместе с женой из сада Эдемского, чтобы он, сотворенный из земли, уже сам
творил из нее...
...Покинув рай, Адам и Ева присмотрели себе местечко посуше, построили там
немудреную хижину из тростника и стали
в ней ютиться. Пока они приобрели навыки по обработке земли, и она начала
родить, питаться им приходилось одними лишь
кореньями-травами и насекомыми. Тяжелая ежедневная работа ослабила Адама телом
и, придя домой в конце дня, он думал
только о сне.
- Ты знаешь, я, кажется, догадываюсь из какого твоего ребра Господь
сотворил меня, - как-то ночью хихикнула Ева. -
Наверняка из того, что делало твою крайнюю плоть твердой...
...У Адама было плохое настроение: в этот день он как никогда был Баламутом
и страдал от предчувствия, что его
будущие жизни, его потомство, то бишь человечество, в любой момент могут
погибнуть от гнева Господа. Адам знал, что Бог
в любой момент может сжечь "рукопись", может превратить его будущее в фантазию
или вовсе направить развитие
Вселенной совершенно в ином направлении, может быть, в никуда и тогда ни крааля,
ни друзей, ни даже Худосокова не
будет вовсе. Не будет никогда... И все это может случиться из-за всякой мелочи.
Из-за Софии, например... У нее в голове
один блуд. И хотя он, Адам, не мог ее удовлетворять так часто, как ей хотелось
бы, София явно предпочитала его Святому
Духу... И Святой Дух это знал. И ревность частенько терзала его.
Здесь необходимо пояснить, что Творец, зная об опасностях кровосмешения,
принимал активное участие в формировании
человеческого племени. Это участие выражалось в том, что долгое время одни дети
Евы (преимущественно мальчики, так
называемые сыны Божии) большей частью рождались от Святого Духа, а другие
(преимущественно девочки, в Библии
называемые дочерями человеческими) от Адама. Так, Ева, родив первенца Каина,
воскликнула в религиозном порыве:
- Вот, приобрела я человека от Господа.
А Авель был от Адама. Бог, конечно, больше любил родного Каина, но, чтобы
не выглядеть в глазах Адама и Евы
пристрастным, нередко выказывал Авелю большее внимание...
Однажды поздней ночью, когда у Адама и Евы, наконец, получилось, они лежали
счастливые в своей тростниковой
хижине... Счастливые, хотя кругом громыхал гром и лился дождь стеной.
- Опять возмущается... - улыбнулась Ева. И поцеловав Адама в плечо,
продолжила:
- Знаешь, милый, если мы хотим, чтобы все случилось, чтобы был крааль и
друзья, мы должны следовать Библии...
- Ты хочешь сказать, - догадался Адам, - если мы желаем, чтобы будущее,
именно то будущее с нашими друзьями и
Худосоковым, случилось, должен умереть наш сын Авель и должен родиться Ной? И
должна родится Радуга - Божий завет
того, что Он никогда более не будет уничтожать человечества?
- Да... - прошептала Ева. - А для того, чтобы родился Ной, надо женить
Каина... Мне надо родить ему жену. От тебя...
Надо попросить Его чтобы позволил...
На следующий день призвал Адам сынов и сказал им:
- Возьмите от трудов своих и воздайте Господу и он, всемилостивый, подарит
вам жен.
Обрадовались дети и пошли собирать дары. Каин был земледелец и принес
Господу черемши, полбы меру, репы сладкой
и капусты кочанов пару. Авель, пастырь овец, принес от стад своих первородных
ягненка, копченостей, колбас, сыров
овечьих и нежнейшей брынзы. И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина
и на дар его не призрел. Каин сильно
огорчился и поникло лицо его.
Расстроенный вконец Каин ушел в поля свои и увидел, что овцы Авелевы травят
посевы его, и стал он их прогонять.
Услышав негодующее блеяние овец своих, Авель пришел на поля и затеял ссору с
братом. И человек от сохи, земледелец
Каин, оказался сильнее скотовода...
- Все в руце божьей... - вздохнул Адам горестно, узнав о смерти Авеля. И
заплакал - ведь это он послал сынов к Господу с
такими неравноценными дарами и, следовательно, именно он, Адам, спровоцировал
последующую ссору братьев...
Господь объявил братоубийцу вне закона, но Каин по наущению матери
взмолился к нему, и Бог (сын - есть сын)
обнародовал, что всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И еще позволил
Адаму и Еве родить Каину человеческую
женщину, и через тринадцать лет эта женщина родила Еноха. У Еноха родился Ирад,
Ирад родил Мехиаеля; Мехиаель родил
Мафусала; Мафусал родил Ламеха...
Ламеха... Да, Ламеха... Доставил он нам хлопот с Евой... На нем едва
человечество не закончилось - замочил он двоих от
делать нечего. Господь совсем обозлился и хотел было уничтожить всех великим
хладом оледенения, но Ева не растерялась и
подучила Ламеха обратиться к Господу с напоминанием о прецедентном
праве"Прецедентное право - система права,
согласно которому судебные решения принимаются по аналогии с судебными решениями
по сходным делам.":
- Если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро...
И Бог, любящий Америку, печатающую баксы с подкупающей надписью IN GOD WE
TRUST, простил Ламеха.
Баламут замолчал, вновь окунувшись в этот кардинальный момент истории...
- А что дальше было? - спросил его я, донельзя заинтересованный рассказом.
- Как же вы все-таки Господа до потопа
довели?
- Этот вопрос не ко мне... - вздохнул Баламут. - Я к этому времени
благополучно скончался в возрасте девятисот тридцати
лет. Пусть Ева-утопленница расскажет, она до самого потопа жила...
И София, собравшись с мыслями и помолившись, продолжила рассказ Баламута:
- Люди сторонились убийцы-Ламеха, и потому Ной сторонился людей. А я
постоянно говорила ему, что главное - не люди,
главное - чтобы тебя любил Бог. И по моему совету все взоры свои Ной обращал к
Всевышнему... И очень скоро обрел
благодать перед Богом. Он постоянно общался с Ним, рассказывал Ему все о
людях... И однажды рассказал, что женщины
предпочитают секс с мужчинами, нежели чем со Святым Духом...
И сказал тогда Господь: не вечно моему духу быть пренебрегаемым человеками;
потому что они плоть... И увидел
Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления
сердца их было зло во всякое время.
И наслал на землю потоп...
1. Бог в помощь. - Наоми не хочет исчезать. - Сын Худосокова??? - Шашлык от
Бориса.
- Да, дела, фиг что поймешь...- скептически рассматривая небеса, первым
отреагировал Бельмондо на рассказ Баламута и
Софии. Твердь небесная была невозможно голубой, и намеков на разверзание хлябей
в обозримом будущем не было
никаких.
- Так, что, значит, вы из рая с пустыми руками? - недоверчиво спросила
Баламута Вероника.
- Почему с пустыми? - удивился Баламут. - Если бы не мы с Евой, история
могла пойти совсем по другому руслу... Я же
рассказывал вам, что Бог мог все уничтожить... И будущее, и прошлое. И еще
поймите одну важную вещь - мы видели Бога,
а все несчастья людей от сомнения в его существовании. Если не будем сомневаться
в Боге, то будем спасены... Бог
прислушивается к людям.
Бельмондо, не желая продолжать бесполезные душеспасительные разговоры,
обратился ко мне:
- Ну, а ты тоже оттуда с благими пожеланиями?
- Нет, я оттуда с новейшим философским осмыслением действительности...
- Маразм крепчал, шиза косила наши ряды... - расстроившись, помотал головой
Бельмондо.
- Да ты пойми, дурак, что эта твоя жизнь одна из тысяч и тысяч твоих
жизней... Понимаешь, надо только перетерпеть
смерть и тут же начнется другая жизнь...
- Слушай, Черный... - перебил меня Борис, морщась. - Я всегда подозревал,
что с мозгами у тебя перманентное
затруднение, но через день, а может быть и через час Худосоков притащит сюда
твою дочь Полину и твою дочь Елену. И ты
будешь рассказывать им о том, что они должны спокойно умереть, потому что за
смертью их ждут тысячи жизней? Ты сам
мне как-то излагал формулу: "Живи сегодня и здесь и жизнь станет бесконечной",
я, же с твоего позволения, ее
перефразирую: "Борись сегодня и здесь и жизнь станет бесконечной". Так что
завязывай продувать отварные макароны и
рассказывай, чем сам себе помог.
Я не покраснел, но был близок к этому. Вздохнул виновато и рассказал о
своем путешествии пяти тысячелетней давности.
- Ну и что лежит в твоем тайнике? - когда я кончил, спросил Бельмондо
недоверчиво. - От дохлого осла уши?
- Сейчас посмотрим... - ответил я. - Самому интересно, что от его
содержимого осталось.
Мы поднялись и я повел друзей к тайнику. За пять тысяч лет он отнюдь не
пострадал. Напротив, прикрывавший его
камень намертво врос в свое обрамление - все пазы по его периметру заросли
землей. Провозившись минут пятнадцать, мы
все-таки вынули его.
- Да... - разочарованно протянул Бельмондо, скептически рассматривая
содержимое тайника. - Стоило из-за этого топать
семь тысяч верст по древнему миру...
Я и сам думал о том же. Из всей моей посылки нетронутыми временем оказались
лишь смазанные бараньим жиром
самодельные альпинистские крюки и молоток, а также небольшая четырехпалая кошка.
Волосяная же и льняные веревки
рассыпались в прах при первом же прикосновении. И, что обидно - прогнили лук и
деревянные части стрел... Но я не особо
расстроился, так как там еще был вчетверо сложенный клочок многократно стиранной
белой льняной ткани... Я
встрепенулся, рука сама кинулась к нему. Взял, расправил и, увидев желтоватые
пятна и разводы, механически поднес к
носу...
Это была подкладка Наоми... Она тайно от меня сунула ее в мой тайник.
"Весточка о себе для меня и... Ольги, - улыбнулся
я, унесясь мыслями в третье тысячелетие до нашей эры. - Наоми, милая моя
Наоми... Истинная женщина... Сейчас ты носишь
суперподкладки с крылышками и ничего не помнишь... Ни меня, ни Нил с Евфратом,
ни эту тряпицу... Сколько раз ты,
загадочно глядя на меня, вынимала ее из-под льняной юбки...
- Вы только посмотрите на этого самца! - моментально расшифровала Ольга мою
ностальгическую улыбку. - Рот до ушей
- черномазую свою, наверное, вспоминает... Мы его в командировку за делом
посылали, а он железок каких-то набрал...
- Да ладно тебе! - махнул я рукой. - Крюки пригодятся, кошка тоже... Я
хотел пороху положить, но что от него осталось
бы? А что касается Наоми, я думаю, и ты времени даром не теряла...
- Ты позеленеешь, когда узнаешь, от кого я забеременела...
- Забеременела!!? - поперхнулся я.
- Да, вот, забеременела!
- От папы римского, ага? Клемента II? - спросил я наобум, пропитываясь
ревностью от пальцев ног до макушки.
- Холодно! Очень холодно! - загадочно улыбнулась Ольга.
- В пруду икру метала? Перед холодным, зеленым поквакивающим кавалером?
- Фу! Как ты можешь! - брезгливо сморщилась Ольга. - Хотя, знаешь, теплее,
значительно теплее.
- Значит, что-то склизкое и противное... Не мой профиль, сдаюсь, говори...
- А ты помнишь, кто тебе эту отметину сделал? - вдруг посерьезнев,
остановила Ольга пальчик на памятном шраме.
- Аль-Фатех, ты знаешь... И у тебя такой же... И у Баламута с Бельмондо...
- А этот? - пальчик переместился чуть левее.
- Ты чего!!? Окстись! - приподнялся я с травы, испугавшись догадке"См. "Бег
в золотом тумане".", полоснувшей по
сердцу. - Ты что, с Житником спала? С Житником???
- Да будет тебе известно, мой искренне милый, я с прошлого года ни с кем,
кроме тебя не спала... Хотя, скажу честно,
твоей заслуги в этом факте немного. А вот твоя кумархская маркшейдериха Лида
Сиднева трахалась с ним... И более того,
родила от него хорошенького ребеночка Кирилла... И может быть, этот ребеночек
еще явится нас спасать... Мы с Лидой ему
все уши о тебе прожужжали...
И, донельзя довольная, она рассказала, как уламывали на Кумархе Савватеича.
- Ты была в Лиде... - пробормотал я, когда она закончила. - Теперь я
понимаю...
- Что понимаешь? - скабрезно улыбнулся Бельмондо. Он многое знал обо мне и
моих любовных историях.
- После того, как Аржаков мне в качестве анекдота об этом случае на Кумархе
рассказал, я перестал с Лидой
разговаривать... Не мог на нее смотреть... Все я мог ей простить, уважал за ум и
жизнь поруганную. Все, но не Житника,
который...
- Ксюхи твоей домогался... - хмыкнул Бельмондо, поглаживая недавно
полученные от меня синяки.
- Да причем тут Ксюха! Он писался на все, к чему я мог прикоснуться... И до
Ольги добрался... Есть в нем что-то от
Худосокова...
- От Худосокова... - повторила Ольга задумчиво.
Наши глаза метнулись к ее глазам. "Неужели этот подонок везде? И там, и
тут, и сегодня, и вчера?
- Вы знаете, я чувствовала это... Но Лида так нажралась, что я в ауте была.
И этот эпизод с Житником пропустила, -
последняя фраза была обращена ко мне. - Конечно, это был он...
- И, значит, спасать нас от Худосокова... придет сын Худосокова? Кошмар! -
содрогнулась Вероника, лучше всех знавшая
нашего мучителя. - Значит, все возобновится в квадрате, в кубе?
- Я балдею... - ничего не понимая, замотал я головой. - Что это получается?
Ты, Ольга, моя святыня, мой свет, трахалась с
Житником и родила Худосокову сына? Ну, да, конечно... Святыни создаются для
того, чтобы их оскверняли псы...
- Ну ладно, хватит нюни распускать, - прервала меня Ольга. - Но в
завершение лирического отступления я хотела бы
сказать, что душа Юрки Львовича никак не могла переселиться в Худосокова...
Житник умер от укуса гюрзы в 1997-ом, а
Худосоков, насколько я знаю, родился где-то в 1959-ом. Накладочка получается...
Хотя я могла бы поклясться всеми своими
жизнями, что Житник вчера - это Худосоков сегодня. Один к одному... Но хватит об
этом. Сейчас надо думать о спасении...
Рассказывай, Борис, где был и что смог предпринять?
- Козлом я был... - смущенно сказал Бельмондо. - Но не жалею об этом... И
вы, надеюсь, не будете жалеть... - Шашлыком,
по крайней мере, я вас уже накормил...
- Ты? Шашлыком? - удивилась Ольга.
- Да, я! Этого архара, которого вы сожрали, мой прапраправнук сюда
столкнул...
Борис рассказал нам про свою незряшную козлиную жизнь, про козу Нинку, про
траву, которая сочнее и сытнее и про
свои мероприятия по приучению козлиного молодняка к решительным действиям на
краю краальского обрыва.
- Так, значит, это твои родственники столкнули сюда худосоковского
головореза... - протянула Ольга.
- Да, Савцилло. И самого Худосокова тоже, - улыбнулся Бельмондо. - Но
видимо, плохо я их учил... Хотя все свои лекции
по спихиванию предметов в крааль всегда начинал с назидания, что все надо делать
со страстью... Да-с, с холодным умом,
но горячим сердцем.
- В целом неплохо... - подвела Ольга итог наших путешествий по времени. -
Ну а ты, Вероника, чем можешь
похвастаться?
- Похвастаться мне нечем, засмеете только... - смущенно улыбнулась девушка.
- Потом как-нибудь расскажу...
Поняв, что больше из нее ничего не вытащишь, мы принялись думать, что
делать с крючьями и кошкой. Я предложил
сделать веревку из наших личных вещей и рюкзаков и закрепить ее наверху с
помощью кошки.
- На двадцать с лишним метров забросить несколько килограммов? - покачала
головой София. - Шутишь?
- Попробуем. А еще можно попытаться забраться наверх с помощью крючьев...
- Наверху услышат звон железа... И Худосоков... - проговорила Ольга и
неожиданно разрыдалась.
Я обнял ее, успокоил. Угроза, нависшая над дочерью, терзала сердце матери,
она пыталась держаться, отгоняла дурные
мысли, но они вновь и вновь возвращались к ней...
- Надо поговорить с Худосоковым... - предложил Николай, смятенный слезами
Ольги. - Он же человек все же... Божий
человек. Надо просто найти слова... Послать записку...
- Николай прав... - зашептала София мне в ухо. - Леня прожил тяжелую жизнь,
у него не было друзей, может быть,
родителей. Никто не донес до него слова Божьего...
- Вот, блин, прямо ксендзы из "Золотого теленка", - выцедил я, стараясь не
выходить из себя. - Ну что вы ко мне
пристали? Идите, охмуряйте Худосокова. Бог вам в помощь!
Через полчаса все занимались делом: Ольга готовила обед, Баламут с Софией,
обсуждая текст воззвания к Худосокову,
озабоченно шептались у устья штольни, Вероника изучала наши вещи на предмет
извлечения их них всего длинного и
крепкого, а мы с Бельмондо ходили по краалю с задранными вверх головами. В конце
концов, Борис, баловавшийся в
юности скалолазанием, решил при подъеме обойтись без веревок, в том числе и
страховочных, и взбираться наверх по
крюкам. Когда маршрут был намечен, Баламуту пришлось прекратить обсуждение
воззвания к Худосокову и взобраться мне,
самому тяжелому, на плечи. На плечи Баламута взобрался Бельмондо; быстро
освоившись с нетвердой "почвой", он принялся
вколачивать первый крюк.
Делал он это минут пять. А я тем временем вспоминал студенческие годы,
вспоминал, чтобы не думать о том, что
Худосоков не может не слышать звон металла, устремляющийся к самым небесам, и,
может быть, в эту самую минуту, кривя
злорадной усмешкой и без того кривой рот, "свой автомат готовит к бою".
...Я вспомнил, как на Новый год, хорошо выпив, мы громоздили друг из друга
пирамиду до высокого потолка
"сталинской" квартиры Бельмондо и выполняли этот аттракцион несколько лет
подряд, пока лыка не вязавший Баламут не
упал на праздничный стол и не побил всю посуду. После этого пить нам пришлось из
чего попало, а закуску отдирать от
скатерти...
Вколотив первый крюк, Борис начал рядом загонять второй. Он не пошел сразу:
мягкое железо легко гнулось. За это
время мне вспомнилось, как на третьем, кажется, курсе, на Новый год, мы налепили
шестьсот пельменей и вынесли их на
холод, на веранду, и уложили аккуратными рядками на старой кровати. Но закуски
было много, и пельмени оставили на
завтра. А когда оно наступило, нашли на них спавшего бочком Баламута. Дрожащими
от негодования руками мы осторожно
сняли его с пельменей, но наказывать не стали: перепивший накануне Коля спал так
крепко, что буквой "зю" смял всего
лишь штук восемьдесят, то есть чуть больше своей доли. Эти восемь десятков он и
съел, довольно приговаривая: "Пельмень -
он и после меня пельмень"...
А Баламут думал о другом. Во время обсуждения текста послания к Худосокова
ему в голову пришла мысль, что можно
откупиться от него сокровищами Македонского. Но как это сделать так, чтобы
Ленчик не обманул, он не знал...
Когда, наконец, со вторым крюком, а затем и с третьим было покончено,
Бельмондо каким-то чудом перебрался на них и
я смог сбросить с себя Баламута. И он, растирая онемевшие плечи, крикнул во всю
махавшему молотком Борису:
- Помнишь, как ты на стол упал, на винегреты и селедку в винном соусе?
- Помню... - бросил Бельмондо, не оборачиваясь. И, помолчав, сказал:
- Крючьев тридцать понадобится... А у нас их двадцать пять и четверть из
них придет в негодность...
Ползти по скале Борису пришлось зигзагом - трещины располагались там, где
им хотелось, а не там, где нам было нужно.
И крючья кончились, когда до верху оставалось что-то около семи метров.
Бельмондо спустился до нижних крючьев и
спрыгнул к нам.
- Посмотрите, что у меня на спине, - сказал он, встав на ноги. И задрал
рубашку на голову. Мы ничего, кроме пота и
веснушек не увидели и сообщили об этом Борису.
- Странно... - удивился он. - А я был уверен, что там у меня мишень
нарисована... И Худосоков в нее целится.
- Надо попытаться кошку с верхних крючьев забросить, - предложил Бельмондо,
улыбнувшись шутке. - Привязаться
страховочной веревкой, откинуться и с раскруткой забросить...
- Метров двенадцать веревки можно сделать, - сообщила Вероника результаты
своих измерений. - Пойдемте, покажу.
Мы подошли к устью штольни, и Вероника показала нам свой улов. Перечислим
его:
1. Две рюкзачные завязки общей длинной около 2,5 метров;
2. Шнуровка одного из рюкзаков - 1,5 метра.
3. Шнурки из синтетики от ботинок - 8 штук длинной по 75 сантиметров, всего
6 метров;
4. Четыре тесемочные завязки капюшонов штормовок общей длинной около 3
метров.
- Двенадцать метров, говоришь... - сказал я, взяв в руки одну из рюкзачных
завязок. - Нет, меньше... Смотрите, это
репшнур. Если его распустить и связать нити, то получится четыре метра веревки.
А эту завязку тоже можно распустить...
Еще два метра. Шнурки придется вдвое скрутить, получится три метра... То же
самое с завязками... И всего получается
десять с половиной метров... Маловато.
И мы, распределив фронты работ, принялись за изготовление веревки. Когда
она была готова, ни у кого у мужчин не
осталось ни запасных трусов, ни плавок - резинки их были пущены на общее дело, а
синтетические плавки к тому же были
разорваны на жгуты. Мы растянули веревку на земле, и Бельмондо принялся измерять
ее шагами, декламируя хорошо
известную среди бичей песенку:
- "Встал я утром в шесть часов - нет резинки от трусов"...
- "Вот она, вот она - на ... намотана", - механически продолжил Баламут и
тут же зарделся краской стыда.
- Прости, Господи, душу мою грешную, сорвалось, - обернулся он к брезгливо
отвернувшейся Софии, но та не захотела
смотреть на бесстыдного супруга.
Посмеявшись над ними, мы с Бельмондо провели испытание веревки на
прочность, а попросту начали ее перетягивать. И
она разорвалась ровно посередине. Связав обрывки, хотели продолжить испытания,
но Ольга отняла веревку и начала
готовиться к подъему. Мы пробовали возражать, но она отрезала:
- Я самая легкая! - И, сузив глаза, предложила мне с Баламутом становиться
под крючья. Пока Баламут лез на меня,
Ольга разделась до купальника и лоскутами, оставшимися от моих плавок,
прикрепила веревку к поясу.
Лезла она довольно уверенно, лишь однажды одно из колец веревки случайно
зацепилось за крюк, и Ольга едва не
сорвалась. Но все обошлось, и через пять минут она уже осваивалась на верхнем
крюке.
Кошка не хотела закрепляться. Однажды она вроде бы застряла, но стоило
Ольге потянуть посильнее, как сверху
посыпались камни. Один из них вскользь саданул ее по плечу, и к нам под ноги
закапала алая кровь...
- Спускайся, немедленно спускайся! - заорал я, обеспокоившись.
Но Ольга лишь раздраженно махнула рукой и, не обращая ровным счетом
никакого внимания на кровоточащую рану,
продолжила свои попытки... И кошка закрепилась.
- Повиси на ней! - закричал я снизу охрипшим голосом. - Потяни, проверь как
следует!
Но Ольга опять раздраженно махнула рукой и полезла по веревке. На ней было
достаточно узлов и тренированной
спортсменке не составило никакого труда взобраться на скалы... Еще секунда и она
скрылась с наших глаз. Мы закричали от
радости, наше воображение рисовало нам радостную девушку, стоящую на краю обрыва
и призывно машущую нам рукой.
Но увидели Ольгу, слетающую вниз по веревке и затем, - о, ужас! - что кошка
освободилась и стремительно падает вниз...
Но Ольга смогла все же ухватиться за третий сверху крюк и повисла на нем...
- Это козел! - выдавил Борис, вытирая рукавом вспотевшее лицо. - Козел
столкнул ее!
Спустившись, Ольга упала на траву, отдышалась и рассказала:
- Там, за бровкой скалы был небольшой карниз, снизу не видный, я поднялась
на него, глянула вперед и увидела, что
веревка захлестнута вокруг куста дикой вишни... А потом увидела и кошку - она
была в руке... в левой руке Худосокова...
Упершись ногой в куст, он гадко ухмылялся и манил меня мизинчиком...
2. Вероника была Девой... - Баламут захотел вовремя. - Бельмондо записывается в
камикадзе.
Кроме ссадины на плече у Ольги было несколько глубоких кровоточащих ранок
на правой ладони и одна - на левой.
Замазав их мумие, София собрала обед. Он состоял из трех банок кильки в томатном
соусе, пачки галет и размоченного в
воде хлеба. Убожество трапезы вкупе с крушением последней надежды на
освобождение, вселили в меня тягостные мысли о
завтрашнем дне и, чтобы отвлечься от них, я придумал спросить Веронику:
- Может быть, расскажешь, в каких краях путешествовала?
- Вы будете смеяться...
- Смеха-то нам как раз таки и не хватает...
- Я была... Я была Жанной Девой...
- Жанной д'Арк??? Орлеанской Девой? - чуть не поперхнулся Бельмондо.
- Да... О ней вы всё знаете...
- Понимаю... - закивал я головой. - Куда Жанне до нас, она Францию
спасала...
- Да, я спасла Францию... Вы, наверное, не знаете, что тогда в течение
десятилетий бытовало мнение, что Францию
погубили женщины"Людовик IV развелся с распутной женой Элеонора Аквитанской, а
та в отместку вышла замуж за
английского наследника с приданным в четверть Франции. Изабелла Баварская,
супруга Карла VI, душевнобольного
французского короля, убедила мужа отдать англичанам французскую корону.", а
спасет дева... И что французы сто лет
терпели поражения от англичан, и от страны остались чуть ли не одни Пиренеи... И
все - и французы, и их враги верили, что
Бог - на стороне англичан. А тогда верили в него, не то, что сейчас, и эта
уверенность играла очень важную роль. А я пришла
и заставила поверить французов и англичан в обратное. "Бог на стороне
французов", - вдолбила я всем... И мы выиграли,
объединили Францию...
- Верили, не верили... - пробурчал я, решив в целях нервной разрядки
устроить диспут на историческую тему. - Просто
тогда были люди, которые хотели объединить Францию и люди, которым она, единая,
была не нужна. Все как сейчас с
Россией, которая целиком сейчас нужна только малопьющему народу для
самоуважения. А всем сильным и богатым мира
сего и, конечно, соседям нашим, она, целиковая, никак не нужна. Им лучше, чтобы
были Московское, Татарское,
Красноярское и др. др. др. княжества. И талдычат на всех углах - империи
обречены на распад! Я в "Литературке" недавно
читал, что, оказывается, что русские, которые акают, не очень любят русских,
которые окают и потому их надо развести по
разным государствам.
- Нас может спасти только Бог и непорочность... - вздохнула Вероника. -
Русская дева, может быть... Тогда, во Франции
никто не верил, что я непорочна. Все говорили - авантюристка! И говорили, пока
король не приказал подвергнуть меня
унизительному осмотру... И во время суда тоже вплотную интересовались.
- Бог, непорочность - это категории в нашей стране малозначащие, -
усмехнулся Бельмондо. - Кстати, насчет Бога... Как
только Баламут в него заверил, его, я имею в виду Баламута, как-то меньше для
нас оставаться стало... То в небо смотрит, то
молится, то в благости сидит...
Борис попал в самую точку - мы все об этом думали. И посмотрели на
Баламута, как на прокисшее пиво. И тут сверху
раздалось: "Эй-эй-эй!" Мы мгновенно вскинули глаза и услышали с верхушек скал
раскатистый крик Худосокова:
- Болтуны вы все!
Бельмондо первым пришел в себя и закричал в небеса:
- А что прикажешь делать? Слышишь, Ленчик, тут Баламут хочет с тобой за
жизнь поговорить... Он говорит, что в
каждом человеке есть доброта и Бог... И в тебе, мол, есть...
- Насчет доброты - это не ко мне! - крикнул Худосоков в ответ. - Я у
Господа Бога - обезьяна, я другим департаментом
заведую.
- Я так и знал... А он хотел тебе протез в знак искреннего уважения
вернуть...
- Пусть себе оставит! Когда у меня фантазия иссякнет, я ему ногу отпилю,
ха-ха-ха!
Тишина была полной минуту. Лишь звуки лениво спадающей воды раздавались от
водопада.
- Меня несколько дней не будет...- раздалось сверху, когда мы уже решили,
что Худосоков ушел. - Мне надо по делам в
Москву съездить...
Уже вечерело, и мы занялись приготовлением ужина - а попросту собрали все,
что осталось съедобного в наших
рюкзаках. Набралось несколько кусочков подсохшего хлеба, одна банка кильки и
килограмм ячневой крупы с жучками.
- Завтра будем лапу сосать, - вздохнул Бельмондо.
- Зачем, дорогой, лапу? - улыбнулся я - А жучки, червячки с паучками? Здесь
земля сырая, удобренная козлами... Я
думаю, с квадратного метра нашей сотки мы граммов по сто живого веса наберем...
И, вытащив за травяные волосы кусочек дерна, достал из образовавшейся ямки
длиннющего упитанного дождевого
червяка и протянул его Бельмондо. Борис сморщился и пересел от меня подальше.
- Ну и зря! - сказал я, бережно укладывая под ком земли будущую пищу. -
Это, конечно, хуже жареных головастиков, но
вполне питательно и вкусно.
- А ты и головастиков ел? - насторожилась Ольга.
- Да... Однажды наш отрядный шофер на привале нажарил их хохмы ради и
уговорил попробовать. Неловко было
отказаться, и я съел одного и тут же потянулся за следующим - вкусными
оказались, как семечки. Потом от желающих отбоя
не было...
В этот момент сверху раздался дикий крик. Мы вскинули головы и увидели
летящего вниз человека. Борис кинулся к
расчетной точке падения и успел резко, обеими руками оттолкнуть его в сторону.
Этот цирковой маневр получился у него не
вполне удачно, и человек весьма гулко шлепнулся о землю.
Мы подбежали и окружили пришельца - невысокого крепкого, чернявого, с носом
уточкой. Убедившись, что он мертв, я
пошарил у него в одежде и нашел "Беретту" с тремя запасными обоймами, широкий
охотничий нож и водительское
удостоверение на имя Оторвилапко Ивана Ивановича.
- Вот, блин, замотали хохлы-родственнички! - выругался Бельмондо,
отправившись искать саперную лопатку. - Скоро нам
придется по одним могилам ходить.
Было уже темно, и могилу мы выкопали неглубокую. Похоронив Оторвилапко,
перекурили над холмиком и отправились
спать.
Ранним утром сонный Баламут пошел в туалет и увидел, что могила Оторвилапко
освободилась. Постояв у нее, он решил
нас разбудить, но не успел - прятавшийся в уборной "мертвец" набросился на него
с увесистым булыжником. От булыжника
Баламут увернулся, но это было его последней удачей - Оторвилапко подмял его и
начал бить. От первого удара Николай,
наконец, пробудился и сделал то, что должен был сделать сразу - закричал
истошным голосом. Мы вмиг проснулись,
выскочили из штольни и, глядя на сцену, развернувшуюся у туалета, с минуту
соображали, что происходит. Самым
сообразительным оказался Бельмондо и через пару минут Оторвилапко был
квалифицированно избит и связан. Затянув
последний узел, Борис доверительно спросил пленника:
- Козел тебя столкнул, да?
Подельник Худосокова не ответил, глаза его сузились и стали жесткими...
- Молчать будет... - вздохнул Баламут. А Бельмондо, махнув на последнего
рукой, продолжил проникновенно убеждать
трофей одного из своих рогатых потомков:
- Ты, Оторвипопка, давай, говори без копоти... Ты имей в виду, если что, мы
мучить тебя не будем, мы просто оторвем,
что кому понравится, подержим над огнем и съедим. Извини, нам питаться кроме
тебя нечем, понимаешь,
продовольственный кризис у нас... Лично я уже одиннадцать часов ничего не ел и
это на меня действует.
Оторвилапко презрительно улыбнулся одними губами и прикрыл глаза.
- Не уважает... - констатировал Бельмондо, вздохнув. - Конечно,
интеллигенцией от нас за версту прет, этот еще придурок
(он кивнул на Баламута) каждую минуту крестится...
- Знаете, что... - начал Баламут, не обратив внимания на обидные слова
Бориса. - Мне кажется, что этого залетного
субчика надо прикончить: очухается - опять драться полезет.
Мы удивленно посмотрели на Николая.
- Ты чего это вдруг? - первым нарушил тишину Бельмондо. - Я думал ты его
охмурять начнешь, проповеди про "не убий"
и "подставь другую щеку" читать...
- Да мы с Софией еще со вчерашнего обеда заметили, что Адам и Ева из наших
душ среди вас, еретиков и безбожников,
выветриваться стали... Может быть, это от недоедания...
- Вот так вот всегда, - покачала головой Ольга, ехидно улыбаясь. - Только
появится в человеке хорошее, так сразу и
выветривается... Но насчет этого отморозка ты прав, прикончить его надо...
- Прикончить и съесть! - убежденно сказал Бельмондо. - Я смотрел, есть у
него мягкие места... И не жирный, постный...
На неделю всем нам вполне хватит. А потом и косточки сахарные в дело пойдут...
- А может, его поменять? На эквивалент его калорийности? - предложил я,
понимая, что в сложившейся ситуации
съедение нами Оторвилапко вещь весьма реальная.
- На пакет сушек что ли? - прыснула София.
- Не, хохла надо менять на сало! - рассмеялся полуукраинец Бельмондо. -
Только на сало!
- Стоп, ребята! - посмеявшись, посерьезнела Ольга. - Есть идея. Тащите его
в штольню.
Мы с Бельмондо и Баламутом пожали плечами и, взявшись за руки и ноги
Оторвилапко, понесли Оторвилапко в
штольню.
- Ты, Борис, на этого фрукта комплекцией похож... Понимаешь? - сказала
Ольга, когда мы, бросив ношу у стены,
посмотрели на дувушку.
- Понимаю... - кисло выдавил Бельмондо. - Камикадзе из меня хочешь сделать?
- Да. Я сама бы пошла, но, видишь, фигура у меня неподходящая... Они сразу
раскусят, что к чему.
- Камикадзе, так камикадзе... - помедлив, вздохнул Борис. - Давайте
раздевайте его...
Оторвилапко, видимо, слышал все. Как только я склонился над ним, он схватил
меня за горло и начал душить. Я не успел
испугаться - Ольга ударила его ногой в висок и он, вскрикнув, отвалился.
Переодевание Бельмондо не заняло много времени. Когда с маскарадом было
покончено, мы попросили Бориса лечь
ближе к устью штольни и принялись сравнивать его с пленником.
- Нос совсем другой, - высказался первым Баламут. - У этого хрена он
уточкой, а у Бориса, хоть и хохол наполовину -
русский. Надо его расквасить.
- Попробуй только - сам наверх полезешь, - моментально распахнув глаза,
возмутился Бельмондо. - Тоже мне
Станиславский...
В это время в штольню вбежала София и сказала, что сверху кто-то зовет
Оторвилапко. Мы выскочили наружу и
услышали призывный крик:
- Иван! Иван!
- Здесь он! Козел его столкнул, - закричал я в ответ. - Спускай веревку!
Нам дохлятина зднсь не нужна!
И побежал в штольню. Вручив Борису "Беретту", попросил его лечь на плед
спиной вверх и потащил к посадочной
площадке. Баламут споро обвязал товарища веревкой, спустившейся с небес, и
закричал в голубизну: "Тащи!!"
Спустя три минуты Бельмондо скрылся за обрезом скалы. Вероника зарыдала, к
ней бросились Ольга с Софией, взяли под
руки и увели в штольню.
Перестрелка наверху началась не сразу. Услышав выстрелы "Беретты", мы
заулыбались. Однако спустя пятнадцать минут
наша радость без остатка растворилась в томительно долгом ожидании.
- А не полезть ли мне наверх и не посмотреть, что там делает Борис, -
предложил, в конце концов, Николай.
- А это идея... - согласился я. В это время Ольга тронула мое плечо сзади.
Я обернулся к ней; она указала мне кивком на
устье штольни.
Взглянув в указанном направлении, я увидел Оторвилапко с саперной лопаткой
в руках. Он выглядел как Сильвестр
Сталлоне в роли Рэмбо.
- Мне отвлечься надо... - попросила Ольга. - Оставь его мне...
И пошла к "Рэмбо!.
Тот не двинул и бровью - он был профессиональным наемником, одинаково
серьезно относившимся и к обезумевшей
кошке, и к боксеру в тяжелом весе. "Ее черный пояс против него, что носовой
платочек против насморка, - думал я,
вглядываясь в холодные глаза недобитка. - А может быть, она просто решила
умереть? Не в силах вынести навязчивых
мыслей о дочери?
Подстегнутый догадкой; я метнулся к Ольге, схватил за плечо. И получил
крепкий удар пяткой под колено и
одновременно - затылком в нос. Я упал, а она, и, не обернувшись, пошла к чужаку.
Приблизилась, сделала обманное
движение и ударила в глаз (она всегда била в глаз). Но "Рэмбо" неуловимым
движением левой отвел удар, и тут же саперная
лопатка устремилась к Ольгиной голове... "Все!!!" - взорвался я мыслью. И тут
наверху хлопнул выстрел, "Рэмбо" осел и
медленно повалился на девушку... Она брезгливо оттолкнула его, поднялась на ноги
и побрела в штольню.
А мы, в поисках таинственного стрелка, закрутили головами, оглядывая
верхушки скал. Никого не увидев, присели вокруг
Оторвилапко.
- Вот она дырочка! - Баламут сунул указательный палец в маленькое,
точащееся сукровицей отверстие чуть выше лба
убитого. - А выходное отверстие точно в заднице.
- Борис, что ли, стрелял? - задумчиво спросил я.
-А кто же еще? - не совсем уверенно протянул Баламут... - Не свои же его
замочили?
- А почему он тогда прячется? - посмотрела на него София.
- Может, он не от нас прячется... - посмотрела на скалы Вероника. - Там же
их много...
- Знаете, чего я боюсь. - нахмурился я, покусывая губы. - Он там ошивается,
а вдруг Лидкин Кирилл заявится? Молодой,
около двадцати, наверняка в детдоме воспитывался. Где еще? Только в детдоме.
Короче, могут они друг друга урезонить.
Если уже не урезонили. Полезу-ка я наверх...
- Нет, ты очень уж тяжелый, мы тебя не удержим. Лучше уж Николай Сергеевич
полезет... - сказал Баламут и, сходив за
веревкой с кошкой, принялся укладывать ее кольцами
- А ведь кроме тебя, Коля, еще двое выбраться могут... - вдруг осенило
меня.
- Ну-ну... - усмехнулся Баламут. - Ты внизу, на тебе Ольга, либо София...
Веронике нельзя напрягаться, у Ольги ладони
пораненные, значит, может выбраться только София. А я ее не отпущу, пока не
узнаю наверняка, что там делается...
Через полчаса я стоял под первым крюком, на моих плечах стояла София. А
Баламут раз за разом пытался на нее
взобраться. С третьего раза это получилось. Хотя Худосоков был в командировке,
кошка зацепилась с первого раза.
После того, как Николай исчез за обрезом скалы, мы послонялись с полчаса,
затем жара сломила нас, и мы задремали.
3. Бар для военнопленных? - Биомашина, то есть зомбер? - Шварцнеггер веников не
вяжет...
Выбравшись на скалу, Баламут посидел минут пять в кустах шиповника. Не
услышав никаких подозрительных звуков и
ничего подозрительного не заметив, пошел искать палатку охранников. И нашел ее -
шестиместную, новенькую, как из
магазина. В ней среди россыпи пустых бутылок лежал лыка не вязавший Борис.
Баламут в поисках не опорожненной
бутылки зарыскал глазами по палатке, в это время в его спину ткнулось что-то
весьма напоминающее ствол огнестрельного
оружия. "На автомат не похоже..." - автоматически подумал Николай и хотел, было,
обернуться, но стволу это совсем не
понравилось, и он недвусмысленно вжался в его ребра...
- Ну ладно, ладно... - примирительно проговорил Баламут. - Сдаюсь. Где тут
у вас бар для военнопленных?
- А х... тебе не мясо? - раздался сзади ровный спокойный голос. - Руки
давай назад!
Баламут вспомнил, как Ольга недавно расправилась со своим Черновым, и,
решив (чем он хуже?) повторить ее действия,
каблуком ботинка ударил в голенную кость, а затылком - в нос стоявшего сзади
грубияна и матершинника. Но грубиян и
матершинник оказался каменным. Более всего убедили Колю в этом руки
матершинника, немедленно отбросившие его в
дальний угол палатки, прямо на Бельмондо.
- Бу... буфет у на... у нас после одиннадцати... - проговорил Борис,
пытаясь выбраться из-под товарища. - С
приземленьицем вас, Николай Сергеевич!
- Пьянь болотная! - буркнул Баламут и, встав на ноги, уставился на
отправившую его в полет катапульту.
- Ты его не обижай! - посоветовал Бельмондо. - Он гвозди морским узлом
вяжет. И, знаешь, финт еще показывал - с двух
метров рублевой монетой пятислойную фанеру пробил... Попросишь, он и тебе
покажет.
Пока Борис говорил, Баламут изучал своего победителя. Тот был худощав,
среднего роста, модно стрижен и с ног до
головы одет в "Адидас".
- Интеллект где-то на уровне Мойдодыра, да? - поинтересовался Коля,
закончив рекогносцировку.
- Нет, - совершенно не изменившись в лице, ответил хозяин положения. - На
уровне среднего копенгагена. Спиной ко мне,
ноги раздвинуть, руки назад!
- Сделай, как он сказал, - посоветовал Борис. - Он наручники на тебя
оденет, и потом издеваться станет.
Баламут с испугом посмотрел на товарища, и тот его успокоил:
- Да, не бойся, он по-хорошему издевается. Стакан нальет, на землю поставит
и будет смотреть, как ты его пить будешь...
А выпьешь, он тебя икрой с ложечки закусит, или шоколадом, в зависимости оттого,
что выпьешь. Дефективный он какой-то,
но на слова не обижается.
Взгляд Баламута стал недоверчивым, он повернулся спиной к дефективному, тот
надел ему наручники и вышел из
палатки.
- За бутылкой пошел, - тепло сказал Бельмондо. - И, клянусь, он сразу
понял, что ты водку предпочитаешь. Знаешь, он
мужик неплохой... Худосоков ему приказ оставил, чтобы ни один волос с наших
голов не упал. "Сам хочу из всех них кишки
выпустить", сказал. Он и Ольгу спас от Оторвипопки. И знаешь, он еще мух за
крылышко ловит. На лету, большим и
указательным пальцем... Ван Гоген, короче, от физкультурников.
- Об Ольге и Оторвилапко он тебе рассказал?
- Конечно. Он говорит иногда. Когда его похвалишь за что-нибудь... Особенно
за прическу. У него расчесок штук пять, и
он постоянно расчесывается... То одной, то другой....
- А на какое имя отзывается?
- Шварцнеггер, как ни странно... Или Шварц.
- Кличка, что ли?
- Нет, папы фамилия... Сказал, что знаменитый Шварценеггер - его незаконный
отец... Сделал его из барменши в
ресторане "Планета Голливуд". Я пошутил как-то по этому поводу, а ему начихать.
Ему вообще на все начихать...
Биомашина с очень неровным интеллектом...
- Биомашина, говоришь... - проговорил Баламут, задумчиво глядя.
Он хотел что-то сказать, но в это время вошел Шварцнеггер с бутылкой водки
и граненым стаканом в руках. Отвинтив
крышку, он наполнил стакан до краев, поставил его на землю и сделал Баламуту
приглашающий жест. Коля не впал в
этические соображения, он просто опустился на колени, вытянув губы трубочкой,
почти беззвучно втянул в себя столько
водки, сколько получилось, затем осторожно взял стакан зубами, перелил, не
торопясь, его содержимое в свое тело и,
обернувшись к "мучителю" потребовал закуски
- У тебя лучше получилось, - чуть завистливо протянул Бельмондо. - Я
пролил, а у тебя ни капли не пропало... Профессор!
Шварцнеггер тем временем охотничьим ножом, крутыми надрезами, открывал
баночку красной икры. Открыв, поднял
лежавшую на земле алюминиевую ложку, тщательно отер ее о бедро, набрал икры с
горкой и поднес ко рту Баламута.
Баламут цапнул сразу все и, жуя, спросил:
- Худосоков тебя таблетками кормил, да? Зомбировал, короче? Ты ведь раньше
хилый был? А после таблеток очень
умным и сильным стал, да? И Оторвижопа тоже таблеточный был? А?
Глаза Шварцнеггера застыли на мгновение, пронзив ими Баламута, он набрал
ложкой полбанки икры и почти наполовину
вогнал ее в Николая в тот самый момент, когда тот приоткрыл рот, чтобы
произнести последнюю в своей тираде букву "а".
- Хам! - отреагировал Николай между двумя глотательными движениями. - И
прическа у тебя хамская, зомбер поганый.
- Так ты думаешь, Худосоков продолжает свои опыты с зомберами? - спросил
Бельмондо, посматривая на бутылку водки,
стоявшую под ногами Шварцнеггера.
- А ты, что, не видишь? - проговорил Баламут, указательным пальцем массируя
поврежденное небо. - Те же зомберы,
разве только глаза не красные... И разговаривать про погоду умеют...
- Да нет, не те... - покачал головой Бельмондо. - Даже мы такими не были...
По физической подготовке они нам сто очков
вперед дадут... Ну-ка, дорогой с такой красивой прической, покажи дяде Коле свой
фокус с монеткой!
Шварцнеггер улыбнулся одними губами, осторожно поправил волосы пятерней и
полез в карман за монеткой. Потом взял
лист фанеры, неизвестно зачем бытовавший в палатке, и движением головы пригласил
своих пленников выйти.
Баламут вышел. Яркое солнце ударило ему в глаза, и он подумал: "А не
убежать ли мне?"
- Не надо! - прочитав его мысли, посоветовал сзади Бельмондо. - Я бегал,
безполезняк - с пятидесяти метров камешком
мне пятку разбил. Посмотри лучше, что он делать будет.
Шварцнеггер тем временем прислонил фанеру к камню, отошел от нее метра на
полтора, обернулся, показал нам
пятидесятикопеечную монету и, вернувшись глазами к цели, плавным кошачьим
движением занес правую руку за голову и
бросил...
Баламут бросающей руки не увидел. Поняв, однако, что фокус завершен, он
подошел к фанерке и увидел что монетка
прочно сидит в ней перпендикулярно и в самой середине. Потрогав указательным
пальцем ее ребро, хотел в порыве сказать
что-то восторженное, но тот вдруг вынул "Беретту" из-за пояса и пошел по
направлению к краалю. Баламут с Бельмондо
последовали за ним.
Подойдя к обрыву, они увидели, что Ольга поднимается по крючьям.
Шварцнеггер не спеша взял "Беретту" в обе руки и
нажал гашетку. Первыми двумя выстрелами он перебил висевшую на кошке веревку,
затем начал расстреливать верхние
крючья. В этот момент у Бельмондо возникла идея столкнуть его вниз, но
Шварцнеггер, не поворачивая головы, всадил ему
пулю под ноги. Осколки впились Борису в ноги, он выматерился и сел их удалять. А
Ольга, стряхнув с плеч и головы
каменную крошку, спустилась к нижнему крюку и спрыгнула в руки Черному.
Шварцнеггер же, спрятав пистолет за пояс, поманил пленников пальчиком, а
когда они подошли, повел их к спусковой
площадке. Там он выбросил вниз веревочную лестницу, снял с них наручники и
кивком приказал исчезнуть с глаз.
4. Собираем червяков. - Мы засучиваем рукава. - Ольга лезет первой. - Что с ней
случилось!!?
Мы лежали на траве и молчали. Погода стояла райская. Невероятно голубое
небо, белые скалы, зеленая трава, журчание
водопадика... "Что еще надо человеку?" - думал я, растворясь в небесной
голубизне.
- Пожрать бы... - ответил мне Бельмондо. - Где вы Остапа Ивановича
закопали?
- Эх, сейчас бы курочку докрасна жаренную, - мечтательно проговорил
Баламут... - Или поросенка молочного... Или
водочки холодненькой с икорочкой...
- Кстати, рассказал бы, как Шварцнеггер тебя пленил, - попросил Бельмондо
вспомнив, видимо, как худосоковский
гвардеец "закусывал" Баламута.
- А никак. Я еще на весу был, когда он мне свою "Беретту" в задницу
воткнул...
- Ствол у нее длинный... - сочувственно пробормотал Баламут. - Повезло
тебе...
- А стрельба? - спросила Вероника, поглаживая свой живот. - Кто стрелял?
- Шварцнеггер. Он наручники на меня одел и в скалы начал палить... Я
посмотрел на него вопросительно, и он пояснил:
"Будет твоим корешам над чем подумать..." Мойдодыр, короче, но копенгаген...
Мы замолчали. Меня потянуло в сон. Во всех приключенческих книжках и
фильмах голодные стараются больше спать,
чтобы оставаться голодными, как можно дольше. Налив себе во сне в хрустальную
рюмочку холодненькой водочки, я
поливал маленькие такие пельмени, огромное глубокое блюдо маленьких пельменей
уксусом, когда рядом заворочался
Баламут.
- Слушай, София... - услышал я сквозь дрему его старательно равнодушный
голос. - Там в рюкзаках приправ каких не
было? Перчику? Вегеты? Хмели-сунели, наконец?
- Нет, кажется... - ответила София, позевывая. - А, впрочем, не уверена...
Были какие-то пакетики... А зачем тебе
приправы?
- Я вот подумал... Если червяков этих насушить, растереть, - Баламут
сглотнул слюну, - и приправить чем-нибудь, то
может замечательный рубон получится... Типа печеночного паштета или, в худшем
случае, кровяной колбасы...
- А какая закуска! - мечтательно проговорил я. - Вы знаете, я страстный
коллекционер и кутюрье закусок...
- Червяков в чесночном соусе, небось сочинял?- спросила София.
- Нет, не червяков... Помидор в бочке... - сглотнув слюну, улыбнулся я.
- Помидор в бочке? - удивилась Ольга.
- Да. Однажды в Приморье выползли мы из тайги и на базе партии баньку
затопили. Сходил я кой-куда, достал талонов и
вина купил. И вот, идем мы в баню - в руках пузыри, бельишко всякое, и студент
один, Бугром мы его звали, интересуется:
"А чем закусывать будем?" Я ему помидор показываю, большой, с кулак, красивый
такой. А он заявляет: "На всех не
хватит..." Я ему: "Ты погоди, закусон у нас особый будет. Ты вообще знаешь, что
такое закуска? Теоретически? В
главнейшем своем значении - это некая субстанция, которая служит делу отвлечения
пьющего от горечи выпитого. И эта
субстанция не обязательно должна быть материальной. Понял?" Так вот присели мы в
баньке: кто на скамейке, кто на
перевернутых шайках, а в углу, под лампочкой - деревянная бочка с прозрачной
холодной водой. Бросил я помидор в бочку,
и он так живописно там расположился - переливается в подсвеченной сверху воде
всеми оттенками красного цвета, томно
шевелится от удовольствия. Налил я Бугру кружку "Кавказа" а он, глядя на
помидор, закуску потребовал. Я ему: "Пей,
говорю!" Он выпил и опять к овощу жадными руками тянется. А я тут как щелкну
помидору прямо в глаз, и он степенно так,
медленно, завораживая, пошел ко дну. Ударившись о него, медленно, медленно,
начал подыматься, пока не вынырнул к
удивленным глазам явно закусившего Бугра... Нет, братцы, это невозможно передать
- красота неописуемая, таинство,
действо, это надо видеть! Так этот закусон всем понравился, что отбою от
желающих не было. А потом мой черед наступил -
я выпил, крякнул, погрузил руку в бочку, вытащил красавца и вгрызся в его
сочный, лоснящийся бок...
- Любишь ты трепаться... - мечтательно протянул Баламут, видимо,
представляя в мыслях громадный лоснящийся
помидор и "бомбу" "Кавказа". Поглотав слюну, он обратился к Софии:
- Так где, говоришь, рюкзаки с приправами?
- В штольне у забоя... Под головой они у меня лежали, - ответила Ольга. -
Но, по-моему, там нет ничего...
- Пойду, посмотрю...
- Посмотри, посмотри... - зевнул я. - Вернешься, сходи к сортиру - там тмин
растет... У водопадика - лук и мята... Да еще
миску алюминиевую захвати, червяков собирать...
- Она у водопада со-о-хнет... - зевнула Ольга.
Мы с Баламутом встали. Я пошел собирать червей, а он - в штольню за
приправами.
Миска была уже полна извивающихся тварей, когда из штольни раздались
призывные крики Баламута.
Прибежав в штольню, мы увидели, что он, возбужденный, глаза блестят, стоит
в двух метрах от устья и ковыряется
ножом Оторвилапко в кровле.
- Ты чего базлаешь? - подбежав первым, спросил его Бельмондо.
- Смотри, здесь трещина, и из нее сквозит! - ответил Баламут озабоченно.- И
здесь не полосчатый известняк, как везде, а
что-то напоминающее цемент...
Я приблизил свою ладонь к трещине и почувствовал холодок - из нее
действительно шел воздух. А Баламут, продолжая
расчищать борта щели от грязи, сказал хмуро:
- Это не пыль от проходки, эту грязь специально здесь размазывали для
маскировки... И цемент свежий, не больше
месяца ему...
Баламут был уверен, что нашел вход в пещеру, в которой он, будучи
Александром Македонским, спрятал свои несметные
сокровища. Сначала он обрадовался, но потом, поняв, что в пещере побывали люди,
расстроился. "Если это были геологи, то
они наверняка нашли золото", - думал он, больно кусая губы. Но скоро повеселел.
"Лаз в пещеру заделан и замаскирован! -
осенило его. - Значит, они не вывезли его! Полностью или частично, но не
вывезли!
За последние дни Баламут сжился со своей тайной. Он грела ему сердце. Все
чаще в голову ему приходила мысль: "А
может, не рассказывать им ничего? Выберемся, сам найду и сам буду решать, что с
ним делать... Это же мое золото! Мое!!!
Это я покорил державу Ахеменидов! Это я заставил Дария, других царей и царьков
бросить свои сокровища к моим ногам!"
Но потом ему становилось стыдно, и он оставлял решение на потом...
Через несколько минут нам стало ясно, что когда-то в этом месте кровли
штольни существовал узкий, диаметром в
тридцать пять - сорок сантиметров, лаз. И он действительно был заделан цементным
раствором.
- Знаете, что мне кажется... - проговорил я, вспоминая свои белуджистанские
приключения под землей. - Сдается мне, что
эта штольня пройдена по древняку"Древняк - древняя горная выработка, копь."... И
если рудное тело было достаточно
богатым и протяженным, то вполне возможно, что этот древняк может вывести нас на
поверхность...
- Рудное тело... - засомневался Бельмондо. - Вряд ли... Нет тут никаких
намеков на киноварь...
- В Канчочском рудном узле не только ртути полно, но и золота. Видишь вот
эту серую сыпь? - я ткнул пальцем в
очищенный камень. - Это арсенопирит. В этих краях в нем золота бывает до двухсот
граммов на тонну, а иногда и до
килограмма...
- Ты хочешь сказать, что это отверстие заделали чтобы... - начал понимать
меня Бельмондо.
- Чтобы кто-то до чего-то ненароком не добрался, - улыбнулся я. - До
золота, до выхода и до... до Худосокова. И заделал
его никто иной, как сам Ленчик.
- Хватит тогда топтаться... - проворчал Баламут, отнимая у меня молоток с
зубилом. - Делать все равно нечего, так что
давайте посмотрим, что там наверху делается. "Золота до двухсот граммов на
тонну"... - тоже мне придумал...
...Мы вкалывали до утра, как каторжники. В шесть утра София проткнула
цементную пломбу зубилом. В восемь проход
был расширен.
- Фонарик я у кого-то видел... - сказал Баламут, давая понять, что первым
полезет он.
Вероника захлопала по карманам штормовки и, найдя маленький игрушечный
фонарик, протянула его Баламуту.
Включив его и сунув руки в лаз, Николай скомандовал: "Поехали!" и мы с Бельмондо
вставили его в отверстие. Но он не
пролез.
После него полезла Ольга.
- Здесь целая камера! - воскликнула она, лишь только ее ноги исчезли в
черноте лаза.
...Минут пять мы слышали, как она ходит у нас над головами. Затем звуки
стихли, и наступила мертвая тишина. Я, весь
охваченный недобрыми предчувствиями, попросил друзей вставить меня в отверстие,
но худенький Бельмондо, скептически
оглядев меня, сказал:
- Баламут не пролез, и ты не пролезешь. Давайте, заряжайте меня.
Мы подняли его, и скоро из лаза раздался измененный тесным пространством
голос: "Японский городовой..." Еще через
минуту в отверстии появились ноги Ольги. Мы с Баламутом взялись за них и бережно
опустили девушку на пол. Постояв
секунду, - глаза открыты, не мигают, дыхание ровное, румянец как всегда, - она
опустилась на землю, оперлась плечами о
стену и застыла.
- Что с тобой!!? - испуганно спросил я.
Ольга не ответила. Я опустился перед ней на колени, взялся за плечи,
встряхнул, но она продолжала сидеть, ни на что не
реагируя.
- Оль, милая, ну, перестань, не надо... Оль, ну скажи мне хоть чтонибудь...
- запричитал я, продолжая то трясти, то
гладить девушку. Но она молчала.
- Может быть у нее шок? - присев рядом, всхлипнула София. - От страха?
- Нет не шок... - сказал Борис дрожащим голосом.
- Нет, шок, смотрите! - закричал я и ущипнул Ольгу за плечо. Зрачки девушки
расширились. - Видите, она реагирует на
боль!
И снова стал трясти девушку за плечи. Все сильнее и сильнее, но она
молчала.
- Не надо, Черный, перестань... - дрожащим голосом сказал Бельмондо,
положив мне сзади руку на плечо. - Ты ей ничем
не поможешь... Она где-то потерялась...
Баламут с Бельмондо вынесли Ольгу из штольни, положили на траву. Постояв
над ней, повернулись ко мне и, взяв под
руки, повели к достархану...
- Черный... - заговорил Бельмондо, пряча глаза. - Ты должен... Ты должен...
В общем, Ольги, скорее всего, больше не
будет... Это - волосы Медеи... Когда я был козлом, видел, как один чабан понюхал
эти волосы и душа ушла из него навеки.
После этого случая кишлачные жители эту стенку, - он указал на нее подбородком,
- и соорудили.
- Так мы же глотали эти волосы! - воскликнул я. - И ничего - просто уходили
в прошлые жизни. И возвращались. И она
вернется! Да, она вернется! Она сейчас путешествует по Европе княжной
Таракановой! Попутешествует и вернется! Она
вернется!
- Мы глотали не волосы, а шарики, в которые кроме волос еще что-то было
намешано. То, что возвращает душу на
место... А тот чабан... По меньшей мере, три года он прожил без души... Когда я
состарился, он еще жил в растительном
состоянии... Я слышал о нем от племянников-козлов, ходивших к кишлаку дразнить
охотников. Они издали видели его
безучастно сидящим у своей мазанки...
- А откуда, там, в камере волосы? - спросил я глухо, насмерть убитый
доводами Бориса.
- Там жила... Этот древняк наткнулся на довольно обширную карстовую
полость, в одной из стенок которой вскрывается
жила... жила Волос Медеи...
- Жила? Волос Медеи?
- Да. Очень похожи на хризотил-асбест. Такие же серебристые тончайшие нити,
но неплотно прилегающие друг к другу -
дунешь, и они летят... Я жилу эту увидел и сразу все понял - Ольга, скорее
всего, надышалась этим "асбестом"...
- А ты, почему ты души не лишился?
- Я же тебе говорю, я сразу все понял, и ворот водолазки на нос натянул...
- Надо было тебе первому лезть...
- Надо было... Но Ольга же всегда вперед лезет...
Он еще о чем-то говорил, но я не слушал. Я подошел к Ольге, сел рядом и
стал смотреть на нее боковым зрением - так
можно было не видеть ничего не выражающих ее глаз. Она лежала и улыбалась. Милый
носик, нежные щеки, завитки
волос... Все такое живое... Стерев навернувшиеся слезы, я осторожно посадил
Ольгу на колени и начал убаюкивать. Через
три минуты она спала... Заснул и я.
1. Находка в пещере. - Баламут предлагает идею. - Аудиенция у Фридриха
Барбароссы.
Поспать мне не дали. Только-только приснилась Ольга - нежная, глаза
блестят, руки ко мне тянет, как меня затрясли, и
сквозь сон я услышал озабоченный голос Баламута:
- Вставай, давай! Дело есть!
Я поднялся, потер глаза.
- Смотри, что я нашел в пещере! - сказал Бельмондо, когда я посмотрел
осмысленно. И протянул ко мне ладонь, на
которой лежали четыре пилюли из Волос Медеи.
- В пещеру лазал... - догадался я.
- Да, хотел выход на волю из нее поискать, - взволнованно продолжил Борис.
- И в одной нише коробочку нашел.
- И что ты предлагаешь? Опять бежать на тот свет за яйцом с иголкой нашего
Кощея?
- Он предлагает в очередное явление к нам Худосокова скормить ему силой
пилюлю, и самим тут же съесть... - сказала
София.
- И что потом?
- Потом мы будем повсюду его искать... Мы ведь наверняка попадем в разные
исторические эпохи и шансы наши найти
его и убить будут достаточно высокими.
- А толку-то? Душа-то его бессмертна! Ты убьешь, а она, по-прежнему
подлюшная, в другое тело переберется.
- Может так случиться, что после нашего вмешательства в его прошлое, в этой
жизни мы с ним не совпадем. Пойдем
параллельными курсами и никогда не встретимся. И никогда не попадем в этот
крааль... - сказал Баламут и полез в карман за
сигаретами.
- Я же рассказывал, что убил его в виде волка на Евфрате, - продолжил я
хоронить идею Баламута, хотя уже принял
решение ее осуществить. - Убил - и ничего! Как с гуся вода. А с другой стороны,
ты что, фантастических рассказов не читал?
Стоит в прошлом веточку переломить и все - причинно-следственные связи приведут
к тому, что Ельцин станет, к примеру,
банщиком, или оперным баритоном... А мы рыночными торговцами в Моршанске...
Тоска...
- Причинно-следственные связи изменяют будущее при насильственном его
внедрении в прошлое, - начал юлить Баламут.
А мы - неотъемлемая часть прошлого...
- Приехали! Ты подумай над своими словаи. "Причинно-следственные связи
изменяют будущее при насильственном его
внедрении в прошлое". Если это не абракадабра, то мы не сможем ничего
изменить... А как вы вообще предполагаете искать
Худосокова, ну, допустим, в Средних веках? Объявление дадите? "Вызываю рыцаря
черных сил Худосокова на смертный
бой в саду Тюильри 20 марта 1576 года"?
- Такой негодяй, как он, не может не быть заметной фигурой в любом времени.
Все дерьмо всегда наверх вплывает...
- И что? Вы предлагаете мне добиться аудиенции у Атиллы или Фридриха
Барбароссы и прямо, без обиняков, спросить
его: "Ты, паря, чай, не Худосоков из второй половины двадцатого?
- Ну и оставайся! - вспылил Николай. - А мы с Борисом попытаемся что-нибудь
сделать!
- Нет уж, я с вами! - сразу же дал я обратный ход. - Таким кайфом я не
пожертвую!
Я ни на йоту не верил, что нам удастся отловить Худосокова в прошлом и, тем
более - в настоящем. В воображении всегда
все получается гладко... Я представил себе Худосокова. Вот он спустился в
крааль, распустил свой павлиний хвост и начал
трепаться... Выговорившись, с раскрытым ртом задумался над очередным пассажем, а
Шварцнеггер, обрадовавшись паузе,
забыл обо всем и принялся расчесываться. А мы, улучив этот момент, на раз-дватри
засовываем Ленчику пилюлю в рот,
легонько ударяем ладошкой по нижней челюсти, а он от удивления глотает. А в
прошлом мы находим его в доску пьяным в
какой-нибудь портсмутской таверне и, опохмелив по последнему желанию,
вытрясываем из него душу. В медный кувшин,
конечно.
...Медный кувшин... Медный кувшин... А если сказка об Аладдине и его
волшебной лампе не просто сказка? Может быть,
всемогущий джин из этой сказки - это чья-то душа? Какого-нибудь выдающегося
ученого? Наподобие всезнающего и все
умеющего Сайруса Смита из "Таинственного острова"? Или душа из будущего, в
котором каждый школьник может
перемещать предметы на расстоянии, добывать золото из морской воды и усмирять
драконов и динозавров? А что, если души
все-таки можно как-то изолировать? В медном сосуде, например? Считают же
современные ученые, что в сказках и мифах
непременно содержится истина...
...Нет... Все-таки эта затея Баламута - всего лишь попытка обмануть себя.
Ну, к примеру, заключу я душу Худосокова в
медную лампу. Что тогда будет? Она не вселится в тело мальчика Лени, который
родится во второй половине двадцатого
века. В тело мальчика Лени при рождении вселится другая душа... И вполне может
быть, что души с определенными
характеристиками могут вселяться только в определенные тела. То есть в данный
тип тел, предположим с такими вот носами
и печенками, могут вселяться только добрые души. А в тела с такими глазами и
желчными пузырями - только злые. И тогда,
если мое предположение верно, заключи я душу Худосокова в медную лампу, то в
тело мальчика Лени конца двадцатого
столетия непременно вселится какая-нибудь другая особо подлюшная душа! Которая
не станет с нами церемонится, не будет
поить марсалой и кормить сосисками, а просто размажет по стенкам крааля...
...Вот такие мысли одолевали меня. Наверняка мои товарищи думали о том же.
По крайней мере, минут через десять
после окончания нашего диспута я услышал саркастический голос Николая:
- Ну и дураки мы!
- Поясни свою мысль примером, - пробормотал Бельмондо, совсем не удивившись
Колиному открытию.
- Зачем нам здешнего Худосокова шариками кормить? Не нужен он нам в
прошлом! Ведь если мы возьмем его с собой, то
он хотя бы в одной прошлой жизни будет знать, что мы за ним охотимся...
- Баламут прав... констатировал я. - Мы - дураки. А сам он вдвойне, потому,
как это его идея... Поехали что ли?
- Пилюль всего четыре...
- Веронику и Ольгу оставим, - мгновенно предложила Софи.
- Я боюсь одна... - заныла Вероника, оглядываясь на Ольгу. - Не оставляйте
меня одну!
- Дурочка! - обнял ее Бельмондо. - Ведь мы никуда не исчезнем. Проглотим
эти пилюли и тут же расскажем тебе и друг
другу, что в прошлом накоцали...
- Погодите! - остановил я его. - Мне сейчас в голову пришло, что нет
никакого резона всем четверым одновременно
нырять в прошлое. Во-первых, мы можем попасть в одно и тоже время, ну, как
Баламут, Ольга и я попали во времена
Македонского...
- Это не исключается и при разновременном нырянии, - язвительно улыбнулась
София.
- Ну, тогда, во-вторых: если нырять с интервалами, то каждый последующий
"ныряльщик" сможет использовать
информацию, полученную предыдущим...
- Глупости! - махнул рукой Баламут, раздраженный тем, что сам до этого не
додумался. - Давайте, как раньше, глотать
одновременно. Дело это непроверенное, не надо ничего менять.
Я не стал упорствовать, и следующую минуту Николай прощался с Софией. Он
готов был делать это часа два, но через
пару секунд София не без труда отстранилась, и мы собрались в кружок.
- Ну, что, по коням? - спросил Баламут, обвел нас прощальным взглядом и
скомандовал:
- Поехали!
И мы практически одновременно проглотили свои пилюли.
2. Водонос становится магнатом. - Зверь бежит на ловца. - Главное - вовремя
смыться.
Душа Баламута "реинкарнировала наоборот" в Аладдина. Когда, вернувшись в
крааль, он рассказал о своем путешествии,
я немало удивился - ведь всего за несколько минут до того, как проглотить
пилюлю, я рассуждал о медной посуде, как
возможном средстве хранения (заточения) человеческих душ. Нет, в мире все-таки
все связано... Наверняка, думать о
лампах, джинах и Аладдине подвигло меня витающее повсюду Случившееся. Мой мозг
открылся, и оно вошло в него...
Так вот, душа Баламута конца ХХ века вернулась в свое тело, существовавшее
ровно триста пятьдесят лет назад. Звали
это тело, как мы уже говорили, Аладдином и торговало он питьевой водой. Надо
сказать, что души у водоноса Аладдина до
вселения души Баламута, в общем-то, и не было, а если и была, то с ноготь
большого пальца левой руки, не больше.
Голодуха с младенчества, тяжелый труд, отсутствие развлечений мало
способствовали ее украшению разного рода
финтифлюшками, отличающими человека от животного. И в свою жизнь Аладдин, если о
чем и мечтал, так это о новом
вместительном бурдюке, мучной халве, куске жилистого мяса и об ишаке. Особенно
об ишаке, потому как на нем можно
было бы возить много воды и еще... Ну, не будем оскорблять слух читателя, тем
более, что сам автор крайне отрицательно
относиться к скотоложству"В свое время было чрезвычайно распространено в Средней
Азии. Мне рассказывали, что в
кишлаках для подростков этот вид секса всегда был обыденным. Более того,
мальчики, отказывавшиеся от него, избивались
приятелями смертным боем.". А что делать молодому человеку, не обремененному
деньгами и образованием? И потому не
обремененному всякими там утонченными буржуазными этическими нормами? Вы
морщитесь... А если я расскажу вам, что
мужчине из круга Аладдина надо было работать десять, а то и двадцать лет от
рассвета до заката, чтобы набрать денег на
калым? То есть на покупку невесты? Ну, можно было, конечно, задешево прикупить
невесту совсем поплоше - слепую,
хромую или горбатую. Аладдин ходил однажды к отцу одной из таких бедняжек, но
соседи невесты побоялись бога и
шепнули ему, что предмет торга крив на один глаз, хром на обе ноги и помимо
всего этого обладает неимоверно злобным
характером. И Аладдин пошел к приятелю, у которого был ишак...
Короче, душа Баламута реинкарнировала наоборот в тот самый момент, когда...
Ну, в общем, Коля не понял, что
происходит, разволновался, и Аладдину пришлось сматывать удочки.
Но все обошлось. Подружились они быстро (Баламут и Аладдин, конечно; ишак
остался в стойле и больше в нашем
повествовании участвовать не будет). Хотя, что тут говорить о дружбе - просто
через несколько часов душа багдадского
юноши без остатка растворилась в душе поднаторевшего жителя эпохи самолетов и
безопасного секса.
Ну а теперь догадайтесь с трех раз, чем немедленно занялся Аладдин,
обогатившись знаниями ХХ века? Правильно! Все
деньги, накопленные для приобретения более-менее сносной невесты, он использовал
на покупку багдадских горячительных
напитков с целью их обстоятельной дегустации. Аладдин из XVII века пытался
протестовать, но Баламут заткнул его, сказав,
что через неделю-другую он будет барахтаться в постели с самой принцессой Будур.
Аладдин, конечно, не поверил, но это
была его трагедия.
Ознакомившись с новым для себя окружением и постепенно привыкнув к нему
(особенно к муэдзинам, имеющим
обыкновение будить подвыпившего человека в самое неподходящее время), Баламут
(дальше будем именовать его просто
Аладдином), взял тайм-аут, улегся на дощатой тахте под виноградником и,
уставившись в великолепную гроздь дамского
пальчика, принялся думать, как выйти на Худосокова, то бишь на его бессмертную
душу.
Николай понимал, что задача это чрезвычайно трудная и ответственная. Ему не
хотелось оплошать (идея-то зачистить
прошлое была его, баламутовская). Но он знал, что жизнь - длинная штука, иногда
даже очень длинная, и ее наверняка
хватит на проведение поисков в большинстве стран мира, если, конечно, какаянибудь
Будур не привяжет его своими
длиннющими косами к супружеской кровати.
И Баламут решил начать с начала, то есть с Багдада. "Худосоков человек
масштабный и наверняка крутится не среди
медников и водоносов ", - подумал он и решил поменять обстановку, то есть
сменить свое общественное положение на более
высокое. Ума для этого не нужно было во все времена, для этого нужны были кураж
и деньги. Сравнительно честные
способы отъема денег были ему хорошо знакомы из литературы, в том числе и
художественной. Но повторяться не хотелось.
Остап Сулейман Мария Бендер, конечно, человек грамотный, обаятельный и очень
симпатичный, но ведь и он, Баламут, коечего
стоит. И Николай Сергеевич решил сесть на трубу.
"Сяду на трубу, - подумал он, став на ноги и начав откручивать великолепную
гроздь дамского пальчика, - и убью сразу
двух зайцев: денег натрясу, и мафия международная наедет. Смотришь, и Худосоков
нынешний в ее составе нарисуется".
Виноград оказался теплым, если не горячим. Мама Аладдина увидев, что сын
остался этим недоволен, понесла ее
охлаждаться в погреб. Она заметила, что ее любимец в последнее время сильно
изменился, перестал ишачить с утра до
вечера и о чем-то напряженно думает. И главное - глаза его стали осмысленными.
Помня одну из самых популярных в
Багдаде народных поговорок "Не умеешь работать головой - поработай руками", она
сделала вывод, что ее единственный
сын решил поменять ориентировку с неблагодарного физического труда на
перспективный умственный. И решила сделать
все, чтобы сынок не сдал позиций. В частности, положив виноград охлаждаться, она
налила в пиалу прохладного
гранатового вина и молча поставила перед сыном.
- Спасибо, мамуля! - поблагодарил Аладдин. - Погоди, не уходи, дело у меня
к тебе есть.
- Слушаю тебя, свет моих очей! - улыбнулась старая женщина, радуясь
одухотворенным глазам сына.
- В общем, маман, нужен стартовый капитал, понимаешь?
- Деньги что ли? - догадалась мать.
- Да! Есть у меня одна мыслишка, как сделать тебя свекровью принцессы
Будур...
- Шутишь сынок?
- Нет, мамуль, не шучу. И вообще, готовься к великим жизненным переменам...
Очень скоро ты станешь светской дамой.
Старая неграмотная женщина не знала, что такое "светская дама", но уточнять
не стала - если сын считает, что быть
"светской дамой" это достойное занятие, то она, конечно же, ею станет,
непременно станет и не опозорит своего сына.
...На сооружение первой частной нефтеразработки в районе Басры и
налаживание производства осветительного керосина
у Аладдина ушло около года. Одновременно с нефтедобычей и переработкой
нефтепродуктов он занимался смежными
отраслями бизнеса - в частности, взял в свои руки производство и сбыт медных
ламп. Всего через несколько лет после того,
как Аладдина ибн Саида осенила "ламповая" идея, в славном городе Багдаде каждые
восемь из десяти осветительных
приборов производились на его предприятиях, а все нефтеносные площади,
прилегающие к Персидскому заливу,
принадлежали ему или его доверенным людям. И скоро бывший водонос, в свое время
никогда не ложившийся спать сытым,
стал богатым и известным человеком. Таким богатым и известным, что принцесса
Будур неназойливо предложила ему руку и
сердце. Аладдин некоторое время ломался (дела занимали его ум), но когда узнал,
что принцесса контролирует всю винную
торговлю в Багдаде, Исфахане, Мешхеде и Самарканде, немедленно согласился.
После свадьбы на Аладдина, наконец, наехали. Один шейх, богатый еврей с
Синайского полуострова (противный,
желтозубый и желтоглазый, весь в черном) понял, что контроль над производством
приборов освещения, так же, как и
контроль нефтедобывающих районов в недалеком будущем будет однозначен контролю
всего цивилизованного мира. И шейх
- в деловых кругах его звали Березович,- решил прибрать к рукам как производство
медных ламп в Багдаде, так и
нефтеносные площади Персидского залива.
Для реализации поставленной задачи шейх первым делом решил подружиться с
Аладдином.
Сделать это было довольно тяжело, так как с самого раннего детства шейх
капли в рот не брал и вообще вел весьма и
весьма пристойный образ жизни (обливания холодной водой, утренние пробежки,
шахматы, вегетарианство, более чем
умеренность в сексе и проч., проч., проч.). Но Березович нашел выход - он
подружился с принцессой Будур. Итальянские
зеркала, шмотки и благовония из Парижа, тайны мадридского двора и китайские
противозачаточные средства скоро сделали
свое дело, и принцесса свела мужа с предприимчивым воротилой.
...Аладдин взглянул в глаза шейха и понял, что перед ним термостат души
Худосокова... Поначалу, почувствовав себя
последней шестеркой, он засуетился, но скоро взял себя в руки и предложил новому
знакомому сыграть в "козла". Шейх
Березович азартных игр не любил, но согласился и даже смог проиграть с крупным
счетом, хотя после первой же сдачи знал
по рубашке каждую карту.
После карт, Аладдин (на него нашла эйфория: как же, зверь на ловца
прибежал), предложил шейху дружеский ужин, за
которым разговор зашел сначала о перспективах добычи меди в развивающемся мире,
а потом о расширенном производстве
нового поколения осветительных ламп. Как бы невзначай Березович предложил своему
новому другу весьма хитроумную
финансово-коммерческую многоходовку, которая даже при тщательном рассмотрении
приводила к увеличению личного
состояния Аладдина раз в пятнадцать. А на деле возвращала его к бурдюку водоноса
и нетривиальному сексу. Аладдин
обещал подумать, оставил гостя на попечение порозовевшей жене и ушел в свой
кабинет.
В кабинете ждала мамуля (Аладдин разрешил ей ходить на мужскую половину
дома). Она уже была посвящена во все
дела сына, в том числе и в задачу изничтожения души Ленчика Худосокова.
- Это он, Худосоков? - спросила она, делая вид, что рассматривает свои
ухоженные ногти.
- Да...
- И ты оставил с ним эту... - мама Аладдина невзлюбила свою невестку с
первого взгляда.
- Да...
- Она же...
- Пусть.
- Я тебе говорила, что жениться надо было на Саиде из плотницкого квартала.
Вот увидишь, этот еврей непременно
доберется до цветника твоей Будур.
- Не доберется, - покачал головой Аладдин. - Его ничего, кроме денег не
интересует. А Саиду твою я пробовал, она мне не
понравилась. Настырная очень и чавкает, когда...
- Хватит об этом. Что тебе шейх наплел?
- Разорить хочет... Говорит, в Самарканде надо дело поднимать. Там у него
много друзей, бухарских евреев, они, мол,
помогут. Советует сразу все наличные деньги туда вбухать...
- Соглашайся...
- Ты чего, мать? Белены объелась? Он же по миру нас пустит и не почешется?
- От Самарканда, сынок, до озера Искандера пять дней пути...
- А зачем мне туда переться?
- Подумай... - загадочно сказала мать, протягивая сыну большую пиалу с
вином.
Баламут выпил, и его осенило.
- Волосы Медеи... Привезти их...
- Ты у меня умница! - улыбнулась мать, светясь любовью к сыну. - Ты же сам
мне рассказывал, что они душу из человека
напрочь вытряхивают. А я подумала, что недаром ведь в арабских народных сказках
души в медной посуде хранят...
- Собственно медь тут не причем... - задумался Аладдин. - Просто у вас
практически вся посуда из меди... И вообще, мне
сдается, что для душ любое вместилище непреодолимо. Они ведь даже из нашей
плотской оболочки не выпадают... Пока ее
не проткнуть как следует.
- Но заточить душу твоего Худосокова лучше в медной лампе. Символично будет
- он хочет погубить нас через эти лампы,
а сам в одной из них очутится.
- Так, значит, соглашаться на деловую поездку в Самарканд? - задумчиво
проговорил Аладдин, протягивая матери пустую
пиалу.
- Да, надо ехать... Осторожнее только, сынок, сам без душеньки не останься!
А я тут приготовлюсь к твоему приезду...
И, поцеловав сына, придвинула к нему стоявший на столике кувшин с вином и
удалилась в свои покои.
Через неделю Аладдин уехал в Самарканд. Повращавшись там в высшем обществе
для проформы (да и город почти
родной, сколько в нем до нашей эры Александром Македонским просидел!), прикупил
кое-какого снаряжения и убыл на
Искандеркуль якобы в туристических целях. И только увидев перед собой могучий
Кырк-Шайтан, понял, насколько трудную
задачу перед собой поставил. Он примерно знал, где надо искать сокровища,
спрятанные им, то есть Александром
Македонским на черный день, но сейчас они были нужны ему как медная лампа корове
- своих нефтединаров девать некуда.
А как добраться до карстовой полости с жилой Волос Медеи он не знал. Разве что
ли из крааля с помощью
горнопроходческих работ?
И, почесав в затылке, Аладдин устроил лагерь в том месте, которое очень не
скоро станет краалем, и приказал своим
людям нанять в окрестных кишлаках людей, знакомых с проходкой тяжелых горных
выработок.
Пока устанавливался лагерь, Аладдин приказал рабочим соорудить помост под
местом, в котором на следующий день он
предполагал проделать проход в карстовую полость.
...Когда работа была закончена, он щедро вознаградил рабочих и приказал их
накормить. А сам, немного прогулявшись,
залег в шатре, поставленном на берегу Искандера под Кырк-Шайтаном и с
удовольствием отдался философоностальгическому
настроению. Все было замечательно - он возлежал на высоких
атласных подушках на возвышении,
устланном коврами, прекрасные разноплеменные наложницы, готовые выполнить любое
его желание, смотрели на него
восторженными глазами, в которых играли отблески его любимой керосиновой
лампы...
Аладдин смотрел, смотрел на огонек, потом его взгляд коснулся ножки одной
из наложниц, затем груди другой. "Возьму
ту полненькую, с милым, утопленным в животике пупком" - наконец подумал он
лениво. И нахмурился: утопленный в
животике пупок напомнил ему штольню, ту, которая появиться в краале, в
пятидесятых годах ХХ века и будет служить в его
конце кровом ему, его жене и товарищам. "Ведь Бельмондо, когда рассказывал нам о
том, как был козлом Борькой, ничего не
упоминал о существовании дыры, которую я собираюсь пробить! И более того,
проведя в краале столько времени я сам не
видел ни ее, ни ее следов! Значит, я не пробью ее! И значит, я ничего не сделаю
с Худосоковым!!!"
Аладдин вскочил на ноги и забегал по шатру. Его мозг точила мысль: почему
он не пробьет проход до жилы медеита?
"Ведь горные работы должны начаться через, через..." Он взглянул на свое левое
запястье, и увидел что наручных часов на
нем нет. "Черт! Куда они подевались? - заметались его глаза по коврам,
устилавшим шатер. И только увидев свою
керосиновую лампу, Аладдин вспомнил, что находится в 1649 году, когда наручных
часов не было и в помине. "Совсем
растерялся... - начал он корить самого себя. - Как мальчишка".
Взяв себя в руки, Аладдин улегся думать и скоро пришел к мысли, что работы
могут не начаться завтра с утра по двум
причинам. Либо потому, что не найдется рабочих, что весьма и весьма маловероятно
при обещанном уровне оплаты, либо
потому, что сегодня ночью, может быть, даже сейчас, что-то случится... И вдруг
бешено застучавшее сердце сообщило ему,
что опасность рядом и что вот-вот она разродится его смертью... Аладдин засунул
за пояс пистолеты, схватил саблю и,
бросив прощальный взгляд на утопленный пупок, нырнул под полог шатра.
И вовремя - к шатру со всех сторон бежали вооруженные люди.
Баламут не был силен в фехтовании и поэтому не стал воевать. Он простонапросто
присоединился к ним и принялся
остервенело рубить свой шатер саблей и стрелять в него из пистолетов. Затем
вообще разошелся - первым ворвался в свое
пристанище, забросил наложницу с умопомрачительным пупком себе на плечи и, крича
по-таджикски: "Я убил Аладдина! Я
убил Аладдина!" - выбежал из шатра и был таков.
Бежать с тяжелой ношей было тяжело (она была полненькой, эта дамочка с
утопленным пупком), но долго не пришлось.
Услышав впереди ржание, он бросился к стреноженным животным, не на шутку
испуганным ярким огнем, охватившим
шатер ("Моя лампа..." - еще подумал Аладдин, увидев отблески огня на лошадиных
фигурах). Две минуты спустя он,
пригнувшись, уже скакал во весь опор по колючей облепиховой роще, не жалея ни
лошади, ни своих колен, ни лежавшей на
них наложницы.
...Ночь они провели в небольшом известковом гроте, найденном в верховьях
одного из ущелий, спускавшихся к озеру. А
утром Аладдин загрустил. Наложнице эта грусть показалось странной - ведь она
сделала все как надо? И даже лучше, чем
когда-либо?
Но Аладдин грустил из-за того, что ему не удалось осуществить задуманное -
найти медеит и вынуть с его помощью из
Худосокова его тлетворную душу.
Не зная, что делать, наложница принялась расчесывать свои длинные до плеч
волосы - она знала, что хозяину нравиться
наблюдать за этим действом. Неторопливо расчесавшись, очистила гребень, подошла
к выходу из грота и выбросила
вычесанные волосы. Утренний бриз подхватил их и, немного покрутив в воздухе,
бросил на цветущую облепиховую веточку.
Аладдин, вышедший вслед, вздрогнул - волосы наложницы сели на колючку рядом с
прядью Волос Медеи! Она трепетала на
ветру - вот-вот сорвется...
Баламут не медлил - для Волос Медеи им была еще в Багдаде приготовлена
маленькая, плотно закрывавшаяся золотая
коробочка (по рассказу Черного он знал, что Волосы Медеи имеют обыкновение
исчезать на свежем воздухе). Вынув
коробочку из кармана, он бросился к облепиховой ветке, схватил прядь, спрятал в
коробочку и лишь потом приступил к
анализу своих ощущений. Но все обошлось - душа его осталась на месте.
- Фу... Пронесло! Не надышался! - обрадовался он и фривольно запел: "Какие
девочки в Париже, черт возьми..."
В Багдаде было все спокойно. Мамуля Аладдина, вырвавшись из объятий сына,
сделала вид, что чрезвычайно расстроена:
- В чем дело? - без обиняков спросил Аладдин.
- Твоя Будур спит с Березовичем вторую неделю...
- Неужели кто-то покусился на эту пи... пиранью? - удивился сын. - Не
поверю, пока сам не увижу.
Аладдин направился во дворец и к своему глубокому удовлетворению застукал
шейха Березовича в объятиях жены.
- Я думал, тебя убили... - кисло сказал Березович из Магриба, спрятав свои
тощие ноги под одеялом. - Вот сволочи! Ведь
клялись, что утопили тебя обезглавленного в озере.
- Да ладно тебе, сочтемся, - сказал Аладдин и дернул шнурок звонка. - Как
тебе Будур?
Березович из Магриба не успел ответить - в спальню ворвались стражники.
Через полчаса он был по самый подбородок
вкопан в землю в хайете - внутреннем дворике для отдыха.
Поздним вечером к нему пришел Аладдин. Он накрыл голову шейха большой
медной воронкой, соблюдая всяческую
осторожность, кинул щепотку Волос Медеи в ее горлышко и тут же накрыл его
серебряным кувшином. Ровно через минуту
кувшин мелко задрожал и даже стал горячим. Еще через минуту к Аладдину вышла
мать. Она принесла кусок воска, и скоро
душа Худосокова был запечатана. Понятно, что одним воском дело не обошлись.
Ранним утром Аладдин пошел к
серебряных дел мастеру, и тот надежно запаял горлышко кувшина. Затем мать и сын
погрузились в лодку и бросили
серебряный кувшин в воду на середине Тигра. Когда они плыли назад, Аладдин
сказал матери:
- Что-то легко все получилось. Как в сказке или во сне...
Оставшуюся часть жизни Аладдин прожил, как в сказке. Интернациональный
гарем, негритенок с опахалом, несколько
внимательных виночерпиев и павлины вокруг... Что еще человеку надо? А серебряный
кувшин с течением времени вынесло
в море (душа - вещь легкая, не дала ему лечь на дно). А в море, где-то в районе
Мадагаскара его проглотила большая белая
рыбина. Большую белую рыбину поймали в районе мыса Доброй Надежды испанские
моряки. Найдя кувшин в желудке
рыбины, один из моряков хотел, было, вскрыть его, но капитан реквизировал
находку и понес ее показывать корабельному
священнику. Корабельный священник умолил капитана не вскрывать кувшина.
- Там нечистая сила! - сказал он и посоветовал выбросить находку в море.
Но капитан не сделал этого, и бросил кувшин в ящик с утварью, купленной им
для перепродажи в Испании.
3. План созрел в "Мертвой голове". - Порт-Ройял. - Луис Аллигатор выпускает
джина.
А моя душа восполнила душу Пьера Леграна, долговязого девятнадцатилетнего
нормандца из французского города Дьепа.
Тогда мне, естественно, не было известно, что Баламут, так же, как и я угодил в
1649 год. И хорошо, что не знал, а то бы не
занимался делом, а костерил приятеля всю свою оставшуюся жизнь. Так вот, после
того, как Пьер Легран окончательно
свыкся со мной, я взял командование на себя и сел в ближайшей портовой таверне
думать.
Таверна называлась "Мертвая голова и сундук". В основном ее посещали
вышедшие в тираж пираты и прочие моряки.
Синие кафтаны, безобразные шрамы на загоревших навсегда лицах, просмоленные
косички, костыли и деревянные ноги
были здесь повсюду. То с одного стола, то с другого слышались слова "Ямайка",
"Тортуга", "Наветренный пролив", здесь
рассказывали о подвигах Дрейка, Рейли, Вильяма Джексона, Пита Хейна и других
великих корсаров. После третьего
стаканчика рома меня осенило. Где мог ошиваться злодей в эти годы, когда морским
разбоем занимались все? От последнего
мошенника до сиятельнейшего короля? Конечно же, в столице мирового пиратства на
острове Тортуга!
И я завербовался помощником кока на шхуну, идущую в Порт-Ройял, столицу
Ямайки. "Порт-Ройял, так Порт-Ройял, -
подумал я, поднимаясь на борт. - Начну с него!"
В Порт-Ройяле я прожил два года - С 1650 по 1651 год. Для поиска Худосокова
не надо было становиться пиратом, и я
занялся коммерцией, а попросту перепродажей пиратской добычи. Конкурентов у меня
было много - весь город занимался
этим - и дела шли так себе. Худосоков не прорисовывался и в самом начале 1652
года я перебрался на Тортугу. Практически
все жители этого славного острова пробавлялись пиратством, и мне ничего не
оставалось делать, как засучить рукава и
заняться тем же. Давным-давно еще в детстве (Чернова, не Леграна) я мечтал стать
моряком и с особым удовольствием
читал книги Стивенсона, Сабатини, Александра Грина и других "морских" писателей.
Однажды, в седьмом, кажется классе,
мне попалась книга об истории пиратства в Карибском море и я зачитал ее до дыр.
Мне-Леграну полученные тогда знания
пригодились - я знал, в какую пиратскую экспедицию записываться, а в какую -
нет. К 1664 году я всюду был известен как
везунчик и рубаха-парень. Все знали меня, я знал всех, всех кроме Худосокова. Я
уже подумывал перебраться в Европу,
чтобы продолжить там поиски, но все обернулось иначе.
В начале 1665 года я за бесценок, смешно сказать - пятнадцать песо, купил у
одного обнищавшего юнги раненого
испанского штурмана с намерением вылечить его и затем перепродать подороже как
опытного специалиста (здоровый он
стоил бы сотню, а то и полторы). Штурмана звали Хосе Мария Гарсия Хименес, и
ранен он был в грудь осколком
разорвавшейся в бою кулеверины. Мне удалось вылечить его (медицинские знания ХХ
века пригодились) и Хименес стал
моим другом. Со временем я передумал его подавать - на Тортуге можно было
встретить кого угодно, только не
интеллигентного порядочного человека, с которым можно было поговорить об
искусствах и добродетели. На него, конечно,
находились покупатели, но я всем отказывал - говорил, что мне самому нужен
штурман, потому как собираюсь купить
корабль и стать его капитаном.
Последнее было чистой правдой - я давно присмотрел бригантину, но мне не
хватало нескольких сотен песо. Их я
собирался получить, перепродав кое-что из добычи последней пиратской экспедиции.
Сам я в ней не участвовал, но
денежный взнос на ее организацию сделал. При разделе приза мне на двоих с Луисом
Аллигатором (мой компаньон с
несносным характером, к тому же давно завидовавший моей удачливости) достался
ящик с серебряной посудой. Мы
принесли его ко мне домой и вскрыли. Когда я взглянул внутрь и увидел простой
серебряный кувшин с аккуратно запаянным
горлышком, у меня бешено заколотилось сердце. Клянусь всеми девками Тортуги, я
тотчас понял, что в нем заключено не
что иное, как препоганая душа Худосокова!
Луис Аллигатор заметил мою реакцию, но вида не подал. Когда поделить
оставалось лишь этот кувшин и дорогой,
прекрасной работы инкрустированный золотом и жемчугами подсвечник, он сказал,
что ввиду превеликого уважения к моей
персоне он уступает мне сей осветительный прибор. Я ответил, что справедливость
требует, чтоб он достался моему
досточтимому компаньону, на что Луис просто-напросто схватил кувшин со стола и
начал засовывать его в свой холщовый
мешок. Я, потеряв самообладание, накинулся на него с кулаками. Завязалась драка,
Хименес попытался нас разнять, но Луис
Аллигатор ударил беднягу кувшином по голове и тот упал, как подкошенный.
И не взглянув на жертву, разъяренный Луис, потрясая кувшином, двинулся ко
мне. Он бы убил меня, детина он будь
здоров. Однако на Тортуге за убийство добропорядочного сеньора, коим я,
несомненно, являлся, полагалась виселица, и Луис
предпочел разрядить свой гнев, хватив кувшином по тяжелому дубовому столу, на
которым мы делили добычу. От удара
кувшин треснул, и к нашему всеобщему изумлению из него появилось искрящееся
голубоватое облачко. Мы, раскрыв рты и
широко распахнув глаза, уставились на него, а облачко медленно, медленно
потянулось к голове Хименеса и через секунду
скрылось в зияющей на его лбу ране. Еще через секунду все тело штурмана
задрожало, он поднял голову, посмотрел на меня
глазами - о, Боже! - Худосокова, вскочил на ноги и, опрокинув на нас с Луисом
стол, вихрем выбежал из комнаты вон.
На следующий день я узнал от местных рыбаков (да, да, - на Антилах в те
времена попадались и честные труженики
моря), что Хименес прошлой ночью покинул Тортугу на парусной шлюпке хромоногого
Джонсона. Еще через день я купил
свою бригантину, собрал команду из лучших моряков Тортуги (двадцать восемь
отъявленных головорезов с прекрасной
репутацией) и немедленно вышел в море, якобы для того, чтобы захватить на поживу
какое-нибудь испанское судно.
Наверное, я был не прав, что отправился на поиски Хименеса в спешке, надо было
лучше подготовится, закупить больше
продуктов - солонины, фруктов, муки, живого скота... Но ждать я не мог. Что-то
говорило мне, что действовать надо
немедленно, пока дух Худосокова еще витает над Испанским морем"В те времена так
называли Карибское море.".
Через месяц безуспешных поисков продукты закончились, и я был вынужден
совершить безжалостный набег на одну из
сельскохозяйственных ферм на побережье Санто-Доминго"Недавно я к своему великому
удивлению обнаружил описание
этого моего похода в книге Яцека Маховского "История морского пиратства".".
Затем я прошел через Наветренный пролив и
несколько дней крейсировал у берегов Кубы. Не найдя никаких следов Хименеса,
прошел мимо острова Косумель и в конце
концов очутился у мыса Каточе на полуострове Юкатан. К моему великому удивлению
команда не роптала - столь велико
было ко мне уважение пиратов. И они не ошиблись во мне. Как и я в них.
...Однажды вечером, когда мы приближались с запада к побережью Кубы, на
горизонте показались испанские галеоны,
общим числом четыре. Замыкающий корабль был явно перегружен и потому значительно
отстал от остальных. Глаза мои не
могли оторваться от него, сердцем я чувствовал: Хименес там!
- Это галеоны, везущие золото из Санта-Крус, - сказал мне старый Хью Грант,
мой помощник, пытаясь нащупать
отрубленное еще в прошлом году ухо. - И эта отставшая посудина нам не по зубам,
клянусь печенкой старого Иосифа!
- Врешь, старый пес! - сказал я, не отводя остекленевших глаз от галеона. -
Если я прикажу сейчас повернуть назад, ты
первый назовешь меня испанской собакой.
- Так-то оно так, но все равно он нам не по зубам...
- Собери команду и скажи, что я решил захватить судно. Подойдем к нему
ночью на шлюпках.
...К ночи все было готово. Шлюпки были спущены на воду, команда погрузилась
в них, предварительно выполнив мой
приказ пробить днище бригантины в нескольких местах. Этим я дал всем понять, что
отступить нам будет некуда.
Через два часа шлюпки незамеченными подобрались к галеону. Самые ловкие и
отчаянные пираты во главе со мной
первыми вскарабкались на борт "испанца", и через несколько секунд вахтенные и
рулевой хрипели перерезанными горлами.
Затем мы разделились - я, Хью Грант, юнга Посейдон и верзила Пети - моя главная
пробивная сила - ворвались в каюту
капитана, а остальные занялись сладко спящей командой. Через полчаса все было
кончено. Кому было суждено погибнуть -
погибли, а оставшихся в живых я разделил на две части - победителей отправил
делить добычу и пьянствовать, а
побежденных запер в трюме.
...Мой главный трофей нашелся в лазарете. Он лежал на матраце без сознания.
Над ним на спинке стула сидел попугай и
мрачно раздумывал о превратностях столь краткосрочной человеческой жизни.
Осмотрев Хименеса, я обнаружил, что рана, нанесенная Луисом Аллигатором,
воспалилась. "Скоро сдохнет", - с
удовлетворением подумал я и, вынув из кармана камзола бутылку португальского
портвейна, принялся не спеша смаковать
содержимое. Жизнь была прекрасна - передо мной издыхал заклятый враг, а трюмы
галеона были забиты ящиками с
испанским золотом и каменьями.
Вдоволь насладившись моментом, я допил портвейн и соорудил устройство для
перевода души Худосокова в
освободившуюся бутылку, а попросту проделал в середине своего плаща небольшую
дырочку, вставил в нее горлышко
бутылки, накрепко перевязал место соединения веревочкой. Затем расположил это
устройство рядом с головой Хименеса так,
чтобы в момент расставания его поганой души с телом, я смог бы быстро накрыть
первую (то есть душу) плащом и затем
выжать ее в бутылку.
Когда к экзекуции все было готово, я сделал прощальную паузу, по истечении
которой вынул из ножен на славу
наточенный абордажный палаш и ловким ударом отрубил штурману голову.
Душа Худосокова-Хименеса появилась, как потревоженная змея появляется из
своего логова, разве что не шипела. Я
безотчетно подался назад, страх объял меня с ног до головы, смутившийся разум
возопил, требуя немедленного бегства.
Окаменевший, я наверняка упустил бы душу, но случай (или Божья воля?) исправил
положение: попугай, по-прежнему
сидевший на спинке стула, мелко задрожал от охватившего его ужаса и, вдруг
испустив дух, упал прямо в облако совсем уже
освободившейся души Худосокова. Этот казус, видимо, смутил последнюю (то есть
душу) и она, наверняка против своей
воли, голубым смерчем ввинтилась в тело несчастной птицы.
...Попугай даже не упал на тело Хименеса. Он вышел из своего смертельного
пике, как заправский ас сделал свечку и
вновь перешел в пике, целя клювом мне в голову...
Я думал, мой череп треснет. Спасло меня то, что каюта, в которой
располагался лазарет, была низковата, и попугай не
смог набрать на излете достаточной скорости...
Ловил его я полчаса, по истечении которых бешеная птица была заточена в
клетке. Раны, нанесенные мне ею, оказались
столь ужасающими, что я не смог в тот же день повторить попытку переселения души
Худосокова. Я жаждал мести, и
заключение в бутылке из-под прекрасного солнечного вина Иберийского полуострова
не казалось мне достойной карой за
мой вытекший глаз.
...Надо мной посмеивалась вся команда. "Попугай взял его на абордаж!" -
шептались пираты за моей спиной. - И глаз -
еще не вся его добыча, наш Легран не досчитался кой чего и под своими штанами!"
Насчет телесных повреждений под моими штанами они, конечно, ошибались. Но я
не сомневался, что в скором времени
надо мной будет смеяться вся Тортуга и весь Порт-Ройял и обе Америки. И мне
пришлось покончить с пиратством и
перебраться на родину. Моей доли золота и драгоценностей, захваченных на
галеоне, хватило бы на три жизни, а тем для
увлекательнейших рассказов - на целых десять.
Поселившись в родном Дьеппе, я женился на домовитой женщине и занялся
разведением тюльпанов. Скажу честно - жену
полюбить я не смог. Наверное, по-прежнему любил Ольгу... Деволюционнная война
1667-1668 годов, затеянная Людовиком
IV за испанские Нидерланды, была мне по боку - навоевался. Попугая я назвал
Худой Попкой (сокращенно - Худопопкой) и
поселил в добротной железной клетке, все прутья которой были обшиты сукном
(чтобы не покончил жизнь самоубийством).
Вечерами, попивая грог из любимой глиняной кружи, я беседовал с ним о добре и
зле. Он частенько меня обескураживал то
крепкими обидными словечками и прозвищами (Дерьмо кривое, Хрен одноглазый,
Циклоп Антильский и т.п.), то
железными логическими заключениями о неизбежности и целесообразности
попугайского и, тем паче, всепланетного
людского злодейства.
Я не боялся, что Попка умрет раньше, чем я решусь расстаться с ним и
переселю его бессмертную душу в надежную
бутылку или красивый серебряный кувшин и закопаю ее или его в каком-нибудь
глубочайшем колодце или шахте: прибыв в
Дьеп, я немедленно пошел к известному специалисту по южноамериканским попугаям,
и тот заверил меня, что эта сволочь
(зловредная птица клюнула орнитолога в нос) из породы долгожителей и проживет
еще не менее ста лет или около того.
Так мы прожили пять лет. Все эти годы я частенько задавался вопросом, как
душа Худосокова очутилась в серебряном
кувшине, явно изготовленном на Востоке? Значит, один из моих друзей все же
изловил Ленчика и заточил его душу в этот
кувшин? Или кто-то другой сделал это? Кто? А как кувшин с Востока попал в
пиратскую добычу антильских джентльменов
удачи? В желудке кита или акулы? И почему не был распечатан? И еще вопрос,
правда, несколько праздный: почему душа у
Худосокова голубая? Почему я, да и несчастный Луис Аллигатор ее видели воочию? Я
ведь присутствовал при смерти
десятков, а, может быть, и сотен людей, но дух они все испускали незаметный?
И, в конечном счете, я пришел к убеждению, что Ленчик, видимо, состоит в
прямом родстве с самим Дьяволом и значит
Бог - его главный и принципиальный противник...
Удачливый антильский пират Пьер Легран не извлек душу Худосокова из попугая
и не похоронил ее навеки в
глубочайшем колодце или шахте. И все потому, что не вынес он ничего из
просмотренных им голливудских боевиков... Да,
не вынес... А ведь видел десятки раз - если коп, гангстер, или правдолюбец
начинал читать мораль своей жертве, перед тем,
как кончить ее на тот свет, то жертва непременно делала рокировку и безжалостно
кончала копа, гангстера или
правдолюбца...
Короче, в 1672 году после инсульта Пьера Леграна схватил паралич с полной
потерей речи. Умер он в своем курортном
городе Дьепе в 1679 году в возрасте 49 лет. И все эти семь лет домашние не могли
понять, что он требует сделать с попугаем.
После его смерти жена продала полного жизни и планов Попку в ближайшую
зоологическую лавку. Через месяц его купил
старый граф, заехавший в Дьеп по пути в Швейцарию.
4. Гретхен Продай Яйцо, санитарная ведьма. - Людвиг ван Шикамура, потомственный
маньяк.
Это было кино, когда София посмотрела на себя в зеркало. "Ведьма! Настоящая
ведьма! - подумала она, с отвращением
рассматривая свои морщинистое, землистое лицо с безобразными старческими
пятнами, длинные редкие зубы, седые
волосы... Глаза были, правда, ничего - умные, умудренные опытом. И чуть-чуть
грустные.
- Да ты особо не расстраивайся, - услышала София голос основной
телосъемщицы.
- Да как тут не расстраиваться! - вздохнула София. - На себя страшно
посмотреть!
- А ты, что, на блядки собираешься?
- Фу, как ты можешь!
- А чего? Давай, сходим! Давай только познакомимся сначала - зовут меня
Гретхен Продай Яйцо, я главная ведьма этого
графства. Пока мы с тобой будем собираться, я кое-что расскажу тебе о времени,
ха-ха, и о себе. Вернее, не расскажу, а ты
сама все узнаешь...
И Гретхен Продай Яйцо засобиралась к выходу в высшее общество. Она
поставила на печь две большие выварки, налила
в них воду, затем, присев на корточки, дунула в печку, и печка сразу же деловито
загудела.
Пока грелась вода, София узнала, что Гретхен Продай Яйцо - потомственная
санитарная ведьма. Санитарная - это значит,
что основной и единственной ее обязанностью являлось изведение людей, могущих
принести в будущем неисчислимые
несчастья человечеству. Таких людей (в обыденной колдовской терминологии -
засранцев) санитарные ведьмы чувствуют
нюхом на большом расстоянии.
- В последние пятьсот лет совсем хреново стало... - посетовала Гретхен
Продай Яйцо. - Засранцы во дворцах и замках
спрятались, фиг их там достанешь. Да еще всякими магами и факирами обзавелись...
Везде Security. Вот и приходится
преимущественно простых людей изводить.
- А кто был твоей последней жертвой? - поинтересовалась София, брезгливо
рассматривая свои жилистые руки с
корявыми пальцами.
- Мельник Юрген Оберхайм с Нижних Обервиллей. Хороший, порядочный был
мельник. Дурного слова никому не
скажет, бедных и ленивых подкармливал...
- И это тебе не понравилось?
- Нет, конечно. Видишь ли, на следующий год война случится, и мельник
Юрген, естественно, займется снабжением
войска нашего герцога мукой. А нет Юргена - нет хорошей муки, и герцог будет
вынужден покупать ее у прощелыги Ханса, у
которого она будет заражена геморрагической лихорадкой. Среди солдат мор
начнется, и герцог вернется домой восвояси и
война из очень большой и опустошительной превратится в маленькую разборку с
двумя всего десятками трупов...
- И как ты Юргена извела?
- Как, как... Очень просто. По-человечески, можно сказать - подпалила
мельницу с двух сторон. Когда он бросился
тушить, дом подожгла. Сгорело все начисто - и хата, и амбары, и другие надворные
постройки со скотом и птицей.
- А он?
- А он с семьей по миру пошел...
- Да уж... Ну и работа у тебя... А нельзя было просто заразить муку Юргена
геморрагической лихорадкой?
- Можно было. Но тогда его повесили бы, а дочек изнасиловали. А так повесят
Ханса...
- И дочек его изнасилуют...
- Конечно... Но старшенькая от этого насилия родит какого-то очень
перспективного мальчика... Он то ли врачом
известным станет, то ли санитарным колдуном, не ясно...
- Послушай, - с трудом переварив услышанное, поинтересовалась София, - а
добрые волшебники у вас есть?
- Да есть... - вздохнула Гретхен Продай Яйцо. - Куда они денутся? Шарлатаны
и лицемеры... Мы, ведьмы и колдуны,
уменьшаем количество горя во времени. А они... Вот совсем недавно, лет сорок
назад, одна добрая фея спасла от голода
маленькую симпатичную девочку... Антуанетта ее звали. Я старалась, старалась,
морила, крыс, мышей на их амбар наслала,
а когда это не помогло - родителей оспой уморила... А фея, Шарлотта, будь ей
неладно, птичьим молочком ее выкормила. И
Антуанетта эта, став через пятнадцать лет маркитанткой, заразила сифилисом 127
солдат... А те разнесли болезнь по всей
Европе... Вот так вот, милая, такие у нас утюги и скалки... - и, оглянувшись на
зашипевшую печку, всплеснула руками:
- Смотри - вода закипела, пора мыться!
Сняв кипящие выварки с печки, Гретхен Продай Яйцо вытащила из кладовки
большую деревянную, хорошо
выскребленную лохань, налила воду сначала горячую, потом холодную, постояла над
ней, резко разжимая кулаки и повторяя
"мистер-тостер-принтер-бокс". Затем сняла с полки объемную полуразвалившуюся
картонную коробку и начала в ней
рыться. Найдя большую стеклянную банку из темного стекла, заткнула нос кусочками
пакли и, перекрестившись на
отсутствующие образа, вылила ее содержимое в лохань. Затем высыпала туда же
очень тонкие порошки из небольших
бумажных пакетов. И тут же раздевшись, полезла в воду.
Вода, приняв в себя сухое жилистое тело, негодующе забурлила. Сначала было
противно и страшно, но постепенно
Софию сморило, и она погрузилась во вдруг ставшую коричневой жидкость (да, да -
в жидкость, совсем это была не вода,
чуть ли не сургуч!) по самые ноздри. Минуты три лежала, наслаждаясь проникающим
в тело живительным теплом. Но не
долго ванна грела и расслабляла - не прошло и пяти минут, как она стала какой-то
деятельной, а затем и вовсе агрессивной.
И сразу же плоть Софии довольно неприятно заколебалась на мелко дрожащих костях.
Дрожал весь ее скелет, дрожали
волосы, глазные яблоки и зубы ходили ходуном...
- Боюсь! - возопила София. - Боюсь!!!
- Расслабься и засни... - прошептала ведьма и заснула.
...Очнувшись, София увидела себя по-прежнему лежащей в лохани. На дальнем
ее краю сидел огромный блестящий
черный ворон с чертиками в глазах. С любопытством оглядывая на хозяйку, он
чистил клювом перышки. А София не могла
себя узнать. Все тело чувствовалось другим. Оно играло, требовало прикосновений,
стремилось куда-то. Импульсивно
подняла ногу посмотреть, что стало с телом - и обомлела. Нежная гладкая кожа,
стройные пальчики с розовыми ноготками...
Выскочила из воды - уже серой, с хлопьями и слизью отторгнутой плоти, -
подскочила к зеркалу: о, боже! Я ли это? Молодая,
крепкая, красивая, но в меру, без дурости. И сразу видно - ведьма! Личность так
и прет из глаз! Таких мужчины не берут,
таким мужчины отдаются...
- Ну, поняла что-нибудь? - спросила довольная собой Гретхен Продай Яйцо.
- Что поняла?
- Почему мы, ведьмы, предпочитаем казаться старухами... Наш вид - это
спецуха.
- Спецуха... Спецодежда... - повторила все еще завороженная своим новым
видом София. - Понимаю... С таким телом, как
это, санитарные дела до лампочки...
- Это точно! - вздохнула Гретхен Продай Яйцо. - Мужики на него, как бабочки
на огонь идут...
- А далеко отсюда до ближайшего замка с каким-нибудь приятным принцем или
графом на худой конец? Может быть,
разомнемся?
- Давай. Но, как говорится, совместим приятное с полезным. Займемся вашим
Худосоковым, заодно и с графом
потрахаешься. Трахалась когда-нибудь с благородными графьями?
- Да я с самим Святым Духом,- сказав это, София осеклась и испуганно
перекрестилась. Ворон отшатнулся от крестного
знамени и чуть не упал с края лохани в воду.
- Интересно, интересно! - улыбнулась ведьма. - Так с кем ты трахалась?
- Ну, в общем, с самим Адамом трахалась... Первочеловеком...
И продолжила, желая переменить тему:
- А ты знаешь, где Худосоков?
- А что ты спрашиваешь? - молоденькая симпатичная ведьмочка в зеркале
подмигнула самой себе. - Я - это ты. А ты - это
я. Ты знаешь все, что знаю я.
- Да ладно тебе придираться. Это я по инерции. Мне Ольга, подружка моя,
рассказывала, что она тоже довольно долго
разговаривала с Сидневой, в которую вселилась... Бабы любят потрепаться.
- Ну, слушай тогда. Саму себя, то есть Гретхен Продай Яйцо, ха-ха. В общем,
мы, ведьмы, все знаем. И прошлое, и
настоящее, и будущее. Правда, прошлое и будущее мы видим как бы в тумане, но для
нашей работы этой резкости вполне
достаточно. Так вот, твой Худосоков, в прошлой жизни был карибским попугаем, а в
нынешней жизни является графом
Людвигом ван Шикамурой, который живет в своем родовом замке в швейцарских
Альпах. Никто не знает, чем он
занимается...
- Даже ты? - поинтересовалась София, решив при случае спросить ведьму
почему ее зовут Гретхен Продай Яйцо.
- Не знала, пока ты не спросила. А сейчас знаю. Он... Он занимается...
хм... психологическими опытами... И иногда -
химическими... Пытается найти снадобье, которое смогло бы превращать людей в
безвольных исполнителей его воли...
- Гм... - задумалась София. - Зомберов, значит, изобретает...
- Ничто не ново под луной. Ваша Ирина Ивановна Большакова не первая и не
последняя. Заиметь команду людей, которая
бездумно выполнит любое поручение - это мечта каждого человека...
- Мечта изнанки каждого человека... - вздохнула девушка. - А любимая
женщина у него есть?
- У таких людей не может быть любимых женщин... У него была привычная
женщина... А теперь есть десять-пятнадцать
девушек-пленниц, которых он держит в подземелье.
- А ты сможешь ему понравиться так, чтобы можно было манипулировать им?
- В принципе, да.
- А сможешь ты погубить его вечную душу?
- Этот вопрос не ко мне, этот вопрос к шарлатанам... - усмехнулась ведьма.
- Я не шучу...
- Есть несколько способов... Во-первых, ее можно отправить в нирвану, но
для этого нужно собственное желание. А вовторых,
довести до самоубийства... А для этого нужно мое желание.
- Я согласна! - ответила София и забегала глазами по избушке. Как вы
думаете, что она искала? Правильно! Метлу и
ступу.
Приземлившись в швейцарских Альпах, София спрятала летательный аппарат в
дупле огромного дуба, прикрыла его
сеном и пошла в горы собирать травы и другие природные компоненты приворотного
зелья. Она не спешила - у многих
колдуний и ведьм такие зелья имеют лишь эффект плацебо, и все потому, что они,
торопясь, нарушают технологию сбора,
ферментации и смешивания. Каждую травинку она срывала, представляя, как вещества
ее составляющие, войдут в холодную
кровь графа, войдут и сделают то, что ей, Софии, надо.
Собрав необходимые травы и коренья, девушка измельчила их при полной луне,
тщательно смешала и, завернув в чистую
тряпицу, спрятала под трусики (ну, не спрятала, а вложила как подкладку). Потом
она начала ловить всякую живность и
собирать то, что эта живность время от времени из себя исторгает. Когда и эти
компоненты приворотного зелья были
собраны и должным образом приготовлены, София смешала их, завернула в чистую
тряпочку и спрятала под... - не бросайте
в меня камни - под стельку своего правого башмачка. Затем София... ну,
понимаете, для зелья нужно было собрать немного
ночной урины"Желающие получить подробное руководство по составлению приворотного
зелья могут обратиться к автору.
Эффект гарантируется."...
Когда снадобье было готово, Гретхен Продай Яйцо, решила испробовать его в
ближайшей деревни. Но эксперимент
вылился в сплошной конфуз. Увидев Софию, все парни деревни без всякого снадобья
моментально забыли о своих
краснощеких и толстомордых невестах и начали по-сельски настырно приставать к
пришелице. Гретхен Продай Яйцо хоть и
была начеку, но ноги унесла едва.
...В замке графа Людвига ван Шикамура Гретхен Продай Яйцо появилась, как и
полагается ведьме, неожиданно и
эффектно.
...Была весна и ночь. Граф Людвиг ван Шикамура стоял у окна библиотеки в
романтическом настроении и смотрел, как
ливень пытается разбить гранитную брусчатку, выстилающую внутренний дворик
замка. Стоял и читал танку пра-пра-прапрадедушки
Отихоти Мицуне:
Покоя не могу найти я и во сне,
С тревожной думой не могу расстаться...
Весна и ночь...
Граф не дочитал стихотворения - его ослепила молния, затем раскат гром
заставил его вздрогнуть. Второй разряд
небесного электричества уже не застал его врасплох. Когда глаза привыкли к
восстановившейся темноте, посереди дворика
он увидел белое пятно. Библиотека располагалась на третьем этаже, и граф не
сразу понял, что внизу лежит девушка.
Насквозь промокшая - сквозь ставшую прозрачной от влаги ткань белого платья были
видны округлые груди с большими
сосками, умильный треугольник лобка, стройные бедра, маленькая ножка с
очаровательной ступней... "Она лежит на
брусчатке как одинокий цветок вишни... Интересно, какова у нее попочка..." -
подумал граф и оперся лбом об оконное стекло.
Сразу стало приятно - холод стекла проникал в голову, освежая мысли и чувства.
"Но снится
Мне, что начали цветы повсюду осыпаться..."
- закончил граф танку и пошел в химическую лабораторию, из окна которой
можно было бы оценить попочку попрежнему
неподвижно лежавшей девушки.
Ему не удалось дойти до химической лаборатории - в коридоре он наткнулся на
сутулого палача Скрибония Катилину,
который исполнял также обязанности тюремщика ввиду недавней скоропостижной
смерти последнего. Катилина выглядел
виноватым, и граф понял, что малютка Лилу не дожила до своей пятницы. В досаде
граф покачал головой и, на минуту
впившись глазами в простодушные глаза палача, медленно выдавил:
- Доколе ты, Катилина, будешь пренебрегать нашим терпением?
- Дык она...
- Там внизу, во внутреннем дворике лежит девушка. Помести ее на место Лилу.
Если проступок повторится, то можешь
без специального уведомления вынуть свой правый глаз...
- Я левша, граф... - заныл Катилина. - И правый глаз у меня ведущий.
- Ну тогда левый, - смилостивился Людвиг ван Шикомура и направился в
столовую - близилось время ужина.
- Впрочем, - неожиданно для себя обернулся граф к Катилине. Глаза его
странно блестели. - Впрочем, палач, прикажи
Элеоноре фон Зелек-Киринской переодеть девушку в... в... платье моей покойной
супруги. В лиловое, с открытой грудью и
плечами.
И, раздумывая над своими словами, уперся подбородком в кулак. Палач пожал
плечами и двинулся к лестнице.
- И розу, красную розу приколоть не забудьте! - крикнул граф ему вслед. И
неожиданно вспомнил - сегодня, 7-го мая
исполнилось ровно семь лет с того самого дня, как он, граф Людвиг ван Шикамура
последний раз ударил свою жену!
Палач ушел. Спустя секунду граф хотел броситься вслед - забыл сказать,
чтобы не делали высокой прически и вовсе не
пудрили.
"Ладно, догадаются сами, - вздохнул он и уставился в портрет своего
прадедушки, прославившегося на весь кантон
величественными верлибрами, а также котлетками из заблудившихся в его лесах
детишек. - А если не догадаются, то
жестоко пожалеют об этом. Кстати, надо людей нанимать - опять замок обезлюдел. И
ехать за слугами придется уже к озеру.
В ближайших деревнях дураков уже нет... И жадных".
Переодевшись к ужину с помощью единственного оставшегося в живых
постельничего, граф прошел в малую гостиную и
сел в большое тяжелое кресло, стоявшее напротив огромного, в полтора
человеческих роста, портрета своей жены, Изабеллы
фон Блитштейн. Красивая, волевая, изобретательная... Они мучили друг друга
двадцать пять лет...
- Да, целых двадцать пять лет, Изабелла... - сказал граф вслух, поражаясь
величине промежутка времени, затраченного на
ссоры, драки, оскорбления, и бесчисленные покушения на убийство. - Целых
двадцать пять лет ты была единственной целью
моих тлетворных устремлений, целых двадцать пять лет ты, единственная поглощала
зло, ежеминутно возникающее во мне...
Сколько же народу ты спасла?..
Граф задумался, закусив губу, затем поискал в кармашке жилетки записную
книжку, нашел и внимательно полистал ее
странички... Найдя искомое, начал, шевеля губами, считать в уме.
- Триста семьдесят четыре человека за семь лет без Изабеллы, - наконец,
сказал он себе. - Это примерно один человек в
неделю. Ну да, я же каждую пятницу... Хоронить уже негде. Так... В году
пятьдесят две недели, пятьдесят два на двадцать
пять - это примерно тысяча триста человек... Ты спасла тысячу триста человек!!?
- вскричал граф, благоговейно устремив
глаза к портрету. - Ты святая!!!
Изабелла фон Блитштейн высокомерно улыбалась...
- Ну, конечно, святая... - вздохнул граф, тяжело осев в кресле. - В девицах
сама была не прочь размозжить в дверях
белоснежные пальчики служанок... Значит, наше супружество сохранило жизнь двум с
половиной тысяч людей... Целый
провинциальный город... С дворниками, лакеями, служанками, конюшими, садовниками
и мальчиками для битья... А
правительство не спешит вознаградить нас...
Мысли о неблагодарном правительстве смяли настроение графа, и он решил его
исправить. Исправлял он настроение
многими способами, но сегодня решил использовать наиболее кардинальный - снял
обувь, носки и устроился на укрепленной
в углу жердочке. Этот способ посоветовал ему один модный психоаналитик,
открывший из своих исследований, что граф
Людвиг ван Шикомура в прошлой жизни был попугаем.
...Перед тем как пройти в большую столовую, граф по своему обыкновению
спустился к себе в кабинет. Кабинет был
высоким в потолках и просторным, а, если учесть, что в каждую его стену было
вделано по три клетки, то и вовсе казался
залой.
В клетках сидели женщины, двенадцать женщин в возрасте от пятнадцати до
тридцати пяти лет. Одеты они были кто во
что. В одной клетки взгляд привлекал фривольный наряд дешевой проститутки, в
другой - траурное платье королевы мавров,
в третьей - козлиная шкура троглодитки, в четвертой - строгий костюм служащей
английского банка... Ни на одной из них не
было следов телесных повреждений или пыток - граф орудовал на высоком уровне.
Банальные утюги, паяльники в анальное
отверстие, иголки под ногти, кислота, развратные действия и т.п. надоели ему еще
в отрочестве, а в юности уже вызывали
омерзение своей плебейской прямолинейностью. Все это было очень просто и не
требовало особого полета фантазии и
напряжения интеллекта. И к тому же значительно сокращало продолжительность жизни
жертв, а поиск новых молодых
симпатичных женщин, как упоминалось выше, с годами занимал у графа все больше
труда и времени.
Граф пытал своих женщин психологически. Это было очень, очень трудная игра,
никак не сравнимая по сложности даже с
игрой в шахматы или в бисер Германа Гессе. Для того, чтобы получать удовольствие
от этой игры, ему надо было знать
мельчайшие подробности биографий своих "фигур", их наклонности, увлечения,
антипатии, страхи, привычки, - в общем,
все, что движет человеческою душою. Семь лет назад, на заре возникновения этой
игры, игры в "Боль до пятницы", как ее
называл граф, у него было несколько психоаналитиков, исподволь выуживавших из
девушек их больные места,
составлявших из них наименее совместимые группы, долгие годы выращивавших в
своих пациентах разнообразные
комплексы, как неполноценности, так и превосходства и на основании всего этого
придумывавших ходы, ведшие к попыткам
самоубийства. Вся соль и прелесть игры была в том, чтобы самоубийство
определенной девушки было не импульсивным, а
состоялось именно в определенный день определенного месяца. А так как девушек
было всегда двенадцать, на раскрутку
каждой должен был уходить ровно год.
...Не будем вдаваться в историю развития этой игры, а также останавливаться
на отдельных ее комбинациях, дебютах и
эндшпилях в большинстве своем весьма хитроумных и неожиданных. Читатель, хоть в
какой-то степени подвергавшийся
таким изощренным издевательствам, наверное, уже, содрогнулся, а тот, который не
сделал этого, по моему мнению, должен
обратится к косметологу с просьбой значительно уменьшить ему толщину кожи.
Граф сел за письменный стол и начал внимательно изучать график, лежавший
под стеклом... Согласно графику
сегодняшним вечером ему надо было передать Кассандре подметную записку от Ми-ми,
влепить несильную пощечину
Марианне, пересадить Грацию в клетку Мадонны, на несколько минут прижать к груди
Бригитту, сказать Анжелике, что ее
жених Пьеро отказался ей писать, и вообще скоро женится на ее подруге, подарить
новое платье Дульсинее и переспать с ней
в покоях своей жены, назвать Лауру никому не нужной кривоногой дурнушкой,
пообещать Лейле, что в будущий четверг она
будет освобождена, и напомнить Лилиане, что в этот день семь лет назад ее
впервые изнасиловал отец.
На рутинные операции и действия по разложению психики девушек графу
понадобилось чуть больше часа (Дульсинея
разрыдалась от счастья, узнав, что граф собирается на ней жениться, и долго была
не готова к сексу) и он немного опоздал к
ужину. Когда он вошел в столовую, там уже находились как всегда недовольная
жизнью Элеонора фон Зелек-Киринская,
палач (больше некого было приглашать, а граф не любил малолюдности во время
приема пищи) и София, сразу унюхавшая в
нем душу Худосокова.
...София была в открытом платье, на левой ее груди краснела роза. Розы
росли у графа хорошо, земля в розарии была
отменно удобрена и раз в неделю, в период цветения, конечно, орошалось кро...
ну, ладно, не за обедом же... В общем, София
была в открытом платье, на левой ее груди краснела роза... "Прекрасно
выглядит..." - с удовольствием отметил граф,
предлагая девушке сесть напротив.
София еще не знала как себя вести, а Гретхен Продай Яйцо все порывало
нахамить этому мужлану, из-за которого она
битый час пролежала под дождем в воде, на холодных гранитных булыжниках. Но у
графа все было расписано - он давно
знал, что определенные свойства характера, болевые точки и комплексы девушек
можно выявить только в спокойной
обстановке пяти-звездной гостиницы. "Сначала дай им волю и комфорт", - гласил
первый пункт руководства к игре "Боль до
пятницы". И он сделал все возможное, чтобы расположить девушку к себе.
Красавец граф Людвиг ван Шикамура был хоть куда, и сердце Гретхен Продай
Яйцо скоро оттаяло, в ее взгляде
появилась нежность, а потом и откровенное желание.
- Ты сколько месяцев не сношалась? - с подозрением поинтересовалась София у
своей ипостаси.
- Четыреста пятьдесят два года одиннадцать месяцев и двадцать девять
дней... - мечтательно ответила Гретхен Продай
Яйцо.
- Ни фига себе! - сочувственно воскликнула София. - Я тебя понимаю...
И начала строить глазки графу - что не сделаешь ради подруги?
Ужин был великолепным. Черепаховый суп, рябчики, устрицы, заяц в маринаде,
хороший набор вин и шампанское
привели Гретхен Продай Яйцо в великолепное настроение, и она вспомнила о
приворотном зелье только в конце пиршества.
В принципе, его можно было, наверное, оставить на завтра. Но на всякий случай
взглянув в завтрашний день, в своей судьбе
и судьбе графа Гретхен Продай Яйцо увидела какие-то туманные неоднозначности и
поэтому решила, невзирая на
кружившуюся от шампанского голову, применить средство немедленно.
Потушить все свечи в столовой внезапным порывом ветра было для Гретхен
Продай Яйцо сущим пустяком. Когда свечи
были зажжены вновь (сделал это Катилина, весь ужин просидевший, охваченный
недобрыми предчувствиями - палачи ведьм
хорошо чувствуют), Гретхен Продай Яйцо предложила выпить графу на брудершафт. А
так как пункт "Сначала дай им волю
и комфорт" требовал исполнения любого желания жертвы, граф с удовольствием
согласился.
...Зелье повлияло на Людвига ван Шикамуру вовсе не однозначно. Конечно, при
одном взгляде на Гретхен Продай Яйцо
его охватывало неодолимое желание сорвать с нее одежды, но вдобавок к этому он
неожиданно захотел, чтобы трахалось все,
что бегает, ползает, летает, обедает и сидит в клетках. "Побочный эффект, -
мельком подумала на это ведьма, - В будущем
надо подработать средство. И вообще, кажется, получилось просто любовное зелье,
а не приворотное". И хотела было
пригласить графа проследовать в спальную, но тут шампанское, не питое четыреста
пятьдесят два года одиннадцать месяцев
и двадцать девять дней, сделало свое дело, и как никогда хмельная Гретхен Продай
Яйцо начала выступать.
- Я смогу исполнить ваше желание, граф! - заговорщицки улыбнулась она. -
Ради вас я залью этот замок океаном любви!"
И тут же принялась выливать в серебряное ведерко одну бутылку шампанского
за другой. Когда оно наполнилось,
незаметно, из рукава, ссыпала в него немного зелья, взяла серебряный половник
для разлива крюшона и, вручив
"Шикомурке" ведерко, пошла по замку.
Сначала, естественно, досталось палачу Катилине и Элеоноре фон ЗелекКиринской.
Выпив по половнику, они
немедленно упали в объятия друг друга, постояли так, слюняво целуясь, и так же,
не разнимая объятий, проследовали в
ближайшую спальную.
Понаблюдав за ними с превеликим удовольствием, ведьма и граф звучно
чмокнулись и пошли поить прислугу;
последними (хотя Гретхен Продай Яйцо и возражала) были напоены бесправные
обитательницы графского кабинета.
Оставив не опорожненное ведерко на письменном столе, граф взял неожиданно
закемарившую Гретхен на руки и бережно
отнес ее в спальню.
Мало кто может себе представить, что испытал в эту ночь Людвиг ван
Шикамура. Дело в том, что у Гретхен Продай Яйцо
внешние и внутренние половые губы не уступали в силе и подвижности обычным
губам. Представляете? Вряд ли... К тому же
и влагалище у нее... мм... как бы сказать понятнее... ну, в общем, было вполне
управляемым, то есть могло сокращаться и
расслабляться, играть и стараться так, как требовалось хозяйке и... мм... гостю.
А если еще вспомнить, что Гретхен Продай
Яйцо чувствовала будущее, особенно ближайшее, и ей ничего не стоило предугадать
малейшие желания графа, и еще то, что
она была невероятно как хороша, в самую меру хороша, и еще то, что целых
четыреста пятьдесят два года одиннадцать
месяцев и двадцать девять дней у нее не было мужчин, то вы можете представить
что творилось той ночью в спальне графа...
Гретхен Продай Яйцо все сделала, чтобы графу запомнился этот день... Нет,
не верно сказано... Гретхен Продай Яйцо все
сделала, чтобы графу было хорошо. Ведь она знала, что утром он будет мертв, а
мертвые ничего не помнят...
Утром в тяжелую дубовую дверь спальни бешено заколотили сначала кулаками,
затем стульями и скамейками.
Утомленный граф довольно спокойно отнесся к этому факту. Он встал, открыл дверь
и... очутился в руках своих
подневольных наложниц...
"Нахлебались зелья... - недовольно подумала Гретхен Продай Яйцо,
рассматривая их блестящие страстью глаза. - Разве
можно столько...".
И зарылась с головой в подушки - даже ведьмам нужно время, чтобы
восстановить силы после бессонной ночи. А графа,
победно вопя, утащили неведомо как освободившиеся пятничные женщины...
Кофе с коньяком Гретхен Продай Яйцо приказала подать в библиотеку ровно в
полдень. Его принес измученного вида
Катилина. "Ну и досталось ему..." - посочувствовала ведьма, заметив, что
Катилина опасается ее. Опасается, потому, что она
женщина.
Взяв чашечку с кофе, Гретхен Продай Яйцо подошла к окну. Над замком
голубело небо, в нем паслись ухоженные
барашки облаков. Выпив глоток живительного напитка, Гретхен Продай Яйцо оперлась
лбом о холодное стекло и напротив
увидела распахнутое окно химической лаборатории. А внизу, на брусчатке
внутреннего дворика лежал граф. Он был наг и
даже с высоты третьего этажа выглядел непомерно измученным.
...Но снится мне,
Что начали цветы повсюду осыпаться,
- продекламировала Гретхен Продай Яйцо и, допив кофе, пошла на кухню
готовить омлет.
Через неделю Гретхен Продай Яйцо вернулась в свою хижину и в свое прежнее
обличие. Душа Софии из нее испарилась -
уж очень безобразной была старуха-ведьма. Еще через неделю Гретхен Продай Яйцо
вычитала из своих колдовских книг,
что человек, доведенный до самоубийства, самоубийцей не считается. И,
следовательно, душа Худосокова не погибла, а
просто переселилась в следующее тело. Обескураженная промахом Гретхен хотела
засечь его местонахождение своими
ведьмиными органами чувств, но у нее ничего не получилось - слишком далеко оно
было.
5. Пальмы и проблемы. - Кто кого спасает? - Гия, Умом Подобная Полной Луне.
Витторио Десклянка, полуитальянец-получех, поссорился с капитаном, вернее,
капитан поссорился с ним, потому как
проиграл ему слишком много в канасту. Из корабельной кассы, конечно. И капитан
приказал высадить его, своего судового
врача на небольшой коралловый остров в Южной части Тихого океана.
Остров оказался обитаемым - в северной его части под пальмами располагалась
небольшая, хижин в десять, деревенька.
Население деревеньки - девять мужчин и тринадцать женщин - приняло его весьма
радушно, особенно разница в четыре
женщины. Детей на острове было мало - сказывалось близкое кровное родство
супругов.
Посетовав на судьбу, забросившую его на край света, Витторио Десклянка
построил себе пальмовую хижину и зажил
жизнью простого полинезийца - ловил рыбу, собирал съедобные раковины и лазал на
высокие пальмы за кокосовыми
орехами. А когда все это было сделано, валялся в зависимости от настроения то на
белом прибрежном песочке, то на
циновках в своей пальмовой хижине.
Язык островитян Витторио выучил быстро - ведь в нем не было таких сложных
слов и понятий, как галопирующая
инфляция, эмансипация, уровень заработной платы, карданный вал, инфаркт миокарда
и многих других. Видимо, именно изза
убогости своего словаря островитяне были в быту неразговорчивыми, и Витторио
откровенно скучал. А может быть, и не
из-за этого скучал.
...Конечно, не из-за этого. Просто всю свою жизнь (и не только текущую) он
ухлестывал за женщинами и этому занятию
всегда отдавал большую часть самого себя - знания, силы, находчивость, обаяние,
страсть, наконец. А здесь, на этом острове
со странным названием Пи-Ту-Пи, он не мог этим заниматься, не мог по той простой
причине, что все женщины острова
ухлестывали за ним без зазрения совести от утренней зари до вечерней и от
вечерней до утренней. И бедный Витторио
частенько и шага не мог ступить, чтобы не нарваться за кустиком цветущего ту-рату
на женщину, похотливо разлегшуюся на
песке с поднятыми и разведенными в сторону ногами, и недвусмысленными жестами
приглашавшую посетить ее святая
святых хотя бы заинтересованным взглядом. Была у них еще одна дурацкая привычка
- как только Витторио смаривала
дневная жара, и он смежал очи под сенью кокосовых пальм, какая-нибудь юная
островитянка, неслышно подбиралась к нему
и жадно впивалась в его обмякшие губы. А вечерами, направляясь в свою хижину для
сна, он частенько жалел, что с ним нет
лимонки.
Витторио предлагал мужьями наиболее рьяных охотниц за удовольствиями, быть
внимательнее к чаяниям и нуждам
своих жен, но те лишь посмеивались...
- Через три-четыре луны все будет в порядке... - успокоил его старшина
островитян.
- Что будет в порядке? - не понял Витторио
- Они не будут за тобой ухлестывать.
- Почему? - удивился Витторио.
- А ты, что, не знаешь, из-за чего женщина теряет интерес к мужчине?
И действительно, через некоторое время все образовалось. Не из-за того, что
Витторио Десклянка "скис" и обессилел.
Просто несколько самых решительных женщин после целой серии жестоких потасовок
объявили его своим мужем, и
остальные особы слабого пола были вынуждены оставить свои притязания на
чужеземца. Правда, раз или два в год все же
происходил определенный "передел собственности", то есть случались перемены в
личном составе контингента жен (как
правило, после очередной потасовки), но Витторио этих перемен обычно не замечал,
по той простой причине, что начал
рассматривать всех женщин острова как необходимое зло. И со временем просто
перестал запоминать их в лицо.
...Витторио Десклянка лежал на берегу океана и смотрел, как волны катают по
пляжу безхозный кокосовый орех. Лежал и
вспоминал, как десять лет назад его душа вдруг раздвоилась и образовавшаяся
половинка заявила, что прибыла она из ХХ
века и зовут ее Бочкаренко Борис Иванович и что прибыла она с целью нахождения и
последующего изничтожения души
какого-то форменного негодяя Леонида Худосокова... Много чудесного она ему
рассказала и о страшном ХХ веке и о
Мишеле Нострадамусе, и о козле Борьке, и о своих друзьях Черном и Баламуте.
...До этого душевного раздвоения Витторио Десклянка был молодым, но
преуспевающим врачом в славном городе
Триесте. И если бы ему в те времена сказали, что он забросит свою прибыльную
практику и наймется костоправом на
трехмачтовый бриг Эксельсиор, беспрестанно курсирующий меж портами Европы, Азии
и Нового Света, он, конечно же, не
поверил бы. И даже, наверное, перекрестился бы. Но так оно и случилось -
Витторио Десклянка вступил на вечно живую
палубу. А перед тем, будучи медиком, хорошо знакомым с психиатрией, Витторио
довольно долго сопротивлялся своей, как
он считал, шизофрении, но, в конечном счете, последняя победила. И не только
победила, но и привила ему вкус к женской
красоте, научила драться ногами и, жульничая, играть в азартные игры. С течением
времени Витторио поверил в
существование Бельмондо (как тут не поверишь?) и не мог более равнодушно думать
о том, что где-то там, через сотни лет
он, его супруга Вероника и близкие товарищи Баламут и София, Черный и Ольга
дожидаются в краале мучительной смерти...
И Витторио Десклянка добросовестно обшарил в поисках души Худосокова все
портовые города, в которых швартовался
Эксельсиор. И не только портовые - в дни длительных стоянок он обшарил и все
континентальные столицы. Но напрасно.
Будучи неглупым человеком, он понимал, что вероятность встречи с искомым
весьма и весьма мала. Но, тем не менее, не
оставлял своих поисков, может быть, и потому, что продутый всеми ветрами судовой
врач Витторио уже не представлял себя
живущим тихой, спокойной жизнью домашнего врача, жизнью, вся ширь которой
очерчена границами какого-нибудь одного
городка. И он искал и искал.
Иногда его терзали сомнения. "Ведь это моя жизнь! - думал он в минуты
слабости. - Почему я должен потратить ее на
спасение какого-то человека с такой трудно выговариваемой фамилией Боч-ка-ренко?
Он прожил свою жизнь в собственное
удовольствие, у него есть симпатичная жена, и есть дети. И вот, он попадает по
собственной глупости в лапы какого-то
Худосокова и я должен забыть о себе, и я должен носится по свету в поисках души
этого негодяя".
Однажды, это было в Константинополе, он решил оставить поиски, вернуться в
свой родной Триест и жениться на какойнибудь
толстушке и родить сына и назвать его чешским именем, и родить девочку и
назвать ее по-итальянски... Но, когда он
собрал свои немногочисленные пожитки, уложил свой инструмент и уселся на
дорожку, ему пришло в голову, - может быть,
просто выпил лишку? - ему пришло в голову, что жизнь Витторио Десклянка и жизнь
Бориса Бочкаренко, и жизнь Мишеля
Нострадамуса - это не отдельные жизни, не отдельные черточки на несуществующей
линейке времени, а неотрывные части
чего-то очень большого и абсолютно, абсолютно значимого... Чего-то
всепроницающего, всесущего, для которого разделение
времени на прошлое, настоящее и будущее не имеет никакого реального смысла... А
если так (а что это именно так, Витторио
уже не сомневался - такого волшебного откровения, как то, что снизошло на него
только что, он никогда не испытывал), а
если это так, то неизвестно, кто кого спасает. Может быть, это Борис Бочкаренко
спасает от чего-то его, Витторио Десклянка,
может быть, сам Мишель Нострадамус спасает Витторио Десклянка, может быть, козел
Борис уже спас его от чего-то
чрезвычайно опасного... И еще спасет. А может быть, никто никого не спасает...
Как кровь человеческая не спасает своего
сердца, как сердце не спасает своей крови, они просто живут своей простой жизнью
и не знают, что служат тому, кто во всех
отношениях несоизмеримо выше их - служат человеку...
И Витторио остался на море... В начале этого года он нанялся на английский
военный корвет, направлявшийся на острова
Туамоту в южной части Тихого океана. Что-то толкнуло его на этот нелепый шаг...
И в результате он очутился на этом
коралловом острове.
"Может быть, просто судьба назначила мне жребий окончить неспокойную жизнь
на этом затерянном островке... - думал
он, сквозь прикрытые веки, наблюдая за непритязательной игрой прибоя с
разлохматившимся орехом. - Нет... не верю... Чтото
должно случится... Непременно должно..."
Но в следующие два года ничего не случилось. Если не считать того, что все
мужчины острова один за другим умерли от
истощения. Витторио Десклянка остался один. Без мужчин стало совсем тоскливо. К
тому же женщины вовсе перестали
рожать, и поэтому времени у них было, хоть отбавляй. И они настойчиво отравляли
каждую его минуту, от них невозможно
было никуда спрятаться...
И однажды ночью, когда женщины опять из-за него поссорились, Витторио
сбежал от них на утлой лодчонке. Он знал,
что идти надо на юго-запад, в сторону островов Туамоту.
И он греб и греб с вечера до утра, а днем, когда жара становилась
совершенно невыносимой, отлеживался под циновкой
из пальмовых листьев. Питался исключительно сырой рыбой, которую ловил с помощью
крючка, сделанного из булавки.
Через две недели он начал терять счет дням, а еще через неделю - перестал
бороться за жизнь. "Видимо, тому существу,
частью которого я был, - Витторио уже думал о себе в прошедшем времени, -
необходимо сменить оболочку моей души.
Наверное, ей, душе, надо делать уже другие вещи - плыть рыбой в море, варить
пиво или изобретать электрическую
лампочку. А Витторио Десклянка, видимо, сделал свое дело... Но коли он часть
этого вневременного существа, значит, он не
умрет, он потечет по его жилам живою кровью".
Приходя в себя прохладными ночами, Витторио замечал по звездам, что,
невзирая на северо-западные течения и на
южный, хоть и легкий, но ветерок, его лодку несет точно на восток. И он
успокоился, и перестал хотеть, и перестал видеть, и
перестал чувствовать, потому, что понял, что лодку несет туда, куда надо. А если
лодку в конце жизни несет туда, куда надо,
то значит, жизнь он прожил в правильном направлении...
Чем более слабел Витторио, тем больше в его душе проявлялся Бельмондо. Это
понятно - судовому врачу нечего было
терять и в принципе уже не за что бороться. А Борис продолжал цепляться за
жизнь. И чтобы хоть как-то ее продолжить, он
начал вспоминать...
"Эти женщины... Фокстрот под одеялом... А когда я узнал первую? - думал он,
не сводя прикрытых глаз со странного
Южного Креста. - Ах да, это было в первом моем студенческом поле... Полевой
роман с Риммой из Ленинграда... Она
сказала, что все женщины хотят того же, что и мужчины. И больше всего они не
любят пустых ля-ля. И привела к себе в
палатку. Под мышкой у нее была большая черная висячая родинка. Еще, как она ему
объяснила, у нее были удалены яичники
- киста, лопнули - и потому она вынуждена принимать женские гормоны. И еще, что
из-за кисты у нее проблемы с мочевым
пузырем (часто писается) и нечувствительное влагалище. И клиторный оргазм в
крайнем выражении. И кончала она, только
лежа на Борисе на спине и яростно мастурбируя обеими руками... И Борис бросил ее
из-за маленькой черненькой Любы. Она
была так себе, но в постели была простой и объяснимой...
Потом появилась акула. Дурная - не сообразила, что вытряхнуть добычу из
лодки можно одним ударом спинного
плавника. Бельмондо никогда не встречался с акулами, и его место занял еще не
вполне умерший Витторио. В полнейшей
прострации он нацепил на якорный крюк высохшую рыбину и выбросил его за борт.
Акула тотчас схватила приманку и
потащила лодку на запад...
...Очнулся Витторио Десклянка в просторной пальмовой хижине. Наметанным
глазом он сразу же определил, что живет в
ней женщина-туземка, придающая большое значение постели. "О господи! А сколько
здесь таких хижин с такими
женщинами? - задался он вопросом, жалея, что не находится на своей лодочке в
самой середине Тихого океана. И закрыл
глаза, не желая более ничего видеть.
Через десять минут или через полчаса в хижину кто-то вошел. "Хозяйка", -
подумал Витторио и открыл глаза. И увидел
Худосокова. Вернее, глаза Худосокова. Вернее, душу Худосокова. Перед ним стояла
на коленях юная полинезийка с душой
Худосокова. Спокойные, умные ее глаза изучали Витторио. И Витторио вспомнил
старую восточную притчу...
Всемогущий визирь бухарского эмира прогуливался в саду и у цветущей
вьющейся розы увидел Смерть. Она сердито
погрозила ему костлявым пальчиком. Визирь в страхе бросился к эмиру, и тот
разрешил ему умчаться из Бухары, умчаться
от Смерти. И визирь на самом быстром своем скакуне поскакал в родной Самарканд.
И только он обнял детей, появилась
Смерть и предложила ему немедля собираться в царство мертвых.
-Хоп, ладно, - вздохнул мужественный визирь. - Что поделаешь? Судьба...
И обратился к смерти с последним вопросом:
- А почему ты грозила мне пальцем в Бухаре?
- Видишь ли, по моим спискам выходило, что встретиться мы с тобой должны
были в Самарканде, а ты в Бухаре
ошивался. Непорядок.
...Полинезийку, спасшую Витторио, звали Гия, Умом Подобная Полной Луне. Но
не Гию, Умом Подобную Полной Луне
увидел Витторио, впервые открыв глаза в пальмовой хижине. Стоявшая перед ним на
коленях семнадцатилетняя девушка с
душой Худосокова была ее внучкой по имени Морская Роса и хозяйкой хижины. А
сколько лет было Гие, никто не знал.
Одни люди с улыбкой говорили, что она "с приветом", и многие соглашались с ними,
другие - что она была всегда и не
только в прошлом, но и в будущем. Нельзя сказать, что Гия была колдуньей - он
никого не заколдовывала, никого не
расколдовывала, прошлого не угадывала и будущего не предсказывала. Но люди со
смятенной душой любили посидеть
рядом с ней.
- Если сядешь с ней бок об бок и почувствуешь стук ее сердца, и будешь
смотреть туда, куда она смотрит, то увидишь то,
что никогда не видел, - говорили знавшие ее люди.
И действительно, сидя рядом с Гией, Умом Подобной Полной Луне на
повсеместном, мелко искрошенном временем
коралловом песке, можно было увидеть прах всего того, что снедало,
останавливало, пленило и делало несчастным каждого
пожившего в мире человека... А в бирюзовых, блистающих на солнце морских водах,
можно было увидеть все оттенки
надежд, радостей и достоинств всех некогда живших людей... А в синем небе можно
было увидеть искрящиеся голубые
пятнышки-облачка, появляющиеся откуда-то из-за горизонта, заслоняющего собой
невиданные многоэтажные хижины,
населенные странными, с ног до головы одетыми людьми, людьми, снующими туда-сюда
и вверх-вниз, снующими,
снующими, а потом вдруг навечно замирающими и превращающимися в маленькие
голубые пятнышки-облачка, немедленно
устремляющимися в небо...
...Гия все знала про Витторио Десклянка, Бориса Бочкаренко, его друзей и
Худосокова. Она вообще все на свете знала и
потому не могла ни с кем общаться - ее никто не понимал, да и она мало, что
уразумевала. Когда знаешь все, то мир
выглядит как очень простая вещь. Как крепкая глиняная кружка, к примеру...
Общалась она только с дочерью, особенно если та наседала, а она наседала,
особенно последние дни.
Когда Витторио узнал, что старуха Гия знает все, в том числе и будущее, он
задал ей вопрос. Вернее, это Бельмондо задал
этот вопрос, потому как звучал он следующим образом:
- А вот мой друг Баламут общался с Господом Богом и Он сказал ему, что
совсем еще не знает, чем все созданное им
кончится, то есть, что Он еще не решил ничего насчет нас и мироздания... Как в
таком случае ты можешь знать будущее?
- То, что создал Бог, не может исчезнуть, - ответила старуха. - Вот не
исчезло же твое прошлое, не исчезли твои прожитые
жизни...
- Бог назвал все это своей фантазией... Море, небо, облака, человека... И
то, что человек придумает, тоже назвал своей
фантазией...
- Ты не понимаешь... Для Бога мысль и действие неотделимы, это одно и тоже.
- А как же будущее? Оно существует?
- А Борис Иванович Бочкаренко? - старуха выговорила эти слова с изрядным
затруднением. - Он существует?
Сказала и, оглядев Витторио с ног до головы, улыбнулась
- Значит, все же будущее нельзя изменить... - задумался Витторио. - значит,
я зря гонялся за душой Худосокова все эти
годы...
- Будущее бессмертный души нельзя изменить... - проговорила старуха,
рассматривая мелко искрошенный временем
коралловый песок. - Но можно изменить будущее тленной оболочки.
- И что же мне теперь делать? Возвращаться домой? - спросил Витторио скорее
сам себя.
- А как же душа Худосокова? Оно живет в Морской Розе... И если ты ее не
укротишь, эта девочка, в сердце которой живет
много злости, погубит очень много мужчин и женщин. Я знаю, только ты можешь
спасти их.
- Каким образом? Убить ее, твою дочь?
- Если ты ее убьешь, ее душа вселится в другое тело, и будет продолжать
творить зло... Ты женись на ней и стань ее
господином. И оберегай ее от зла...
Витторио Десклянка так и сделал. Он женился на Морской Росе, первенца
своего назвал Карелом, а девочку,
появившуюся второй - Стефанией. Второй мальчик, Борис, родился уже в Триесте.
Нельзя сказать, чтобы неукротимый, а иногда и откровенно злостный характер
супруги доставлял Витторио много хлопот.
Во многом ему помогало знание, что он не только живет с этой женщиной, но и
спасает от нее человечество. И продолжал ее
любить и после того, как во время очередной ссоры Морская Роса бросила ему в
лицо, что Гия, Умом Подобная Полной Луне
убедила Витторио жениться на своей дочери только из-за того, что других болееменее
сносных женихов на острове не было.
Вот так вот. Любая философия преследует практические цели. Если нет
низменных.
1. В Тома Сойера мы не играли. - Ад? Сокровищница!? Рай!!! - Стоун и Шиффер.
Вернулись мы из прошлого одновременно. Баламут вернулся радостный: вот,
мол, я каков, заточил злодея в серебряный
кувшин! А я поцеловал Ольгу в лоб и щечку и говорю ему:
- Нашел я твой кувшин... - и рассказал о Луисе Аллигаторе, Хименесе,
попугае и своем собственном инсульте. Баламут
огорчился и спросил Софию:
- А ты как, тоже мимо?
- Да нет, я кое-что сделала... - ответила ему София с заметным
самоуважением. - Я его до самоубийства довела... Мне
одна ведьма сказала, что души после самоубийства исчезают навеки.
И рассказав о веселых похождениях Гретхен Продай Яйцо в замке графа Людвига
ван Шикамуры, вздохнула
ностальгически. Наверное, граф оставил след в ее сердце.
- До самоубийства довела? - нахмурившись, спросил Бельмондо. - А в каком
году
- Да я как-то не поинтересовалась...
- Ну, до взятия Бастилии или после?
- Не знаю...
- Значит - до. После взятия вся Европа на ушах стояла. Ты бы знала. А если
до, то все твои труды насмарку пошли. Я
после взятия Бастилии с Худосоковым жил... Ну не с ним, а с женщиной, которая
его душу в себе содержала...
- И что ты с ней сделал? - насторожился я.
- А ничего. Спал. Колотил иногда, - вздохнул Бельмондо и рассказал о
Витторио Десклянка, Гие, Умом Подобной Полной
Луне и Морской Росе.
Выслушав его, мы надолго замолчали. А о чем нам было говорить? Черт с ней,
с неудачей, хоть развеялись немного. Как
в кино сходили, но на целую жизнь.
Выпустив пар, а вернее пропустив через легкие дым от пары сигарет, я сел
рядом с Ольгой и стал смотреть. Жизнь
Леграна прошла, как ее и не было, а моя собственная, вот она - сидит и смотрит
ничего не выражающими синими глазами.
Смотрел, смотрел, а когда подступили слезы, отвернулся к друзьям.
А они, не мне чета, занимались делом - расширяли проход из штольни в
древняк. Когда он стал достаточно широким,
Бельмондо набрал в рубашку глины (под стеной, перекрывавшей ущелье ее было полно
- вязкой, жирной), и, обмотав рот и
нос рубашкой, залез в древняк и основательно замазал жилу Волос Вероники.
Окончив, принялся искать причину сквозняка.
Баламут сказал ему, что если есть сквозняк, то должно быть и отверстие, сквозь
которое в камеру поступает воздух. Фонарик
уже садился, и Борису пришлось искать больше на ощупь. Но, в конце концов, он
нашел отверстие - оно открывалось в
верхней части одной из стен камеры и явно было не продолжением искусственного
древняка, а ответвлением естественной
карстовой пещеры.
"Да, это карст... - думал Бельмондо, освещая фонариком отверстие. - Вполне
возможно, что там, выше - целая система
соединяющихся пустот. И некоторые из них соединяются с поверхностью. Ну что ж...
В Тома Сойера мы еще не играли. И
если бы не беда с Ольгой, сейчас же отправились бы в подземное путешествие по
карстовым лабиринтам. И через несколько
дней выбрались бы к солнышку с полными кошелками сокровищ. В таких лабиринтах не
может не быть сокровищ...
Сокровищ, брошенных Македонским перед походом в Индию. Размечтался... Какие на
хрен сокровища в этих пустынных
горах. Выбраться бы. Но Ольга... Идти толком не может. Если бы не она, мы бы
выбрались. А может быть уйти без них?
Вероника беременна. Нас, мужиков, давно пора на вискас переработать, но я не
могу обречь свою не рожденную еще дочь
или сына на верную гибель. Мы должны уйти... Мы имеем право спасти свои жизни...
Удастся выбраться, вернемся с
милицией. А Черный пусть остается с ней!"
И Бельмондо представил Ольгу и Черного, умирающими от голода. Потом - их
обнявшиеся, выбеленные солнцем и
дождями скелеты. На душе его сделалось гадко, он сел на дно полости и затряс
головой, изгоняя из нее предательские мысли.
И они ушли, неожиданно заместившись странной белесой пустотой. Не вполне
понимая, что с ним происходит, Бельмондо
встал и, как лунатик, полез в обнаруженное им лтверстие. Целую вечность он полз
в полной темноте, полз, не испытывая
страха, хотя иногда ему приходилось протискиваться сквозь значительные
сужения... И вот, наконец, впереди показался свет;
он становился все ярче и ярче...
"Факелы!" - подумал Борис, и в нос ему пахнуло горящим смольем. "Ад! -
взорвалось в голове. - Я попал в ад!" Страх
пронзил каждую его клеточку, он попытался податься назад, но застрял. Полежал
немного, успокаиваясь, освободился и
вновь пополз вперед. Еще несколько движений, и его голова оказалась в обширном
сводчатом помещении. Совершенно
пустом, но, тем не менее, заполненном мягким искрящемся голубоватым светом...
"Похоже, я дезертировал...- подумал он, выбрасываясь из лаза на пол
комнаты.- Какой поссаж! Хотя дезертиром меня
можно будет назвать только в том случае, если я не доберусь до горла
Худосокова."
Тут ему показалось, что Худосоков находится где-то рядом. Стоит с
занесенным ножом. Он бросился в ведущую из
комнаты галерею и оказался в обширном, задрапированном богатыми тканями
помещении. В его углах кучами лежала
золотая утварь. На пушистом персидском ковре, простиравшемся от двери до двери,
россыпью лежали драгоценные камни и
золотые, казалось, только что отчеканенные монеты. Бельмондо постоял, затаив
дыхание глядя на совсем уж киношный
натюрморт, затем обернулся к ближайшему углу и, покопавшись в куче антиквариата,
поднял к глазам золотой кумган,
украшенный дюжиной огромных сапфиров чистой воды. "Сто тысяч баксов как
минимум... - покрутив им перед глазами,
проговорил Бельмондо вслух. - Один этот кувшинчик... Интересно, что хранится в
других комнатах?"
В следующей комнате анфилады Бельмондо увидел низкую тахту под прозрачным
ярко-красным балдахином. На ней под
кружевным голубым покрывалом спала девушка, нет, не девушка - молодая женщина...
Нежное ее личико было прекрасным -
привыкшее улыбаться и нравится, оно сулило избраннику неописуемые
удовольствия... Зачарованный Борис, затаив дыхание,
подошел к тахте и понял, что не сможет от нее отойти. А женщина, почувствовав
его, раскрыла глаза, - прекрасные, синие, -
и, лукаво улыбаясь, потянула изящные бархатные ручки.
"Это наваждение! - подумал Бельмондо. Но, увидев на левом предплечье
наваждения искусную татуировку (орхидею),
засомневался в предположении... И вовсе отверг его после того, как красавица,
потянув за руки, уронила Бориса на себя.
...В течение следующих трех часов Бельмондо десятки раз казалось, что все
происходящее с ним - это невероятный
фантастический сон. Все вокруг него непрерывно менялось - вот, только что, он,
раскрепостив обаяние и вкусовые
рецепторы, смаковал сосок раскинувшейся на тахте синеглазой красавицы (страстно,
обхватив жадными руками упругомягкие
ее ягодицы), а через минуту, подняв голову, чтобы отдышаться, видел уже
не красный газ балдахина, а
простиравшееся до горизонта бирюзовое море, песчаный берег, утыканный высокими
покосившимися кокосовыми
пальмами, затем отмечал, что нежные шелковистые внутренние поверхности бедер
синеглазой партнерши вовсе не кровь с
молоком, а кровь с шоколадом. И, обернувшись, видел, что под ним уже не
синеглазка, а молодая стройная полинезийка,
такая изумительно прекрасная, такая совершенная, что появись на берегу
птеродактиль во фраке и с подносом, полным
конфет Баунти, то вряд ли ему удалось бы отвлечь внимание Бориса от ее неземной
красоты... И Бельмондо, поняв, что
Морская Роса вернулась, бросался к смеющимся губам полинезийки, впивался в них
безумным поцелуем, и чувствовал, как
меняются губы, как меняется их вкус, толщина, упругость, в удивлении открывал
глаза и видел, восторженное, нежное
личико... прекрасной американки Шарон Стоун...
А оргазм... Какой он испытывал оргазм! Многократный, долгий,
всепоглощающий. Испытав его первый раз, он
почувствовал себя сексуальной автоматической пушкой... Обычный оргазм всегда
напоминал ему выстрел из лука - раз и
готово, всего несколько секунд, а автоматическая пушка, выдавая оргазм за
оргазмом, работала минут пятнадцать, не
меньше. И в унисон десяткам ее тягучих, все пронзающих выстрелов стучала - туктук-тук
- матка Клаудии...
Последней, после перерыва на "Баунти", стучала одна из "Блестящих". Не
расстреляв еще и половины снарядов,
Бельмондо почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Он распахнул глаза и
увидел перед собой горящую свечу и за ней -
настороженное лицо Баламута. И лишь потом почувствовал, что натрухал в плавки.
И, видимо, не раз.
- Что с тобой? - испуганно спросил Баламут, когда глаза товарища пробрели
осмысленность.
- Ты не поверишь... Мне такое привиделось... Привиделось, что трахаюсь с
Шарон Стоун, Клавкой Шиффер и еще с
десятком девиц их пошиба... Волос Медеи, наверное, нанюхался, не иначе... Ты
знаешь, я с живыми бабами никогда так
явственно не чувствовал... И еще, прикинь, стоило мне подумать: "Пугачева...",
так сразу же на ней и оказывался...
- Везет тебе... - вздохнул Николай, поверив. - Мне, вот, перелет пингвинов
в Антарктиду снился, а тебе - Шарон Стоун...
И, оглянувшись на лаз в штольню, продолжил:
- Слушай, я тут подумал... что нам... надо когти срочно рвать...
- Без Ольги?
- Да... Баб своих спасать надо...
- Черный ее не оставит...
- Ему решать... Пошли, что ли в крааль...
- А не хочешь покейфовать с Моникой Левински?
- Мне опять пингвины сниться будут. Пошли, давай...
Бельмондо выбрался из карстовой полости первым и направился ко мне, попрежнему
сидевшему с Ольгой на коленях; я
посмотрел ему в глаза и все понял.
- Карст? - спросил я, ковыряя заусеницу на большом пальце.
- Да, - пряча глаза, ответил Бельмондо.
- С Ольгой не выберемся?
- Может быть, и выберемся, но удрать с ней от Худосокова точно не сможем...
- Ну, тогда идите, а мы с ней вас прикроем. Если Худосоков увидит, что мы
убежали, он может спуститься и устроить из
карста душегубку...
- Ты пойми, я должен... - начал канючить Бельмондо... - И Баламут так
считает... У нас бабы, сам понимаешь...
- Перестань... Я уже придумал... Свечи мы уже все сожгли... Вы скрытно от
небес наделайте побольше лучин длиннее,
откопайте протухшего архара, - он жирный был, - пропитайте лучины нутряным
салом, а потом давайте, ложитесь там, у
достархана и голодный обморок изображайте... или отравление тухлым мясом, как
хотите. А к вечеру я затащу вас за ноги в
штольню и с богом...
- Мы на всякий случай будем на стенках оставлять метки. "Т" - значит
тупик... - сказал Бельмондо, глядя на меня как в
последний раз. - Может быть, вернется к Ольге душа, и вы пойдете за нами
следом...
Пару часов спустя Баламут и Бельмондо с подругами принялись изображать муки
голода и отравления одновременно,
затем устроились на траве "умирать". Еще через некоторое время я занес их на
руках в штольню. Затем сводил Ольгу в
туалет, она, по-прежнему улыбаясь, пописала, и я отнес ее к достархану. Посидев
у него до вечера, мы пошли спать.
Когда я вошел с Ольгой на руках в штольню, там уже никого не было.
- Наконец мы с тобой одни... - сказал я Ольге, укладывая ее в нашу постель
и ложась рядом. - Хочешь, я тебе расскажу
что-нибудь?
И принялся рассказывать сказку о будущей жизни, в которой мы непременно
встретимся.
Ольга заснула быстро. А я не спал почти до самого утра.
2. Худосоков слов на ветер не бросает. - Полина осваивается. - Я подчиняюсь...
Разбудили меня детские голоса... Затем стало тихо. "Глюки", - подсказал
Морфей, и я разрешил векам закрыться.
Поворачиваясь на живот, почувствовал, что Ольги рядом нет. "Возится с завтраком"
- решил я и хотел было продолжить
общение с услужливым богом сна, но вспомнил о червяках, потом о карстовой
полости, потом о Волосах Медеи... Вспомнив,
вскочил, как ужаленный, вышел в крааль и окаменел... И было от чего - Ольга
сидела на своем месте у скалы и улыбалась
кукольной неживой улыбкой, Леночка пыталась устроиться у мамы на коленях, но та
не желала ей помочь. Рядом стояла
Полина и соображала, как успокоить ребенка.
Я бросился к ним. Полина решила показать себя взрослой девочкой и не
кинулась ко мне на руки, но было видно, что она
рада видеть своего папочку. А Лена меня не узнала небритого и заплакала,
испугавшись. Полина подбежала к ней, взяла на
руки и заговорила:
- Перестань плакать, глупенькая. Ведь это наш папа. Он добрый... Хочешь к
нему на ручки?
Лена недоверчиво, но, узнавая, взглянула мне в лицо. Я взял дочь на руки,
прижал к себе, поцеловал. Увидев ревнивый
взгляд Полины, взял ее на другую руку и потерся щекой о щеку... И превратился в
дерево - сверху раздался знакомый голос:
- Ну, что, Черный? Удружил я тебе? Ну, скажи, удружил? Себя, инвалида не
пожалел, привез их для твоего удовольствия!
Из самой Москвы привез...
Я ничего не ответил, только крепче прижал к себе дочек.
- А что с Ольгой? - опять раздался сверху крик Худосокова. - И где
остальные?
- Они архаром отравились... - ответил я дрогнувшим голосом (до самой этой
минуты я надеялся в душе, что наше
недавнее вмешательство в его прошлые жизни хоть что-нибудь изменит в нашем
положении).
- Отравились?
- Наверное, он был с этими, как его... Эхинококками, во! В больницу их
срочно надо...
- Не врешь?
- Ты, что, Ольгу не видел?
- Жалко... Повезло им... Придется мне на тебе с твоими выкормышами
отыгрываться.
- Сволочь!
- Спасибо за комплемент. А ты чего не заболел?
- Аппетита не было...
- Молодец! - раздалось сверху. - Ну, пока! До вечера. Мне надо все это
обдумать.
- Думай, думай! - закричал я наверх, сложив ладони рупором. - Ты все равно
проиграешь!
- Пап! - тронула ладошкой мою щеку Полина. - Не надо с ним разговаривать...
Нам страшно... Ты просто не бойся! Ты же
сам учил меня - если не сдаваться, то обязательно выиграешь...
- А мы выиграем! - улыбнулся я. - Плохой человек этот Худосоков... Очень
плохой, мы его обязательно победим...
- Он не плохой человек, он гнусный... - вздохнула Полина. - А Оля твоя
новая жена, да?
- Да... Почти.
- Ты не думай, я не ревную... Иди к своей жене, ей на горшок надо, а я с
Леночкой поиграю - будем завтрак мужчинам
готовить...
Когда я вернулся к достархану с Ольгой на руках, завтрак был уже готов. Он
состоял из голландского сыра, чайной
колбасы, хлеба и трех пачек йогурта. И все это было не из песка или глины, все
это было настоящим.
- Это Худосоков с нами передал... - сказала Полина, заметив мое удивление.
- Надо еще кипятка вскипятить - у нас есть
пакетики с малиновым чаем...
- У нас нет спичек... - вздохнул я и, усадив Ольгу рядом с собой, перешел
на шепот:
- Мои друзья их взяли с собой в подземное путешествие...
- Подземное путешествие? - дочь удивленно вздернула брови. - Интересно...
- Да. В кровле штольни мы нашли вход в пещеру, видимо, очень длинную и
разветвленную... Она куда-то наверх ведет...
- Мама читала мне про Тома Сойера и Бекки. Они очень страшные, эти пещеры,
там злые индейцы, но они очень хорошо
кончаются... Можно... Можно, я немножко привыкну к этой мысли и мы тоже начнем
путешествовать? - проговорила Полина
и бросилась к Леночке, над головкой которой закружилась оса.
- Я же сказал, что у нас нет спичек... И фонариков тоже...
- У меня есть!
- Откуда? - спросил я, раскрывая пачку йогурта.
- Когда Худосоков пришел к нам домой, он связал бабушку, заклеил ей рот
пластырем и сказал мне собираться в
путешествие к папе. Ну, я и кинула в рюкзак ножик складной, два фонарика,
которые мама дарит гостям на своих
презентациях, батарейки да пачку печенья и пачку спичек...
- Просто замечательно! А бабушку Свету тебе не жалко?
- Жалко, но дядя Худосоков ей телевизор с сериалами включил и детектив
рядом положил... Ты ешь сам, а тетю Олю я
покормлю. Леночка уже съела йогурта и сыру много... Она молодец, послушная, хотя
ты говорил, что это плохо...
- Если быть послушным, то станешь другим человеком - мамой, папой, бабушкой
- но не собой... Ты чего уши
закрываешь?
- Бабушка мне в прошлом году еще наказывала, чтобы я уши закрывала, когда
ты такие неправильные вещи говоришь...
Она вообще тебя очень не любит... Или наоборот...
- Взрослые всегда хотят, чтобы дети были удобными... А потом удивляются,
что они в жизни ничего добиться не могут...
- Ты не злись! - посоветовала Полина, заметив, что я занервничал. - С твоей
женой все хорошо будет, она выздоровеет,
вот увидишь. Недавно я телевизор смотрела - там один мальчик очень хотел, чтобы
его любимая девушка вылечилась, и она
вылечилась... И жена твоя вылечится... Давай сейчас попьем чая, потом во чтонибудь
поиграемся, а вечером пойдем в
подземное путешествие?
"Она хочет потащить меня с Ольгой и Леночкой под землю... - подумал я,
автоматически разжевывая колбасу... - Суворов
в колготках... А, впрочем, почему бы и нет?"
3. Подземное путешествие. - Бельмондо попадает в неудобное положение. - С ушами
или без?
По подземным проходам Баламут пробирался первым, за ним двигались
соответственно София и Вероника. Последним
шел Бельмондо. В руках каждого горели лучины. Нитью Ариадны беглецам служило
пламя - куда оно склонялось, туда они и
шли, а вернее - протискивались, продирались, проползали. В начале пути на
протяжении примерно десяти-двенадцати
метров сечение пещеры в среднем было около квадратного метра и простиралась она
вверх с уклоном от 30 до 50 градусов.
Затем пещера приобрела вид анфилады гротов размером с хорошую комнату. Иногда из
одного грота в другой можно было
пройти в полный рост, но довольно часто приходилось сгибаться в три погибели и
даже становиться на четвереньки. Пару
раз путь подземным путешественникам преграждали частоколы сталактитов и
сталагмитов, и тогда Баламуту приходилось
разбивать их молотком.
...Еще утром Николай решил не только не искать своих сокровищ, но и думать
о них забыть (он не знал точно, где они
спрятаны; когда-то у него, вернее, у Александра Македонского был подробный план,
но во время индийского похода он
затерялся или был похищен). "Разберемся с Худосоковым - отправлю друзей и жену в
Москву, а потом займусь поисками", -
решил он.
Беглецы нервничали - вверх они продвигались уже около часа и давно должны
были быть где-то на уровне верхушек скал,
окружавших крааль. Но огонек их лучины все показывал и показывал вперед-вверх...
Однако скоро они увидели дневной свет - он струился сквозь открытую
трещину, рассекавшую переднюю стенку и кровлю
последней карстовой полости. Стенки трещины были ровными, отстояли друг от друга
сантиметров на десять-двенадцать и,
соответственно, думать о том, чтобы пролезть сквозь нее на свободу не
приходилось.
- И до воли четыре шага... - пробормотал Бельмондо... - А трещина то
свежая...
- Сейсмодислокация... - кивнул Баламут.
- Ты чего ругаешься? - попыталась шутить София.
- Землетрясение встряхнуло всю эту трухлявую скалу, вот она и раскололась.
- Придется ждать... - вздохнул Баламут. Лоб и щеки его были испачканы
желтой глиной.
- Чего ждать? - вскинул глаза на друга Бельмондо, весь почерневший от
осознания безысходности положения. - Пока
Худосоков нас найдет и шкуру снимет?
- Да нет, следующего землетрясения... - улыбка Николая получилась
вымученной. - Если трещина расширится хотя бы на
полтора сантиметра, твой тощий зад в нее пролезет...
- Шутишь... - не рассердился Борис. - Что делать будем?..
- Мышиков ловить... Кушать очень хочется... А здесь их полно, смотри,
сколько помета... - указал Николай на пол
пещеры, сплошь усыпанный мышиными экскрементами...
- Я - пас, - покачала головой Вероника. - Черный рассказывал, что одна
половина мышей здесь заражена чумой, а другая -
геморрагической лихорадкой... Лучше от голода умереть...
Вероника не успела договорить - земля под ногами задрожала, и через секунду
резкий толчок свалил беглецов с ног. С
кровли и стен пещеры на них посыпалась пыль, мышиный помет и мелкие камешки, на
полу сантиметров на десять
разверзлось продолжение трещины.
- Землетрясение! - дико закричал Баламут.
- А как ты догадался? - спросил его Бельмондо, не очень старательно
изобразив на лице искреннее восхищение. - Ван
Гоген прямо! Спиноза без наркоза!
- Дурак, смотри как трещина, особенно в стене, расширилась! Теперь в нее и
задница Черного пролезет! Я же говорил, что
Бог нам поможет!
- Классные у тебя завязки, завидую! - сказал Бельмондо, просовывая голову и
плечи в трещину. - Сам Господь Бог в
кентах... Землетрясение для тебя устроил.
Никогда больше Бельмондо не упоминал имени Господа всуе, потому как сразу
же после его слов земля задрожала вновь
и большая часть Бориса оказалась зажатой в трещине. От испуга он не мог кричать,
лишь хрипел и пытался вырваться из
скальных объятий. Баламут с Софией попытались его вытащить, но безрезультатно.
- Если он так застрял, наверное, черепушка у него треснула... - сказал
бледный, как полотно, Николай, оставив попытки
вытащить друга.
- Дурак! - взвизгнула Вероника. София бросилась к ней, обняла и начала
успокаивать.
- Да, ты права... - согласился Баламут, изучая особенности расположения
друга в трещине. - Кто еще голову в трещину во
время землетрясения сунет? Самый тупой техник-геолог из Верхней Фикляндии знает,
что за основными толчками обычно
следуют афтершоки. Хорошо еще, что его как цыпленка-табака зажало. И уши... Уши
ему помогли, самортизировали... А
если бы голова треснула, то он бы сейчас не визжал, как поросенок, а топтался бы
у врат Рая...
- Болван! - раздался из скалы глухой голос Бельмондо. - Посмотри, сверху
трещина почти закрылась...
- Бог не фраер, он все видит... Не надо было ему хамить... - вздохнул
Николай, решая, что делать с незадачливым
приятелем. - Сейчас мы бы уже в тыл Худосокову выходили... А теперь сиди тут с
тобой, жди, пока трещина закроется, и из
тебя можно будет лепить котлеты по-киевски...
Вероника, услышав его последние слова, заголосила. София стала было ее
успокаивать, но у нее не получилось, и от
сопереживания она заплакала сама. Баламута самого тянуло закатить истерику, но,
решив, что это будет не оригинально, он
задумался, как освободить Бельмондо. Осмотрев и ощупав все, что было можно
осмотреть и ощупать, он очень серьезно
сказал Борису:
- Ты, главное, в голову ничего не бери... Она меньше станет, и мы тебя
вытащим.
- Паразит! Сволочь! Шутник сраный, - ответил визгом Бельмондо. - Тебя бы на
мое место!
- А если без шуток, то дела у тебя обстоят очень плохо, - сказал ему
Николай, озабоченно почесывая затылок. - Через пару
минут уши твои опухнут и все... Придется службу спасения из Москвы с отбойными
молотками вызывать...
- Ты, что, серьезно?
- Да. Я все это говорю, чтобы тебя подготовить. Я понял, как тебя надо
тащить. Сейчас бабы успокоятся, и мы как
дернем! Но уши у тебя начисто соскоблятся, это точно... Так что выбирай, как
умирать...
- Не понял?
- Ну, в ближайшие сутки с ушами в этой трещине или через пару месяцев в
краале без ушей...
- Ну их на фиг! Тащите, давайте...
- Но учти - кричать от боли можешь, сколько хочешь, но обращать внимания на
твои крики мы не будем.
Не дождавшись ответа, Баламут присел перед шмыгающей носом Софией и
всхлипывающей Вероникой, растолковал им
ситуацию, а когда они полностью пришли в себя, объяснил, что им придется делать
для того, чтобы освободить Бельмондо из
каменного плена. Затем подошел к Борису и сказал, выговаривая каждое слово:
- Я сейчас возьму тебя за ноги и буду их поднимать, пока твое тело не
займет перпендикулярного к стенке положения. И
могу сломать тебе шею, если ты ее не напряжешь... Усек?
- Усек, давай начинай, - проплакал Бельмондо, поняв, что собирается
предпринять товарищ.
Баламут взялся за ноги товарища и начал их поднимать вверх. Угол наклона
стенки, прорубленной трещиной, составлял
где-то около пятидесяти градусов, так что угол наклона тела визжащего от боли
Бельмондо в перпендикуляре к ней равнялся
примерно сорока градусам. Это было здорово, так как в таком положении вес Бориса
был на его стороне.
- Слушай, Борис, - сказал Баламут, приготовившись к последнему рывку. - Мне
почему-то кажется, что мы тебя вытащим.
Зуб даю, а то и два...
Бельмондо перестал голосить, и что-то простонал в ответ. А Николай с
девушками обхватили его туловище и
одновременно опрокинулись назад.
Вопля, подобного тому, что вырвался из Бориса, никто и никогда не слышал и
вряд ли услышит. Баламут воочию
представил, как сдираются кожные покровы с ушей товарища и подумал, что для
разрядки надо как-то пошутить. Но когда
увидел ушные раковины Бельмондо - кровь, ошметки кожи, обнаженные хрящи - шутить
не стал... Не смог... Сказал только:
"Волосы... длиннее отпустишь..." и отошел в сторону, уступив место Софии, уже
разодравшей чистую ковбойку на бинты.
После того, как Бельмондо был перевязан Софией, а последующие объятия и
поцелуи Вероники возвратили ему душевное
равновесие, было решено продолжить обследование подземелья. Баламут, облазавший
не одну карстовую пещеру, знал, что у
них, как правило, бывает несколько выходов, а иногда - десятки.
В тот момент, когда Бельмондо, шедший в арьергарде, покидал злосчастную
камеру, стены карста задрожали.
Последовавший затем толчок был не слабее предыдущих Лишь только землетрясение
закончилось, беглецы вернулись в
камеру и увидели, что трещина имеет тот же самый вид, что и до толчков, ну разве
стала на пару сантиметров шире. Однако
никто не захотел совать в нее голову.
Уже не надеясь на благополучный исход подземного путешествия, они
спустились на несколько метров вниз и вслед за
огнем лучины свернули в одно из ответвлений. Но не прошли и нескольких метров,
как пламя лучин приняло безупречную
стойку "смирно". Озадаченные беглецы, собрались в кружок, чтобы решить, что
делать дальше и... провались в бездонную
полость, проломив своим весом ее своды. Их последнее "А-а-а-а!!!" - длилось
несколько секунд.
4. Заратустра мечет бисер. - Ревность и искушение. - Беру себя в руки, но
оказываюсь в лапах.
"Если бы не было детей, - думал я, прижавшись щекой к прохладной щеке
Ольги, - то посадил бы тебя у стенки удобнее и
пошел бы к жиле Волос Вероники. Взял бы их немного, вернулся, сел рядышком,
посмотрел в твои родные глаза, затем
прижался плечом к твоему плечу, - сколько долгих, счастливых месяцев оно было
рядом, - и скушал бы этих Волос Медеи, и
полетел бы искать тебя по городам и весям... И нашел бы, нашел...
...Худосоков до вечера не появился, и Полина потащила нас в пещеры. Когда
мы уже почти собирались, началось
землетрясение. Я перенес Ольгу в штольню - со скал могли посыпаться камни.
Пока земля буйствовала, я рассказывал детям сказки о злодеях, проигрывающим
в пух и прах маленьким, но
настойчивым феям. Лишь только толчки прекратились, я завязал себе и девочкам нос
и рот носовыми платками, и мы
полезли в пещеру. Оказавшись в камере с жилой Волос Медеи, Леночка оживилась и,
глядя в потолок, стала звать маму.
Полина, недовольно покачав головой, взяла ее за руку и повела из камеры вон.
Отойдя подальше от жилы, мы сняли свои
"респираторы" и пошли по подземным галереям, внимательно осматривая их стены в
поисках указательных знаков. Полина,
таща за собой Лену, шла первой. В опасных местах она останавливалась и
подсвечивала мне фонариком. Я, держа свой
фонарик в зубах, тащил Ольгу. В камеру с трещиной мы пришли глубокой ночью, и,
естественно, не смогли увидеть, что она
имеет сообщение с поверхностью. Решив, что попали в тупик, смирились и легли
спать.
Я долго не мог заснуть. Сначала боль за Ольгу и детей нетерпимо грызла
сердце, затем мне стало казаться, что по камере
витают Волосы Медеи, и мои дочери, ими надышавшись, станут подобными Ольге.
Везде по углам мне чудилась Медея.
Нараспев она вещала мне: "Я убила своих детей, убью и твоих... И тебя убью..."
Я спалил полкоробка спичек, пытаясь доказать себе, что нахожусь во власти
глюков. Доказав, вновь постарался отдаться
Морфею. Но ничего не получилось - мне померещилось, что я весь напичкан этими
волосами... Они впивались в мое тело как
микроскопические пиявки, они замещали мою плоть и, в конце концов, я, клетка за
клеткой, ощутил себя старым немощным
водоносом, приковылявшим за советом и помощью к Заратустре.
...Заратустра сидел в просторной пещере среди нас, злых и добрых,
доверчивых и недоверчивых, больных и здоровых,
умных и глупых... Сидел и, пряча глаза, метал бисер за мелкие деньги:
...Не бойся боли души и тела. Боль - свидетельница бытия... Очисти душу -
зависть и злоба сминают день и отравляют
ночь; гнев и гордыня есть пыль, закрывающая солнце... - говорил Заратустра и нам
становилось жаль своих грошей.
...Не спеши, послезавтра - смерть. Улыбнись правдолюбцу и помири его с
лжецом: они не могут жить друг без друга.
Улыбнись скупому - он боится умереть бедным и меняет этот день на фальшивые
монеты. Улыбнись подлому - он меняет
свет дня на темень своей души. Улыбнись им и себе в них и отведи глаза на мир.
Послезавтра смерть, а завтра - преддверие.
Живи сегодня и здесь и жизнь станет бесконечной... - говорил Заратустра, и мы
удручено качали головами: "Он свихнулся в
одиночестве! Свихнулся и учит нас!!!".
...Чтобы жить, надо умирать, чтобы иметь, надо терять. Надо пройти весь
путь, зная, что он ведет в никуда и,
следовательно, бесконечен... - говорил Заратустра, а мы думали: "Хорошо, что
этот бред, не слышат наши дети..."
...Ты бежишь от жизни, но прибежать никуда и ни к чему не можешь. И устало
прячешь голову в сыпучий песок
повседневности. Хоть дышишь ты там неглубоко, но секунда за секундой песчинка за
песчинкой замещают твои легкие, твое
живое мясо, твой еще думающий мозг, твои еще крепкие кости. И, вот, ты -
каменный идол и лишь иногда твои
остекленевшие глаза сочатся бессмертной тоской о несбывшемся...- говорил
Заратустра, а мы шептались: "Вы слышите!!? Он
издевается над нами... Он называет нас каменными идолами!"
...Не принимай себя всерьез, ведь серьезность - это ощущение значимости, а
что могут значить природа и ты, ее частичка?
Кто или что может все это оценить в целом и в частностях? - говорил Заратустра,
а мы, сжав кулаки, придвигались к нему.
...Но скоро из воздуха воплотится то, что соединяет землю и небо - появится
Смерть. Ты поймешь, что жизнь прошла, и
наступило утро небытия. И уже не твое солнце движется к закату...- сказал
Заратустра и я, донельзя раздосадованный, ткнул
его костылем в живот. И проснулся от резкой боли в желудке и увидел, что Полины
с Леной в камере нет
Вмиг забыв о боли, я вскочил на ноги, осмотрелся и только тогда сообразил,
что камера освещена естественным светом, в
изобилии льющемся извне. И тут мои глаза уткнулись в потеки крови на
поверхностях трещины... Я бросился к ней,
рассмотрел потеки и понял, что кровь свернулась давно, гораздо раньше нашего
появления здесь. "Это не Ленки или Полины
кровь! - подумал я с облегчением. - Это Баламут с Бочкаренкой здесь были, и ктото
из них застрял... Но вылез..."
Я снова осмотрел камеру. "Трещина в полу открылась во время недавнего
землетрясения... - отметил я. - Вот, здесь в углу,
кто-то сидел... Аккуратная попочка, прекрасный отпечаток, София, наверное... Да,
вот ее золотой волосок..."
Я поднес волосок к глазам и представил насмешливо-уверенное личико
Баламутовой жены... Нежное, жаждущее
вожделенных прикосновений... И впервые за последние сутки услышал Ольгин голос
"Э-э...". Я обернулся и увидел, что она
смотрит пустыми, но какими-то особенными глазами. "Она ревнует!" - мелькнула
догадка... - Души нет, она ревнует телом...
Если я прав, то сейчас она..."
Я угадал - Ольга, закрыв глаза, легла на пол, приспустила брюки, потом
трусики. Ошеломленный я, смотрел на кудрявый
лобок, нежную кожу бедер, розовый след от резинки трусиков под животиком...
"Кукла, бессловесная кукла, думающая
позвоночником... - заклубилась в голове мысль, и тут же стало стыдно. - Ведь это
моя Ольга!
Я затряс головой, пытаясь изгнать из нее похоть, но ничего не получилось.
"...Проще надо быть, проще, - скулило мое
второе я. - Как эта Ольга. Она все делает бездумно... Чем меньше мыслей во время
этого, тем лучше... От мыслей одна
импотенция. Надо не думать, а просто наслаждаться телом партнерши, своим телом,
восторгаться обоюдной слаженностью
движений... Сначала нежно, трепетно - потому, что мысли еще не вполне
растворились в первоначальных чувствах..."
Ольга, как бы прочитав эти мысли, медленно согнула ноги в коленях,
подержала их сомкнутыми, затем раздвинула.
Половая щель разошлась, внутренние губы обнажились, влажные, чарующие... Сердце
мое бешено застучало, сознание
вырвалось тугой волной и я, расстегивая ремень, двинулся к ней. Но последняя
мысль, сотканная уже из пустоты черепной
коробки, остановила, заставила презирать самое себя: Полина! Ленка! Их нет, а
ты...
Я подошел к Ольге, поцеловал в носик, она неожиданно обняла, впилась влажно
в губы, подала мое тело на себя. И все
это с пустыми глазами. Я вырвался. С трудом... Избегая прикосновений к
завораживающей коже, натянул ей трусики, брюки,
посадил к стене...
Чтобы не видеть девушку, я отвернулся к трещине, сунул в нее голову и
попытался думать о детях. Но спиною чувствовал
мягкое, упругое, упрямое, податливое, горячее, живительное тело... "Животное!!!
- закричал я себе. - Животное!!!" А
мыслишка подрубила этот крик начисто: "Ханжа! Ты бы уже кончил и был бы в полном
порядке!"
К счастью мой безумный взгляд, устремленный наружу, перевернулся
калейдоскопом раз, перевернулся два и я увидел на
тропке, протоптанной мышами и ласками, след Ленкиного ботиночка...
- Они ушли!!! - почему-то обрадовался я. - Они вырвались на свободу!
- А чему ты радуешься? - спросило мое второе я.
- Полина наверняка выведет Ленку в кишлак и подойдет там к какой-нибудь
доброй женщине... Они сами выберутся и
приведут сюда людей...
- Во-первых, странно, что она ушла, ничего тебе не сказав, - возразил мой
оппонент. - Этого никак не объяснить, по
крайней мере, положительно. Во-вторых, большинство людей Худосокова, насколько
тебе известно, как раз таки из
ближайшего кишлака. Он, без сомнения, там всех купил - одни ему служат
непосредственно, другие хлеб пекут, третьим -
чабанам, например, - наверняка обещана награда в целых сто рублей за любые
сведения о появлении в округе чужаков...
- Так что же делать?
- Не отчаиваться, все равно ничего не изменишь. И, трахни свою подругу.
Другого случая у тебя может и не быть...
...Я не боялся за дочерей. "Полина умеет думать и умеет быть хитрой... -
размышлял я, прижавшись щекой к Ольгиному
предплечью. - Слава богу, я научил ее не сдаваться никому и ни чему и, главное -
себе. Я выдумывал ей сказки, в которых
герои выходили сухими из воды только потому, что верили в удачу... А сам всегда
сдавал безнадежные партии... Сдавался и
начинал новую...
Надоело. Все надоело. Надоело бороться с людьми, догонять их, убегать...
Надоели эти "надо", "надо", "надо". О, Господи,
ты знаешь, как прекрасно бороться не с людьми, с природой? Как прекрасно лазать
по скалам - кураж, вызов, нервное
дрожание рук и ног, прекрасное чувство - "вот она, грань жизни и смерти!"
Простая трещина в скале, заросшей
безжизненным лишайником... Дотянешься до нее пальцами - и ты бог, ты заберешься
на самый верх, ляжешь там и будешь,
счастливый, смотреть в голубое небо. А лавина? Попав в нее и не сдохнув сразу,
ты понимаешь, что выиграл, и осталось
сделать всего лишь несколько правильных ходов, и этот снежный зверь ляжет под
тебя холодным мертвенно-бледным
трупом... И ты наступишь на него все еще дрожащими от страха ногами. А просто
идти по раскаленной пустыне хотя бы
семьдесят километров? Не жара, не жажда, не пот, заливающий глаза, не гнетут
тебя так, как твоя воля... Воля по каплям
покидающая тебя... И ты знаешь, что, может быть, там, за тем барханам, она
испарится вся, и ты с облегчением скажешь
себе: "Все... Я пришел..." И там, за тем самым барханом, она испаряется вся, и
ты с огорчением понимаешь, что не воля, эта
выдуманная вещь, движет твоими ногами, а что-то другое... Может быть, просто
привычка идти... Ты усмехаешься, ты
понимаешь, что эти усталые ноги будут идти, даже если сознание покинет тебя...
Да, они будут капризничать, филонить,
подламываться, они будут болеть и кровоточить, но все равно будут идти...
А среди людей плохо... Люди - это не твоя полевая партия, не друзья, с
которыми ты много лет подряд дышал в рваных
палатках одним воздухом. Люди - это связи, амбиции, предрассудки, стартовая
позиция, неприязнь, должность. Люди не
любят правды, они врут себе и детям... Люди любят похожих и любят быть похожими.
Они выдают себя за кого угодно, но
только не за себя... Они не хотят узнать себя.
Узнать себя страшно... Узнать, что в тебе столько же от совершенства, от
Бога, сколько в огурце сухого остатка. Один
хруст, немного вкуса и вода, много воды... И еще люди - приборы из плоти, они
всю жизнь, изо дня в день могут
заворачивать сосиски, выглядеть, ставить штампы, поднимать производительность и
вколачивать гвозди... Бессознательно
они презирают себя и потому выдумывают совершенных и всемогущих богов и рождают
безжалостных убийц...
Худосокова...
Шорох прервал мои мысли, я потянулся, сел, обернулся к Ольге и увидел, что
рядом с ней сидит Шварцнеггер с
пистолетом в руке и смотрит на меня как на рулон дешевой туалетной бумаги.
5. Опять крааль. - Супербизон идет по следу. - Засада. - Кырк-Шайтан, Сильвер и
сбоку бантик.
- Где остальные? - спросил Шварцнеггер бесстрастным голосом автоответчика.
- Не знаю... - ответил я упавшим голосом. - Я проснулся - детей не было.
Ушли, наверное, в пещеру...
- Не в трещину?
- Полина не пролезла бы...
Шварцнеггер подошел к трещине и, настороженно оглянувшись на меня,
попытался просунуть в нее голову. Она, к моему
глубокому неудовлетворению не пролезла (в воображении я видел, как молочу его,
застрявшего, ногами). Следов Леночки, к
счастью, он видеть не мог - солнце расположилось так, что слепило ему глаза.
- Кровь? - спросил Шварцнеггер, заметив бурые потеки.
- Это либо Баламут, либо Бельмондо пытались просунуть свои глупые головы...
Ну, как ты сейчас пытался...
- Они, что выздоровели?
- Если бы выздоровели, не совали бы...
- Про них тоже ничего не знаешь? - спросил с холодной ухмылкой, пристально
заглядывая мне в глаза.
- Откуда? Они раньше нас в бреду смылись... Я по крови только понял, что
они сюда заглядывали... Разве здоровый
человек...
- Бери бабу, пойдем, - не дал сказать Шварцнеггер. - Она за мной, ты за
ней. Если что, убью обоих. Ферштейн?
- А на фиг идти?
- Хозяин приказал к обеду доставить.
- К обеду? Что же ты раньше не говорил, что к обеду? Мы бы давно уже в
штольне были...
- Много говоришь. Пошли.
- А можно мне по большому? Я недолго?
- Если долго, досирать в штаны будешь...
И Шварцнеггер, взяв Ольгу за руку, повел за собой к выходу из камеры. Когда
они скрылись в проходе, я устроился
напротив трещины и начал забрасывать пылью след Ленкиного ботиночка. Забросав,
натянул штаны и кинулся догонять
Ольгу.
Оставив нас в краале, Шварцнеггер ушел в карст искать, как я подумал,
Баламута и Бельмондо с их дамами. Перед тем,
как исчезнуть в лазе, он посоветовал мне не устраивать на него засад.
У устья штольни я нашел картонный ящик с провизией - в основном консервы,
печенье и другая съедобность,
продающаяся в любом уличном магазинчике. Накормив Ольгу и поев сам, я устроился
на траве и задумался, что делать
дальше. И сразу же в голову пришла мысль, что неплохо бы замуровать Шварцнеггера
в карсте.
"А если друзья не нашли выхода и не сбежали? Да и чем замуровывать? -
рассудил я и, в конце концов, решил
воспользоваться подсказкой Шварца и устроить на него засаду. И устроить ее не у
выхода из лаза, а где-нибудь в пещере, тем
более, что фонарь мой светил еще ярко. Один на один против вооруженного до зубов
супербизона я ничего не смог бы
сделать, а вот где-нибудь уронить на него камушек килограммов в пятьдесят-сто, а
потом постоять над тем, что останется с
непокрытой головой - вполне мне по силам.
Место для засады нашлось довольно быстро. Невдалеке от входа в пещеру из
штольни проход раздавался в стороны и
вверх, образуя довольно просторную камеру, под сводом которой, как раз над нашей
тропой, зияла вместительная ниша.
"Если спрятаться в ней, то можно устроить славную охоту на кабана..." -
подумал я.
С трудом выломав кусок сталактита килограмм в пятьдесят, я закинул его в
нишу и забрался сам. Забравшись, осмотрелся
и обнаружил, что нахожусь не в нише, а в поросшей известковыми сосульками узкой
и невысокой извилистой галерее, полого
уходящей вверх. Поместив обломок сталактита на самый край ее устья, как раз над
основным проходом, потушил фонарь и
улегся дожидаться добычи. Не успели мои глаза раствориться в кромешной темноте,
как я сообразил, что в ней будет весьма
затруднительно сбросить мою "бомбу" точно на темечко Шварцнеггера. И, если я
промахнусь, и она, не дай бог, упадет ему
на мизинец ноги, то он размажет меня по стенкам пещеры как печеночный паштет...
И мне пришлось спускаться в проход и
сооружать под моей засадой баррикаду. "Наткнется на нее, чертыхнется, я услышу и
сброшу свою посылочку прямо на
спину..." думал я, укладывая куски сталактитов один на другой.
Когда баррикада была готова, до меня дошло, что, увидев ее, Шварцнеггер
насторожится, и все мои труды пойдут
насмарку. Я сел чесать затылок, но это не помогло. Пнув ногой баррикаду, уселся
на ее развалинах в позе роденовского
"Огюст Роден - известный французский скульптор." мыслителя. Эта поза оказалась
гораздо продуктивней простонародного
способа оживления мыслей, и скоро я придумал поставить растяжку. Нитки у меня
всегда были с собой, а сигнальных мин,
то есть камушков, под ногами было полно. Закончив установку растяжки, я забросил
наверх еще пару обломков сталактитов
и забрался сам.
Устроившись в засаде, несколько минут наслаждался своей догадливостью,
затем в голову пришла мысль: "Ты все-таки
дурак - в скале звуки распространяются очень далеко и Шварцнеггер, наверняка,
слышал твою возню со сталактитами". Но
делать было нечего, и я решил оставаться в засаде - все равно он меня не убьет:
приказа такого не было. Надает по фейсу и
поведет ужинать.
Сидеть пришлось долго. Когда борьба со сном пошла не в мою пользу, я решил
развеяться и прогуляться на четвереньках
по галерее, в устье которой сидел. И, преодолев метров двадцать, проснулся.
Этому способствовали небольшие острые
сталагмиты, попадавшие под колени, а также несколько побед моего лба над
свисавшими с кровли сталактитами. Сбив
третью известковую сосульку, я решил вернуться, но вдруг услышал впереди
невнятные голоса. Сердце забилось барабаном,
захотелось немедленно очутиться в ставшем таким привычным, и в общем-то
безопасном краале. Но неожиданная мысль:
"Это Баламут с остальными!!!" победила страх, и заставила ползти дальше.
Преодолев несколько поворотов, я увидел свет, яркий солнечный свет. Еще
несколько царапин на коленях и, вот, я стою...
я стою в густой траве под Кырк-Шайтаном! Наискосок, в центре поляны повисли на
кольях наши небрежно натянутые
палатки; у костра, потухающего под черным от копоти казаном, возится с дровами
Баламут; Бельмондо, закинув ногу на
ногу, лежит на траве и курит сигарету... И, совершенно уже обомлевший, слышу
откуда-то сбоку доброжелательный голос:
- С пробужденьецем вас, досточтимый Евгений, Евгеньевич! Заждались мы вас!
Конечно, это был Худосоков, но очень уж добрый, очень уж участливый.
Пытаюсь что-то сказать - ничего от изумления не
получается, смотрю назад, под ноги, чтобы удостоверится, что это не сон, что я
действительно только что на карачках
выбрался из пещеры, но... но ничего не вижу - нет пещеры! Нагибаюсь, раздвигаю
разросшиеся под скалой высокие травы -
нет ничего!
- Да ты не напрягайся, Женя! - сделав шажок ко мне, участливо проговорил
Худосоков, нет, не Худосоков, какой
Худосоков - он сдох давно в Волчьем гнезде, Сильвер, Сильвер проговорил. И,
лучезарно улыбнувшись, продолжил:
-Это галлюцинации, понимаешь... От шариков моих иногда галлюцинации вокруг
бывают...
- Галлюцинации... - повторил я, ни во что еще не веря. - Бывают вокруг...
- Часто - групповые. И у вас они были... Я, хохмы ради, в кофе утренний
волос немного намешал. - И спросил, с
виноватой улыбкой заглядывая в глаза:
- Ты не сердишься?
- Не знаю, право... - пробормотал я, ища в карманах сигареты.
- Пошли к костру, Женечка. Борик твой с Коленькой давно тебя дожидаются,
даже не пьют почти, изжаждались. Они уже
полчаса как от какого-то Худосокова, ха-ха, сбежали...
Я подошел к костру, присел, искоса поглядывая на Баламута. А он серьезный,
молодой, как двадцатилетний, сухие ветки в
костер помирающий сует. Серьезный, серьезный, да как взорвется смехом, аж упал с
корточек на спину.
- Ты чего? - удивился я, разрешив, наконец, улыбке согреть лицо. Как тут не
улыбаться, когда Коля уже хрипит, кашляет и
слезы вытирает? Борис приподнялся, тоже молодой и тоже рот до ушей и, окурок
щелчком выбросив, говорит голосом,
смехом подсорванным:
- Мы уже полчаса гогочем! Как вспомним Македонского, козла Борьку и
Аладдина с Леграном, так и покатываемся...
Прикинь, отошли от глюков, Сильвера увидели, схватили его под белы рученьки,
хотели шею сломать, а он, бедняга, орет во
весь голос: "Не виновата я!" Хорошо Баламут вдруг увидел, что пещеры, из которой
мы наружу выбрались, нет, совсем нет,
одна скала голимая. А потом до меня дошло, что и баб наших нет. Схватил тут я
Сильвера за горло, где София, спрашиваю,
а он хрипит: ...акая ...афия!
- Повезло ему, - продолжил Баламут, отирая слезы с глаз, - ветер тут
переменился и как пловом на нас пахнет, вмиг мозги
прочистило. Отпустили его, он сразу к тебе нас повел. Лежишь под скалой, как
полено, хотя плов уже переваривается.
Пинали-щекотали - ноль внимания...
- Ноль внимания... - повторил я. Потом осенило, задрал штанины и уставился
на колени - они были без ушибов и царапин.
- А хочешь, я тебя в сознательность приведу? - участливо так спросил
Бельмондо.
- Прямым в лицо, что ли?
- Ага! Знаешь, здорово помогает. Коля сразу в себя пришел. А то тоже все
мычал.
- Бей... - разрешил я. И тут же упал навзничь. Соленая кровь лениво потекла
в горло... Я глотал ее и, как помилованный,
радовался жизни. Ольга, Ольга, киска-лапушка дома сидит, жива-целехонька, ждетревнует,
расшалившуюся Ленку
Худосоковым пугает. Полина в Болшево вместе с бабушкой видик про попугая Кешу
смотрит, хотя какой видик, июль на
дворе, значит, они в Севастополе. Отер кровь, пролившуюся на щеку, поднялся и
сразу увидел, что и у Баламута правая скула
и нос красны от прямых ударов. Рассмеялся, обнял друзей, целовал даже в
щетинистые щеки. Они тоже целовались, потом
положили мне руки на плечи, и повели к моей палатке.
- Поди, посмотри, что там лежит! - улыбнулся Баламут, приподняв ее полог.
Я полез и увидел, что вся ее внутренность заставлена щелистыми овощными
ящиками. А сквозь щели золото блестит -
кубки и тому подобные артефакты. Насмотревшись, вынырнул к солнцу и спросил,
откуда все это.
- Это наш Сильверок надыбал, - ответил Бельмондо, так тепло посмотрев на
Сильвера, что я позавидовал.
- Сокровища Македонского это, - улыбнулся Худосоков, черт, какой Худосоков
- Сильвер. - Я вам в Москве не сказал про
них, думал, не поверите...
И с хитрецой в глазах спрашивает тут же Баламута:
- А зеркало ему давали?
Баламут закивал головой, убежал в палатку и тут же вернулся с зеркалом и в
руки мне его сунул. Смотрю на себя - второй
курс, не больше. Молодой, гладенький, глаза незатупленные... Пацан совсем, хоть
в армию бери.
- Как, теперь с Ольгой справишься? - усмехнулся Бельмондо, отняв зеркало и
тепло на личность свою уставившись.
- Справлюсь как-нибудь... - ответил я не совсем уверенно. - А не справлюсь
- ее досада.
И бросился на землю отжиматься - очень было интересно, отожмусь я сотню раз
как на втором курсе? Отжался без труда
особого, отдышался быстро и спрашиваю Баламута:
- Когда поедем?
- Да хоть завтра можно было бы, но сам понимаешь, надо подготовиться к
отходу. Тормознет какой-нибудь мент
кишлачный нашу машину с ящиками этими - и все, пропадем без остатка! Сильвер
предлагает переплавить золото в слитки,
но Бельмондо не соглашается, много потеряем, говорит... И правда, золото копейки
стоит, а там шлем и котурны самого
Клита Черного.
- И что вы решили?
- Завтра по утряне закопаем золото, и вдвоем с тобой в Самарканд рванем,
купим там Газ-66, вахтовку, нарядимся
противочумной экспедицией и вернемся за ящиками...
- Документы понадобятся...
- Сильвер говорит, что у него в Самаркандской ментуре завязки. И в
санэпидстанции тоже.
- Значит, только через неделю в Москве будем... - протянул я, сердцем
тоскуя по Ольге.
- А куда спешить? - обнял меня за плечи Баламут. - В спешке мы знаешь, где
можем очутиться? В Зеравшанской долине
сейчас почти в каждой семье автомат и нищета кругом...
- А почему тогда ящики в палатку перетащили? - спросил я. - Лежали бы себе,
где лежали. Я имею в виду - до прихода
машины?
- Рядом со штольней, в которой ящики были спрятаны, оползуха намечается, -
ответил мне Сильвер. - Первый же дождь и
хана! Копайся потом месяц с лопатой...
- Я ходил к этой штольне, - подтвердил Баламут. - Оползень, что надо,
нарисовывается. Лопатой ткни - поедет.
- Слушай, орлы! - Сильвер обнял меня и Бельмондо за плечи. - А может,
хватит трепаться? Давайте отдохнем! Поймите,
день у меня веселый. Вы все подозревали меня, подозревали, а тут сразу трое
друзей до гроба у меня нарисовалось! А я
человек тертый, знаю, чего трое верных друзей стоят! Пошлите, погуляем, попьем
немного, а потом я вам такое расскажу -
уписаетесь от восторга!
- Чего расскажешь, анекдот, что ли? - спросил я, ткнув ему дружески кулаком
в живот.
- Шутишь! - осклабился Сильвер, но тут же посерьезнев, воровато оглянулся и
зашептал:
- Есть пара дел, закачаешься. Это золото Сашки Македонского - херня,
копейки, да досталось без трепета и крови... Если
соберемся в кулак - всю Европу кинем. Но обещаю - без дрожи в коленках не
обойдется... Пойдете со мной?
- А второе дело? - спросил Баламут, совсем не заинтересовавшись скучной
сытой Европой.
- А второе дело на Восточном Тибете... Смотрите, что я там в прошлом году у
одного ламы позаимствовал, - сказал
Сильвер и полез пальцами в часовой кармашек брюк. Достав что-то, завернутое в
чистую байковую тряпицу, он пригласил
нас жестом следовать за собой и пошел к ближайшей глыбе, сорвавшейся с КыркШайтана.
Пожав плечами, мы пошли вслед
за ним и окружили глыбу. А он развернул сначала тряпицу, а затем и оказавшийся в
ней сверточек восковой бумаги и
показал нам несколько крупинок, очень похожих на пирит - весьма распространенный
сульфид железа. Размером они были в
гречневое зернышко.
- Пиритом хвастаешься? - скривился Бельмондо.
- А ты смотри! - сказал Сильвер серьезно и осторожно положил одно из
зернышек в небольшую выбоину в самой
верхушке глыбы. И, нависнув сверху, тщательно прицелился и капнул на зернышко
слюной. Смоченная, крупица зашипела и
тут же исчезла в камне. Мы остолбенели и тупо уставились в образовавшееся
отверстие. Затем, придя в себя, как один,
схватились за бока глыбы и, перевернув ее на раз-два-три, убедились, что крупица
"пирита" прожгла ее насквозь. И более
того, отверстие, проделанное ею, продолжалась и в уплотненной камнем земле...
- Фантастика! - сказал я, не веря своим глазам.
- Гиперболоид! - более точно выразился Баламут.
- ФСБ нас закроет... - сказал я. - В гробу.
- С ФСБ что-нибудь придумаем! - сказал Сильвер. - Они тоже люди. Главное,
орлы, что все это у нас есть, и поэтому
плевание в потолок откладывается до середины будущего века. Оченно мне, видите
ли, хочется добраться до этих зернышек
и посмотреть, что с ними сотворить можно.
- На Тибет я бы съездил... - пробормотал Баламут, вытирая о штаны руки,
испачканные во время переворачивании глыбы.
- Дык поехали! - развел руками Сильвер. - Золотишко Македонского сбагрим и
- поехали!
Посмотрев на часы, он пошел к костру, снял крышку с казана и тут же по всей
поляне полный отпад наступил - такой от
плова запах распространился, что окружающие березы и тополя тотчас зашумели от
восторга. Вслед за ними и мы, слюни
сглатывая, обернулись к запаху. Баламуту глотка хватило, чтобы догадаться за
водкой к ручью бежать, Бельмондо поглотал,
поглотал и к достархану бросился, вывалил из бумажного пакета пару пучков
зеленого лука, помидоры красные с
плодоножками зелеными, один давленный, но чуть-чуть, огурчики пупырчатые, жаждой
гнутые, но в самый раз. И луковицы
- чистенькие, аккуратные. Схватил одну, самую большую, выкопал нож из-под
огородного населения и, перевернув миску
алюминиевую, стал резать на дне, нечищеную, колечками. А, я дурак дураком,
улыбаюсь, на Сильвера гляжу, не налюбуюсь,
целоваться хочется... Не удержался, подошел сзади, положил руку на плечо, сдавил
по-дружески, а он обернул лицо и как
посмотрит...
Растяжка сработала, когда Сильвер-Худосоков полосовал мое лицо шакальими
глазами. Автоматически сбросив куски
сталактитов, я включил фонарь и увидел под собой Шварцнеггера, крепко стоявшего
на ногах. Задрав голову, он смотрел
вверх, то есть на меня, как смотрят на небо, поймав на нос нежданную дождевую
капельку. По его лбу струилась черная в
полумраке кровь; отря ее, как отирают пот, он поманил меня пальчиком...
6. Он отбирает излишки... - Философия Сатаны. - Македонский не жег сокровищ!
Баламут и Бельмондо с подругами упали на кучу мусора, состоявшего из пустых
коробок из-под компьютеров,
пенопластовых прокладок, тряпья и столярной стружки.
- Смотри ты! - удивился Бельмондо, рассматривая одну из коробок. - В
преисподней предпочитают компьютеры фирмы
Хьюлит Паккард! - И замолк: к куче подошел человек в синем рабочем халате и
бросил в нее два пустых ящика из-под
турецких персиков. Встретившись глазами с Баламутом, он секунду смотрел на него,
затем отер ладони о грудь и ушел, как
ни в чем не бывало.
- Опять сумасшедший дом... - вздохнул Бельмондо. - Как в Приморье, на
Шилинке - одни психи под землей... - И,
потрогав уши: Надо бы мне аптечку найти, а то лопухи загноятся...
В это время к свалке приблизился еще один парень в синем халате с тем же
отсутствующим взглядом; за собой он катил
тележку с ящиком, набитым сосновой стружкой. Не обращая внимания на необычное***
Через двадцать минут с обедом было покончено. Прихватив с собой
ополовиненную бутыль со спиртом, друзья пошли
искать выход на поверхность.
Найдя его, Бельмондо с Баламутом решили выпить и на радостях, и на дорожку.
Баламуту было наплевать, как и с чем
пить спирт, но Бельмондо крепкое спиртное всегда запивал водой или пивом. В
поисках воды они, оставив девушек на
скамеечке у входа в подземелье, сунулись в одно из боковых помещений и
обнаружили там трех человек, если, конечно их
можно было назвать людьми...
Бедняги сидели пристегнутые ремнями к креслам с высокими спинками. На
головы их были надеты прозрачные
сферические шлемы, время от времени вспыхивавшие изнутри таинственным
голубоватым светом...
Друзья, ничего не понимая, смотрели на людей. Хотя их лица скрывали сферы,
сомнений, что с ними происходит что-то
непоправимо страшное, ни у Баламута, ни у Бельмондо не было.
- Помнишь... Помнишь, я сон рассказывал, - сказал, наконец, Баламут, не
оборачиваясь к Борису. - Ну, про пингвинов
летучих... Так вот, я в этом сне в точно таком же шлеме был...
- А я видел такое свечение... Только, вот, где? - протянул Бельмондо и тут
же вздрогнул:
- Вспомнил! Когда сидел рядом с Гией, Умом Подобной Полной Луне. Так
светились души умерших... Они поднимались
из-за горизонта и медленно поднимались в небо...
И, охваченные непонятным состраданием, друзья подались к беднягам, но
подойти не успели - знакомый голос заставил
их разом обернуться.
- Интересно, да? Все это сооружение я называю, ха-ха, стойлом!
Да, в дверях стоял Ленчик Худосоков в темно-синем костюме-тройке, гладко
выбритый, довольный жизнью. Шрам его
был почти не заметен ("Пластическую операцию сделал, точно..." - подумал
Бельмондо) За его спиной топтался Шварцнеггер
с автоматом и холодными глазами сканировал оперативную ситуацию.
- Интересно, но пошло... - вздохнул Баламут.
- Пошло? - удивился Худосоков.
- Понимаешь, если бы минуту назад Боря Бельмондо спросил меня: "Коля,
милый, чей это голос мы услышим сейчас за
своими спинами?", то я бы ответил безошибочно. И, знаешь, это меня колышит...
Ты, Худик, как бес, который всегда с
тобой.
- Ха-ха-ха, - довольно рассмеялся Ленчик. - Спасибо... Спасибо... Но,
боюсь, ты и не представляешь, как близок к
истине...
Отсмеявшись, он вытащил из кармана нечто очень похожее на мобильный телефон
и нажал на нем пару кнопок. Тут же в
комнату, пошатываясь, вошли двое в белых халатах (те, которых Баламут поил
спиртом). Они распустили ремни на креслах
и по одному увели сидевших в них людей...
- Опять за старое взялся? - спросил Ленчика Бельмондо.
- Да нет, за новое. - о чем-то думая, ответил Худосоков машинально. -
Сейчас все увидите.
И нажал на кнопку пульта. Тотчас в комнату вошли двое крепких парней в
синих халатах ("Покрепче Шварца будут" -
подумал Баламут). Они ввели человека - вполне нормального, посадили его к одно
из кресел и удалились. Через минуту они
же втолкнули в комнату Софию с Вероникой.
- Так... - проговорил Худосоков, пристально рассматривая доставленного
человека. - Знакомьтесь, это Китайгородский
Иван Сергеевич 48 лет, русский, женат, трое детей. Поступил к нам по
настоятельной просьбе супруги. Мы провели полное
лабораторное обследование и выявили, что сердечно-сосудистых ресурсов у него
осталось на полтора года жизни или около
того. Оперативное вмешательство в его ситуации бесполезно... Дело в том, что
Иван Сергеевич все, буквально все,
принимает близко к сердцу - семейные проблемы, неурядицы на работе,
экологическую ситуацию на Байкале, голод в
Эфиопии, очередное убийство в Питере... Через полтора года это симпатичный
человек умер бы от инфаркта. Но я, Дьявол,
как вы соизволили меня назвать, и я спасу его и он проживет до девяноста двух
лет, счастливым и довольным человеком...
- А тебе, Дьяволу, на фиг все это? Ты чего, альтруистом на старости лет
заделался?
- Да нет, какой я тебе альтруист... Я кое-что из них забираю. Да-с... И еще
мои клиенты становятся равнодушными, а мне,
Дьяволу, Бесу, Сатане, как хотите, это на руку.
- Ты... отнимаешь у людей душу... - скривилась от отвращения Вероника.
- Да, они оставляют здесь душу... Не всю, конечно... Человека без души вы
видели... Ольгу помните? Я лишь отсасываю
излишки... А человек с нормальным содержанием души в организме живет красиво и
долго, как дерево. Вот этот Иван
Сергеевич вернется домой, перестанет нервничать и заживет в свое удовольствие...
Вы знаете, он прочитал массу книг по
аутотренингу, ходил даже к психоаналитикам, но ничего они ему не дали, кроме,
конечно, осознания полной своей
беспомощности перед собой. А я сделаю его счастливым человеком. Представлю вам
еще один пример, если он не убедит вас
в моей правоте, то уж извините...
Худосоков нажал на кнопку пульта, и двое в белых халатах ввели в комнату
интеллигентного вида человека в джинсах и
толстовке. Он мило со всеми поздоровался, сам направился к креслу, сел и с
удовлетворением начал смотреть, как его
пристегивают.
- Этот товарищ из науки... Горохов Мстислав Анатольевич... 35 лет, трижды
разведен, двое детей от разных браков,
довольно перспективный ученый, атеист по убеждениям. У него огромный недостаток
- он по уши влюбляется в женщин.
Первые год-два очередной избраннице это нравится, но затем жизнь ее потихоньку
превращается в муку - Мстислава
Анатольевича становится слишком много. Его не интересуют друзья, простые мирские
удовольствия, он живет только
объектом своего поклонения. Он каждую минуту ревнует, надеется,
разочаровывается, возрождается и умирает. И через три -
четыре года оказывается на улице с одним чемоданом.
После четвертого чемодана, он понял, что больше так жить не сможет, и нашел
меня. Сейчас мы извлечем из него
излишек души, и он станет нормальным членом нашего общества. Он будет в меру
любить жену, заведет любовницу, начнет
задерживаться на работе и в пивной, и все будут довольны... Он станет
счастливым, и все благодаря мне и мадам Медее. Раз
и на всю жизнь, как говорят фотографы и сифилитики. Все легко и просто, самое
сложное в этом деле - точно рассчитать
необходимую концентрацию медеита и определить необходимые добавки...
Закончив говорить, Худосоков, нажал на кнопку пульта. Парни в синих халатах
надели на головы "пациентов"
стеклянные сферы; они тотчас засияли искрящимся голубым светом. Мы заворожено
смотрели на этот свет, минуты через
три искрение пошло на убыль. Когда оно вовсе прекратилось, колпаки были сняты, и
мы увидели две пары спокойных глаз.
Нет, это были не пустые глаза синехалатников, это были глаза людей, знающих себе
цену, не говоря уж о цене
окружающих...
- Послушай, Лень! - вкрадчиво обратился Баламут к Худосокову, когда
Китайгородский и Горохов ушли. - А у меня,
прикинь, классная идея появилась! Давай мы тебя в третье кресло посадим и часть
твоей души вытрясем? А то ты носишься
над землей, как дух неприкаянный. Легче же будет. Вытрясем душу - заживешь
нормальной жизнью, на футбол будешь
ходить, баба тебя какая-нибудь оприходует ... Детишков нарожаешь штук несколько?
Давай, соглашайся...
- Да я думал... - спокойно ответил Худосоков. - Честно говоря, мне уже
многое из моего дьявольского амплуа надоело...
Резать, убивать, мясо крутить... Но ведь если я существую, значит, это кому-то
надо? Вот, представьте - на Земле перестали
убивать... Да что рассказывать, "Возвращение со звезд" Станислава Лема читали?
Сначала перестают убивать, потом давать
пощечины, а потом цивилизация погибает... Агрессивность человека ищет выход, а
не найдя его, всегда обращается на него
самого. И человек выедает себя изнутри. Удалите лекарствами агрессивность -
получите овцу, способную только на шашлык.
И еще... Мне как-то один наблюдательный товарищ говорил, что неагрессивные люди
- ужасно подлы. Они не могут
выплеснуться на соперника и убегают, прячут уши... Потом собираются в подлую
стаю, потому, как подлость - это
агрессивность труса, и начинают мочить из-за угла и не всегда словами и
подлянками... Так что, господа присяжные
заседатели, извиняйте - не сяду я в кресло ради спасения человечества...
- Стареешь, философствовать начал... - участливо закивал головой Бельмондо.
- Агрессивными можно быть по-разному... - назидательно изрек Баламут,
направляясь к бачку с надписью красной
краской "Питьевая вода". Набрал кружку, попробовал, удовлетворившись вкусом,
начал доливать воду в наполовину пустую
бутыль со спиртом. Прополоскав рот получившейся смесью, подошел к Бельмондо со
стаканом воды. Бельмондо выпил
протяжно прямо из горла бутыли, запил и спросил у Худосокова:
- Тебе не предлагаем?
- Не, не предлагаем, - ответил тот, употребив гаденькую зловещую усмешку. -
Выпьешь с вами, а потом скажете: Вот, пил
с нами, а теперь кишки на хрен наматывает... А что касается агрессивности...
Понимаете, я - Дьявол! Не чертенок какойнибудь,
а настоящий Дьявол, создавший себя вот этими вот руками. Благодаря этим
медеиным пилюлям я бессмертен и
потому зло мое абсолютно.
- Но ведь тебя можно проткнуть чем-нибудь остреньким? - хохотнул Бельмондо.
- Ты забыл кошку в забегаловке... - снисходительно улыбнулся Худосоков. -
Помнишь, как она ожила?
- А осиновый кол в сердце? - полушутя, полусерьезно поинтересовался
Бельмондо
- Честно скажу, - осклабился Худосоков, - осинового кола я не пробовал. И
хватит меня интервьюировать - поздно уже.
Давайте, валите сейчас в местный изолятор, подкрепитесь, поспите на мягком и
чистом, а завтра поутру я расскажу вам о
вашем светлом будущем...
- У меня есть вопрос, - не отстал Баламут. - А почему ты именно здесь
контору открыл?
- Эти волосы транспортируется только на несколько сотен метров, максимум
километров. А потом бесследно исчезают...
Мы только недавно обнаружили, что они могут достаточно долго сохраняться лишь
среди золотых пластин или нитей...
Золотое руно помните? Оно ведь грекам древним нужно было только для
транспортировки волос этих.
- А они действительно омолаживают? - не врубившись в смысл сказанного,
спросила София, рассматривая в зеркальце
свое гладенькое нежное личико.
- Не знаю, - рассеянно ответил Худосоков, видимо, забыв, что всего лишь
несколько минут назад говорил о личном своем
бессмертии, достигнутом благодаря Волосам Медеи. - Но чувствует человек себя
здоровее, морщины разглаживаются, раны
моментально заживают, опухоли рассасываются... В общем, действуют они на
организм, как мумие, только в десятки, даже
сотни раз сильнее и разностороннее... Интересно, кстати, что кошки в присутствии
мумие не совсем реагируют на
валерьянку, а в присутствии Волос Медеи - на мумие...
- А драхмы Александра Македонского? - живо поинтересовался Бельмондо. -
Тогда, в забегаловке, ты их для красоты
повествования демонстрировал? Или для убедительности?
- Да нет... Что мне перед вами кокетничать? Когда я решил тут свой Центр
строить и начал карстовые пещеры расчищать,
рабочие наткнулись на древнюю шахту... Неглубокую, метров пятнадцать. В самом ее
низу галерея была... Я, когда ее
обследовал, решил зиндан "Восточная тюрьма в виде глубокой ямы." для строптивых
из нее сделать или камеру пыток, хаха.
И когда уже уходил, совершенно случайно заметил под ногами что-то белое.
Присмотрелся и понял, что это цемент
известковый. Позвал кайлорогов, они с полчаса поработали и раскопали вход в еще
одну галерею. Спустился я в нее по
лестнице и увидел, что она на под самый потолок забита роскошью. Золотом,
серебром, драгоценностями, утварью,
одеждами богатыми, частью истлевшими. Позже уже, интереса ради выписал, ха-ха,
одного специалиста из Москвы, он
поработал там денек и сказал, что без всяких сомнений все эти сокровища
относятся к эпохе Александра Македонского... Вот
так вот...
Баламут от тоски стал ниже ростом. Все его золото, золото, честно
заработанное нелегким полководческим трудом,
попало в лапы негодяя Худосокова! "Бог не фраер, он все видит! - подумал он,
стараясь скрыть от товарищей свои намокшие
глаза. - Я, подлец, и Богу его сулил, на храм обещал пожертвовать, и от друзей
хотел скрыть... Поделом мне!"
Ему стало неловко и, толком не обмозговав ситуации, он нервно топнул ногой:
- Они не выполнили моего приказа! Они не уничтожили сокровищ перед
индийским походом!
И, поняв, что проболтался о своем путешествии за нашу эру, замер в испуге.
- Ну-ну... - вздохнул Худосоков, снисходительно рассматривая бывшего
Македонского. - Сам спрятал сокровища, свои и
чужие, а теперь праведный гнев изображает... Погоди, я еще Клиту об этом
расскажу... Он думает, что ты из-за прекрасной
Роксаны зимой в эти горы поперся... Сердцем ее почувствовав...
- А ты откуда обо всем этом знаешь? - в один голос воскликнули Баламут с
Бельмондо.
- Я знаю все, - ехидно усмехнулся Худосоков. - И о простатите, и о
сокровищах, и серебряном кувшине, и о многом
другом... Даже о попугае с неприличным именем знаю. Я ведь уже успел пройтись по
всем своим жизням и многое из
истории, ха-ха, "вынес".
- Не надо рассказывать Черному, о том, что я сокровища припрятал, а? Зачем
тебе это? - пряча смущенные глаза,
попросил Баламут. Он уже почти примирился с утратой своих сокровищ. И помогла
ему в этом примирении мысль, что если
сокровища были, значит, он, Николай, действительно был Александром Македонским
и, значит, дембель неизбежен, то есть
реинкарнация существует, как физическое явление. А если она существует, то
никакие сокровища ничего по большому
философскому счету не значат.
- Обязательно расскажу, - оскалился Худосоков. - Я же подлый, ты же знаешь.
- Слушай, подлый, а где сейчас сокровища? - задал Бельмондо явно праздный в
положении заключенного вопрос.
- Переплавил все и продал. Деньги нужны были на все это... - ответил
Худосоков, улыбаясь - он знал следующий вопрос.
- Переплавил??? Ты представляешь, сколько ты потерял? - воскликнула София,
мотая головой от негодования.
- Простые вы, как валенки сибирские, ой простые... - вместо ответа
улыбнулся Худосоков. - Может быть, и в самом деле
мне таким же цельнокатаным стать?
Сказав это, помрачнел, подошел к свободному креслу и сел в него совсем как
человек, твердо решивший избавиться от
больного зуба. Баламут застыл с открытым от удивления ртом, а Бельмондо сказал
ему:
- Ты варежку не разевай, сейчас он смеяться над твоей доверчивостью
будет...
И Худосоков действительно начал смеяться. И достал Баламута с Бельмондо до
самых печенок.
После ухода Худосокова случилась необъяснимое - стены комнаты, все ее
содержимое, буквально все, вдруг поплыло, как
иногда плывет изображение на телеэкране, поплыло и довольно быстро стало
прозрачным, как воздух. Они увидели рядом
Черного с Ольгой и что вокруг, в том числе и под ногами, ничего нет - одно
беспредельно пустое пространство на миллионы
километров.
Борис хотел что-то сказать, но тут охватившая их пустота, дернувшись в
стороны, родила гулкий, несомненно, что-то
значивший звук: "Бум-м..." И как только этот звук унесся к границам Вселенной,
раздался следующий: "Бум-м-м..." И этот
звук унес что-то в бесконечность. И когда послышалось третье "Бум-м...", они
поняли, что это бьется... Сердце Дьявола. И
более того, что эти "Бум-м..." представляют собой нечто, инициирующее
невообразимое. Вместо четвертого "Бум-м..."
раздалось "Чплех" и тут же вокруг возникло изображение. Вглядевшись, они увидели
склеп, посередине которого в чернокрасном
гробу, стоявшем на покрытом тяжелым драпом помосте, лежал Худосоков.
Забальзамированный, он был одет в
синий костюм-тройку, белую рубашку и черные носки.
- Как огурчик... - увидев мумию, попытался шутить Баламут, несколько
оглушенный неожиданной встречей с давним и
злокозненным знакомым. - Моя мама не моя, если он, даже мертвый, чего-то не
затевает... Посмотрите на его рожу - сейчас
подмигнет или в глаза плюнет...
Вероника его не слушала. Подойдя к помосту, на котором стоял гроб, она
приподняла край покрывала и нырнула под
него. Все удивленно переглянулись и по одному последовали за девушкой. Под
помостом был широкий, метр на метр люк;
его крышка из толстого листового железа была открыта. Спустившись по винтовой
лестнице, освещенной тусклой
сороковатной лампочкой, они оказались в просторной комнате, напоминавшей комнату
для гостей в крематории... Вероники
в ней не было - она, видимо, прошла в одну из трех приоткрытых дверей.
- Ловушка, мы лезем в ловушку, я чувствую, - озираясь, зашептал Баламут. -
Ленчик нас под собой похоронит, точно
похоронит!
- Кончай паниковать, - поморщился Бельмондо и, пройдя к ближайшей двери,
распахнул ее.
Он застыл, как вкопанный. Черный вошел следом и тоже застыл, чуть ли не с
приподнятой ногой. А девушки, как ни в
чем не бывало, продолжали оживленно переговариваться:
- Воздух несколько тяжеловат... - сказала Софа.
- Да, - согласилась Вероника. - Хотела же взять с собой освежитель...
Забыла.
- На такую комнату и такой запах никакого освежителя не хватит, -
улыбнулась Ольга.
Пройдя вперед, она подошла к длинному, во всю стену стеллажу, оббитому
изнутри оцинкованным железом. Подошла,
заглянула в одну из ячеек и сказала тепло:
- Моя норка, - и, обернувшись к Веронике, поинтересовалась:
- А ты где лежала?
- В самом конце. Пошли, покажу.
И они, взявшись за руки и болтая, пошли к дальнему концу стеллажа.
Вероника не успела ничего показать: вокруг все опять поплыло, растворилось
в воздухе и друзья вновь увидели себя в
комнате, в которой неврастеники делились своими душами с Худосоковым. Черного и
Ольги в ней было.
- Что это было? - спросил Бельмондо, пытаясь не дать дрожи овладеть руками.
- Будущее!?
7. Что на самом деле? - Пир во время чумы. - София ширяется и обещает Баламуту
будущее.
Шварцнеггер на меня не обиделся. Ну, разве только чуточку. Похоже, у него в
мозгу было заложено: "На этого не
обижаться". Я так рассочувствовался, что оказал ему первую медицинскую помощь,
то есть поплевал на многочисленные
ссадины, покрывавшие его многострадальный скальп, плечи и спину. Закончив со
ссадинами, я спросил его, принявшегося
обстоятельно расчесываться:
- А почему, собственно, у тебя голова не треснула? Пятьдесят кэгэ с такой
высоты даже для супербизона достаточно...
- Там - кость, -серьезно ответил супербизон, звучно постучав костяшками
пальцев по голове. - Давай, партизанен капут,
двигай к выходу...
Пока я возился с Ольгой, с неба спустились Баламут и Бельмондо со своими
женами. По правде сказать, я не удивился их
возвращению на круги своя - мне давно стало ясно, что мы влипли по самые уши и
выбраться никому не удасться.
Прибывшие, порадовавшись, что Полине с Леночкой удалось ускользнуть,
рассказали о своих приключениях в пещере и в
подземной лаборатории. Затем Баламут смущенно поведал мне о золоте Македонского
и о том, что благодаря этому золоту
существование реинкарнации, как основного принципа устройства жизни, можно
считать окончательно доказанным.
- Не знаю, не знаю... - вздохнул я. - Может, существует, а может, и нет. -
По крайней мере, я уже в нее практически не
верю.
Баламут посмотрел на меня как Мюллер на Штирлица в одиннадцатом мгновении
весны.
- Выкладывай, давай, - сказал он, закончив сканировать мое лицо. - Что-то
ты не такой какой-то... И загадками
выражаешься.
- Да что рассказывать... - вздохнул я. - Честно говоря, я сам ничего не
понимаю...
- Чего не понимаешь? - спросил Баламут, не дождавшись конца затеянной мною
паузы. - Говори, давай, не томи душу.
Я рассказал, как очутился в нашем лагере под Кырк-Шайтаном, как Бельмондо
разбил мне нос, как замечательно пахло
пловом, и как я вновь оказался в пещере один на один со Шварцнеггером.
- Все это было наяву, - заключил я. - Я видел Худосокова-Сильвера, как вас
сейчас...
- Как Македонского, Роксану, Наоми... - продолжил Бельмондо, задумчиво
глядя в небо. - Один к одному... Если это
болезнь, то что такое здоровье? А если это сон, то что такое реальность?
- Да... Что такое реальность... Хороший вопрос... - поджал я губы. -
Помнишь, Борис, как ты сношался с Шарон Стоун и
Клаудией Шиффер? И с самой Аллой Борисовной? Я ведь не поверил тебе тогда...
Нет, не поверил... А сейчас я очень сильно
сомневаюсь, что происходит в воображении, а что на самом деле... Пьер Легран из
Дьепа хочет растаять, как утренний туман
над Тортугой...
- Знаете, что мальчики... - чеканно проговорила София, когда рассыпанные
мною зерна сомнения в действительности
происходящего начали бурно прорастать в душах Александра Македонского, Роже
Котара, Адама и козла Борьки. - Какая
разница, что происходит на самом деле? А если на самом деле мы все давным-давно
умерли? Или заснули беспробудно?
Повесится что ли тогда?
- Правильно говорит! - поддержал жену Баламут. - Кончайте базар. Понятно,
что все наши глюки от Волос Медеи. А с
другой стороны, мне абсолютно наплевать из какой действительности мы домой
вернемся. Жаль, конечно, что реинкарнация
опять, вроде, превращается в фикцию, но что поделаешь?
- Я бы не стал так определенно говорить... - возразил я. - Мне кажется, что
мы все яйца складываем в одно лукошко.
- Ты что имеешь в виду? - спросил Баламут с надеждой в голосе.
- А то, что существует и реинкарнация, и галлюцинации вам в голову не
приходило? Мне кажется, что Волосы Медеи
будят в человеке и мечты с надеждами, и страхи, и то, что было, то есть прошлые
жизни... А может быть, и то, что будет...
Так что я уверен, почти, уверен, что был Македонский, и была Роксана, и был
козел Борька, и даже Аладдин был... По
крайней мере, я чувствую в себе и Нуара, и Клита, и Леграна. Понимаете, я
чувствую, что на самом деле был ими!
- И я чувствую! - защелкал пальцами развеселившийся Баламут. - Да
здравствует Македонский, да здравствует Аладдин!
И выдал идею:
- А давайте все вместе напьемся по этому поводу?
Кто откажется от банкета? Мы согласились и женщины начали колдовать с
продуктами, которыми соизволил снабдить
нас Худосоков. Бельмондо, найдя в рюкзаке большой кусок свежей говядины (задняя
нога килограмм на десять-двенадцать),
предложил запечь его в яме. Мы согласились, и скоро посередине крааля запылал
костер. Рассевшись вокруг него, мы
взялись принимать внутрь не слабо разведенный спирт. После первой кружки Баламут
решил подвести промежуточные итоги
нашей увеселительной прогулки на Искандеркуль.
- Что мы маем с птицы гусь? - спросил он, удовлетворенно прислушиваясь к
благотворным изменениям, производимым
огненной водой в его организме. Спросил и сам же начал отвечать:
- Во-первых, Худосоков опять что-то затеял с человечеством. Я не о тех
психах, которых он превращает в "нормальных
людей". Я - о той энергии, которую он из них выкачивает... Мне кажется, что он
придумал что-то пострашнее зомберов.
Помните, он говорил нам, что излазил все в прошлом? А если Худосоков затеял чтото
именно с ним? Отправит своих
зомберов туда, в самое ближайшее прошлое и...
- Хватит рефлексировать, - махнул я рукой. - Наводишь тень на плетень.
Худосоков просто сам в себе заблудился, и мне
кажется, никогда теперь не выберется...
- Действительно, хватит фантастики, - согласился Баламут. - Вернемся, так
сказать к нашей реальности... Во-вторых,
значит, все наши попытки выбраться из крааля провалились... За пределами крааля
из наших - Полина с Ленкой и
проблематичный сын Худосокова Кирилл. Честно говоря, я больше всего надеюсь на
Полину... Она вся в Черного, шустрая,
должна придумать что-нибудь этакое...
Я понимал, что Баламут говорил о Полине, чтобы как-то поддержать меня. И я
с юлагодарностью принял эту поддержку.
- Но больше всего меня беспокоит то, что нас еще не нашли... - продолжил
Николай. - Мы столько шуму в Пенджикенте и
Айни наделали... Я ведь нарочно там пьянки затеял...
- У Леньки все схвачено... - вздохнула Вероника. - Наверное, пустил
милиционеров по ложному следу... Или купил их
скопом, и в Москве, и здесь... С него станется, с ментами у него завсегда
любовь.
- Давайте выпьем что ли? - прервал возникшую паузу Бельмондо. - Такую тоску
навел... Не пир получается, а похороны...
- А где София? - хватился Баламут, увидев, что никто не тянется за пятой
кружкой (Вероника попросила налить ей
капельку). Оглядел крааль, не увидев жены, с огорчением поставил кружку на
достархан, встал, пошел в штольню и тут же
выскочил из нее бледный.
- Она наверх полезла! - крикнул он срывающимся голосом. - Ширяться волосами
с тоски полезла!
Мы бросились в штольню, подсадили в лаз Баламута и через некоторое время он
спустил нам Софию. Взбудораженные,
мы вынесли ее к свету и положили на траву. Она лежала и, глядя в небо невидящими
глазами, улыбалась.
...София пришла домой совершенно разбитой. Машина вчера сломалась - надо
же, лопнул картер - и ей пришлось весь
этот день провести на ногах. И завтра тоже придется несколько раз пересечь весь
город. С утра надо будет бежать в институт
косметологии убирать эту дурацкую родинку на спине, потом заскочить в школу
танцев - румба никак не получается, хоть
убей, поменять, что ли, преподавателя? После танцев, надо будет бежать покупать
подарок мужу, - вот, юнец, захотел
настоящую ковбойскую шляпу. К четырем в пассаже, в кафе, будут ждать Вероника с
Ольгой - Вероника никак не может
выбрать себе шубку... А в шесть - презентация книги...
"Домой опять приду к десяти..." - подумала София, вставая на зов мужа. По
пути в спальню глянула на себя в зеркало,
подумала "Да, видок неважнецкий..."
Николай сидел в кресле перед журнальным столиком и рисовал цветными
карандашами. Увидев Софию, радостно
заулыбался. "Подарю сейчас", - решила она и вернулась в гостиную за ковбойской
шляпой. Развернув ее, надела на голову,
подошла к зеркалу, улыбнулась своему дурацкому виду и решила привести себя в
порядок - Коля любил видеть ее
накрашенной, в обтягивающем платье и на каблучках. Она села на диван и,
разбинтовав ноги, надела черные чулки. Она не
любила черных, но зато они скрывали выбившиеся вены. Затем подошла к зеркалу,
начала красится... Разглаживая губами
помаду, подумала: "Да, пятьдесят семь - это пятьдесят семь. Надо опять
подтягиваться..."
Коля обрадовался шляпе, как ребенок. Да он и был ребенок - год назад впал в
детство, в песочнице внуков играет,
цветными карандашами солнышко и домики рисует. Врачи сказали, что несколько
месяцев он еще протянет. "Как же я без
тебя буду..." - вздохнула София и улыбнулась - язык Баламута был синим от
химического карандаша. Она хотела поцеловать
его, но тут зазвонил телефон. Звонил внук Сан Саныч. Он сказал, что на танцы
ходить больше не будет, так как записался в
кружок юных геологов...
София поулыбалась, поулыбалась и пришла в себя. Бледный Баламут облегченно
вздохнул, выпил из протянутой мною
кружки, пришел окончательно в себя и, обращаясь к супруге, пропел:
- Что тебе снилось, крейсер Аврора?
- Да так, будущее, - улыбнулась София.
- А я в нем буду? - посерьезнел Коля.
- Будешь, будешь... Еще как будешь...
- Я тебя обожаю!
Порадовавшись возвращению Софии, мы допили остатки спирта, доели говядину и
повалились на траву. Мне было
грустно - София пришла в себя, а Ольга по-прежнему смотрела в никуда. И, чтобы
не видеть ее, я посмотрел в голубое небо.
И увидел силуэт Шварцнеггера, опускающегося по веревочной лестнице. Спустившись,
он застыл у водопада в позе готового
ко всему охранника.
- Счас Худосоков появится, - изрек Бельмондо, устраивая голову на бедрах
Вероники. И продолжил, обращаясь уже к
жене:
- А он еще не шевелится?
- Рано еще, дурачок... - улыбнулась Вероника, поглаживая живот.
- Ленька спускается, - пробормотал я, увидев в небе сквозь прикрытые веки
знакомую фигуру. - Придумал, наверное, что с
нами делать... Красиво, гад хромой, идет, как в цирке...
8. Просто убить не интересно. - Он будет за нас бороться... - Добро... зло...
забодал, философ.
Худосоков был в джинсах, кожаном пиджаке и хорошем протезе (не скрипел и
сгибался, как надо). Постояв немного у ног
Софии, он начал в задумчивости ходить вокруг нас. Мы сделали вид (и надо сказать
это нам вполне удалось), что его
появление нам совершенно до лампочки. Худосокову на это отношение было наплевать
- мы были инструментами или
деловым материалом в его сатанинской мастерской и поэтому наше отношение к нему
никак его не трогало. После третьего
или четвертого круга Ленчик начал говорить как бы сам с собой:
- Затруднения у меня... Злости что-то не стало. Надоело все... Просто вас
убить мне не интересно... Мучить, мясо рвать,
глаза жечь - кажется пошлым... Не знаю почему, но мне очень хочется, чтобы вы
стали единым организмом... Помните, как в
вашей зомберкоманде... Общие чувства, общие глаза... Но не в минуты опасности, а
всегда. Одна боль, одно счастье, одна
беда, одна победа... Я хочу, чтобы вы относились к ребеночку Вероники, как к
своему родному ребенку... Я специально
выкрал Веронику для этого. И к дочерям Чернова тоже, как к своим...
- Ты что, нашел их??? - вскочил я с места.
- Да нет пока... Да куда они денутся? - махнул рукой Ленчик. - У меня тут
столько народу вокруг околачивается - ставка
Гитлера хуже охранялась... Так вот, я хочу, чтобы вы полюбили друг друга как
родные, как ангелы... Я так надеялся, что вы
друзья до гроба, а вы меня разочаровали, раскололись, разбежались в разные
стороны...
- Не понял? - поднял голову Бельмондо.
- Черного с Ольгой бросили... И Черный сам хорош - детки его потерялись, а
он водку пьет...
- Кончай комиссарить, пионервожатый, - покраснел Бельмондо. - Без тебя
тошно. А когда я говорил, что не понял, я имел
в виду совсем другое. То ты, понимаешь, драться нас до посинения заставлял, то
матчи без правил устраивал, а теперь
проповеди читаешь... "Полюбите друг друга как ангелы"... Непонятно что-то,
начальник... Не шизанулся ты случайно на
почве переоценки своих мыслительных способностей?
- Нет, пока не шизанулся, - просто ответил Худосоков. - Со временем я вам
все объясню. А сейчас вы меня
разочаровываете, да, разочаровываете... Но я буду за вас бороться... И если вы
поможете мне в этой борьбе, то все
получите... Интересную жизнь, комфорт, деликатесную пищу, выпивку на заказ... И,
может быть, даже свободу, ха-ха, в виде
осознанной необходимости... Ну и еще кое-что сверху... Весьма экстраординарное,
но об этом позже...
- Лень, может быть, ну его, все это на... на фиг? - ласково улыбаясь, начал
Баламут. - Давай, вынимай нас отсюда. Мы
тебя проводим до первого монастыря, пострижешься там, монахом-проповедником
станешь. Ты еще молодой - через
двадцать-тридцать лет Митрополитом всея Руси сделаешься... Точно сделаешься -
мозгов и настойчивости тебе не занимать.
А мы паствой твоей благодарной станем, белы ручки целовать будем... Соглашайся,
Леня! Митрополит всея Руси Худосоков
- это судьба с большой буквы! Это не политика тебе, это - с богом под ручку...
- Там тоже политика. И более лицемерная, - снисходительно улыбнулся
Худосоков. - Вы поймите, что зло везде. Вы
задумывались, почему любовь всегда кончается изменой, дружба - предательством?
Или в лучшем случае они покрываются
трещинами зла - равнодушием? Потому, что зло - настоящее, истинное,
материальное! А доброта, честность, мораль -
выдумки оплаченных злодеями фантастов. И я, злодей - настоящий, а вы добряки -
шуты, дурачки, которых в детстве
лицемерно обманули. Те, которых не обманывали, те, которых вооружили злом, давно
сидят наверху и помыкают вами,
ослами-добряками...
- Так, Леня, так... - вздохнул Баламут. Худосоков бросил на него
раздраженный, непонимающий взгляд и продолжил:
- Хотя какие вы добряки? Вы - лицемеры. Я ворую и убиваю честно, с чистой
совестью. А вы? Перед тем, как убить или
украсть, а чаще после этого, вы придумываете себе лицемерные оправдания! В
Приморье вы украли десятки миллионов
долларов, купленных за фальшивки и весьма изобретательно обвинили в этом своем
злодействе... Чубайса! Несколько лет
назад, здесь, недалеко, на Ягнобе, Чернов с подельниками разграбил золоторудное
месторождение, собственность
суверенного Таджикистана... Разграбил и обвинил в этом... Беловежские
соглашения!
- Да уж... - вздохнул я. - Было дело...
- И более того, - продолжил Худосоков, не обратив никакого внимания на мои
слова, - я скажу, что только зло может
творить, создавать, строить. Вон, любимый Черновым Вилли Старк из "Всей
королевской рати" Уоррена говорил, что добро
можно вылепить только из зла. Он был прав... Но зачем это делают? Почему лепят
"добро"? Почему Вилли Старк строил
Больницу? Чтобы стать Президентом! Почему вдруг начали освобождать Чечню? Чтобы
стать Президентом! Так что "добро"
это промежуточный продукт в творении Зла! Это миазмы Зла, его отходы! Найдите
хоть одно "чистое" дело, дело, которое
движется не злом! Или, по крайней мере, не зиждется на нем? У вас не получится!
Или вы найдете это "чистое" дело лишь в
детской песочнице или в приюте для маразматиков!
- Да уж... - вздохнул Баламут.
- А я никого не обманываю, - продолжил Худосоков, посмотрев на Николая
несколько недоуменно (как будто самовар
перед ним заговорил). - Я делаю зло сознательно, честно. Если бы меня выдвинули
в Президенты, то я бы честно сказал, что
"добро" буду делать только для того, чтобы избраться на второй срок. А
избравшись на второй срок, стал бы его делать лишь
для того, чтобы благодарная чернь оставила меня у власти навечно...
Худосоков замолчал, вернее начал лепить артистическую паузу. А я уставился
в голубое небо. Перед нами был глубоко
убежденный человек, а все глубоко убежденные люди - наполовину полудурки. И, не
желая думать об услышанном, я
подумал об убеждении, как таковом: "Убежденный - это ведь побежденный...
Побежденный чьим-то мнением, авторитетом
или своим мизерным "опытом", убежденный - это человек, отказавшийся от одной
своей четвертушки во имя другой..."
А Худосоков, слепив паузу, "проснулся" и, увидев по нашим глазам, что мы
"уплываем", продолжил нервно и на
повышенных тонах:
- Я делаю сейчас зло. Самое лучшее в моей жизни. И вы поможете мне. За хлеб
насущный, за жизнь, за свободу.
- Черный говорит, что в октябре тут все снегом завалит... - лишь только
Худосоков кончил, проговорила София (в течение
паузы она думала об октябрьской погоде).
- Об этом не беспокойтесь. Делайте только то, что я прикажу, и все будет
хорошо...
- С тобой? Хорошо??? - удивился Баламут.
- Не забывайте, что вы живы, пока мне хочется, - полоснул нас взглядом
Ленчик. Мы внутренне отшатнулись, а он,
выразив удовлетворение кривой усмешкой, продолжил:
- Ну-ну, зачем так пугаться! Дядя Леня добрый сегодня, он сейчас что-то для
вас всех сделает.
Сказав это, Худосоков подошел к Ольге походкой уважающего себя человека и
уставился своими пронзительными
глазами в ее пустые синие очи. Сердце мое екнуло. "Ольга? Он может что-то
сделать для Ольги!!?" Я подбежал к нему и,
запинаясь, спросил:
- Ты... чего... Ты что имел в... в виду?
- Так говорите, это с ней в пещере с волосами случилось?
- Да. В пещере над штольней. - подтвердил Бельмондо. - Там ее душенька
выпала...
- Мы пойдем с... с... как вы его называете? Шварцнегер? Пойдем с
Шварцнеггером, посмотрим, может быть, она и
зацепилась за сталактит какой... - сказал Худосоков и, направясь уже к штольне,
обернулся ко мне с гаденькой улыбкой:
- Чего встрепенулся, Чернов? Это шутка! Что упало, то пропало, - и, уже
обращаясь ко всем:
- В общем, посидите пока, попейте. Там у меня в сумке есть кое-что получше
разведенного спирта. И, махнув в сторону
сумки, оставленной им на посадочной площадке, пошел к штольне. За ним, кося
глазом в нашу сторону, направился
Шварцнеггер.
Баламут встал и похилял мелким независимым хилом к сумке Худосокова.
Порывшись в ней, вернулся в обнимку с
полудюжиной разноплеменных бутылок, преимущественно литровой емкости. Уселся и,
не отпуская их от груди, раздал нам
по одной - мне "Мартини", Борису "Камю", сам же, с минуту подержав в руке "Блю
лейбл", потянулся к заветной бутыли со
спиртом. Мне пить не хотелось - на душе было гадостно оттого, что Худосоков
сначала поселил в моей душе надежду на
выздоровление Ольги и тут же ее изъял... "Пошел Полину с Ленкой в пещере
искать... Что ж, пусть поищет", - мстительно
подумал я и, забыв, что не хочу пить, потянулся к бутылке.
Выпив два стакана "Блю лейбла" подряд, я упал на траву, прикрыл глаза и
начал рассматривать круги перед глазами.
Круги от шотландского самогона по тысяче за бутылку получились весьма
впечатляющими - они вращались, колебались,
меняли цвет, объем и еще что-то. Через некоторое время круги сменились
вложенными один в другой шарами. Последние
без всяких для себя усилий полностью растворили меня в обильно содержащемся в
них алкоголе, и я забылся.
...Забытье сначала было неприятным - улыбка Худосокова преследовала меня
повсюду. Затем она исчезла и, когда
пространство полностью от нее очистилось, появилась Ольга. О, господи, как все
стало прекрасно! Вокруг воцарился рай
нежности, рай переливов чувственного тепла; рай, в котором не было слов или
поступков, в нем не было ласк начинающихся
и ласк преходящих - здесь была одна нескончаемая, неизбывная ласка. И все это
было пропитано бесконечной Ольгой, ее
любовью и моим непреходящим восторгом... Моим восторгом, вызванным ясным
осознанием ее бесконечного присутствия:
"Она здесь!!!", "Она никуда не ушла!!!"
- Да, я здесь, милый! - услышал я голос. - Я скучала по тебе...
- А я...
- Знаю... Хочешь я расскажу, где была? Ты ухохочешься!
- Да...
- Слушай...
И Ольга, окутав меня всем своим существом, начала рассказывать...
9. В чистилище.
Рядом с жилой в носу у меня зачесалось, я чихнула, и провалилась во что-то
очень черное. Когда мрак рассеялся, я
увидела себя сидящей в длинном коридоре, очень похожем на обычные коридоры
поликлиники, префектуры или суда.
"Не хватает посетителей" - пришло мне в голову. И сразу же, в конце
коридора появился мужчина в сером пиджаке и
черных брюках. Он прошел мимо меня, проглядывая стопку бумаг. Из соседней
комнаты вышла поглощенная мыслями
бледная пожилая женщина. "Районная поликлиника" - подумала я, и в нос мне ударил
резкий больничный запах. Мимо,
движимая дюжим санитаром, пронеслась больничная каталка. На ней, скрючившись,
лежал старик, весь в пятнах. Как
только каталка скрылась за поворотом коридора, как над дверью передо мной
зажглась надпись "Входите".
Я вошла. Посередине небольшой комнаты стоял стол, за ним сидел
благообразный мужчина средних лет и внимательно
смотрел на меня. Насмотревшись, удовлетворенно кивнул и жестом указал мне на
стул напротив. Я села, оглянула стол. Он
был пустынен. Это показалось мне странным. Мужчина улыбнулся и достал из ящика
стола стопку папок. На лицевой
стороне верхней была приклеена четвертушка обычного листа белой бумаги. На ней в
жирной черной рамке синим
фломастером было аккуратно выведено "Юдолина Ольга".
- Мы стараемся не беспокоить клиентов непривычными интерьерами, - улыбаясь,
проговорил хозяин комнаты.
Тут до меня, наконец, дошло, где я нахожусь.
- Да, сударыня, вы, правы. Вы завершили земной путь, и нам необходимо
совершить некоторые формальности. Все не так
грустно, как вам может показаться. Конечно, болезненные моменты будут, -
протянул он с искренним огорчением в глазах.
- Мне все равно - я умерла...
- Ну, зачем так категорично... А вы, вообще, какой интерьер предпочитаете?
Видите ли, ваш, мой облики, комната эта,
стол, наконец, - все это сплошная видимость, - улыбнулся Судья (это имя пришло
мне в голову само собой, была в нем какаято
надежда, нет, не на избавление от мук, а на справедливость). - Ваша душа,
естественно, бесплотна. И, чтобы вы с ней,
оголенной, быстрее свыклись, скажу, что в принципе душа - это своеобразный,
очень сложный, многомерный ваш отпечаток
в космическом вакууме. Ну, понимаете - все находится в некой особой субстанции,
которая располагается везде, даже между
частичками электронных облаков атомов и молекул, в том числе, и вашего мозга. А
что такое слепок мельчайшей частички?
Это сама частичка... Так вот, в космическом вакууме все взаимосвязано - это,
если хотите, единая сущность, весьма похожая
на абсолютно твердое тело... И поэтому ваша душа находится везде, может
находиться везде. Но после очищения. А
очищение по сути своей - это процесс, во многом условный процесс удаления
гвоздей, ржавых кривых гвоздей нечеловечных
грехов, удерживающих душу в затхлой неподвижности суетного бытия... Мы должны
помочь вам избавиться от этих гвоздей.
Можно было бы, конечно - как это раньше практиковалось - поместить вас в так
называемый ад, где вы бы подверглись
ужасным мукам, созерцая и испытывая вами же содеянные злодейства. Но в настоящее
время этот процесс упрощен: теперь
души земных преступников отправляются на Землю. Там они находят лишь одно
вместилище - тела жертв соответствующих
преступлений. Душа убийцы, таким образом, может разместиться только в теле
убиваемого и только в момент совершения
убийства. Испытав весь ужас расставания с телесной оболочкой, она с последним
вздохом перелетает в тело следующей
жертвы. Это продолжается долго, иногда - очень долго, до тех пор, пока душа
убийцы не излечится болью, и сама
возможность убийства не покажется ей дикой...
- Ну, а люди, не совершившие тяжких грехов? Каков у них процесс очищения?
- Понимаете, жизнь должна быть прожита. Любой человек, вынесший всю
долголетнюю жизнь, практически готов к
освобождению души. "Жизнь - это подготовка к смерти" - так, кажется, говорят у
вас? Этих мы сразу допускаем - старцы,
умершие своей смертью, безгрешны.
- Безгрешны? Я знаю таких старцев - палец откусят...
- Да, но вы заметили, как они меняются в последние годы жизни? Они теряют
память и постепенно становятся детьми.
Иногда несносными, но безгрешными... И приходят они к нам с чистой душой.
Сложнее с теми, кто не прошел всего
жизненного пути - с убитыми, безвременно умершими... Души их приходится помещать
на дозревание в тела живущих
существ. И они продолжают свой путь в новой генетической обстановке. Такие люди,
конечно, значительно отличаются от
людей с единичной душой. Они не двоедушны или двуличны, нет. Просто душа у них
как бы с фундаментом, который
поддерживает, укрепляет ее. Они сопричастны... Из них иногда вырастают святые...
- А души убитых преступников? Что их ждет?
- Ну, это просто! - улыбнулся Судья. - Сначала очищение, затем -
дозревание...
- То есть, они, в конце концов, становятся святыми?
- Да, но я бы им не завидовал... Очищение - это неперенесенная боль. Это
трудно понять. Но вернемся к нашим баранам...
Сейчас нам предстоит вспомнить ваши главные злодеяния... Затем мы поместим вашу
душу, если сочтем это
целесообразным, в тело современного аналога главной из ваших жертв рядышком с ее
душой, именно в тот период, когда
ваш современный аналог будет повторять ваши злодеяния. Таким образом, вы станете
мучить самого себя. И так мы
пройдемся по всем основным вашим жертвам. Потом настанет черед грехов перед
самом собой. И лишь затем, если,
конечно, вы выдержите испытание, мы сможем подобрать вам дальнейший способ
существования. Вы сможете либо
приобщиться ко всем существующим в мироздании душам и событиям, ощутить и
насладиться всеми ландшафтами
Вселенной, увидеть все, к чему стремиться сердце, испытать все счастье мира,
либо, если вы прикипели к обычной, телесной
жизни, вы сможете с нашей помощью выбрать себе плотское тело, которое
соответствует структуре вашей души... Это
сложно понять... Иногда тело лягушки оказывается предпочтительнее тела красавца
и умника. Скажу сразу, что, к нашему
сожалению, к первому способу существования души, мы его называем райским, готовы
очень немногие... Лишь те, кто устал
от зла.
- Устал от зла... Это - я... Но, знаете, внутри зла - сердце. А внутри
добра - червячок...
- Вас, сударыня, подводит опора на разум. Да-с, на разум. А разум,
поверьте, бесконечен, и от него нельзя оттолкнуться.
Оттолкнуться можно от чего-то конкретного.
- От Библии?
- А почему бы и нет?
- Вряд ли я смогу понять что-нибудь на вашем уровне, если и на своем-то
ничего не поняла... Мне ясно одно - вы будете
лечить меня от земного.
- Ну, что ж, в таком случае приступим? - продолжил Судья после небольшой
паузы, в течение которой он обозревал стену
за моей спиной.
- В принципе, я готова. Но я не понимаю, как вы собираетесь "достать" мою
душу... Кто-то будет испытывать на мне мои
же зловредности, кто-то выбьет мне глаз, кто-то вгонит в меня пулю... Моя душа
зачерствела от сознания нормальности
греха... И я заранее все и всех прощаю... Лечить надо чем-то другим. Добром,
наверное. Но не страхом и болью. А у вас
получается "око за око"...
- Совершенно верно! "Око за око, зуб за зуб". Итак, какие ваши проступки
вызывают у вас наисильнейшие угрызения
совести?
- Я лишила жизни несколько десятков преступников... Среди них были и
отъявленные убийцы, и, возможно, случайные
люди... У всех у них были матери, жены, дети, может быть, любимые собаки...
Иногда мне казалось, что я не имела права
вмешиваться в их жизнь. И мне становилось страшно, когда я понимала, что кто-то
может вмешаться злом и в мою жизнь и
в жизнь близких...
И я рассказала о своих жертвах... Кто они были, почему я их убила.
- Нет, это не угрызения совести... - вздохнул судья, когда я закончила
исповедь. - А что касается ваших так называемых
"мук"... Вам бы родиться беспомощным калекой или, по крайней мере, отсидеть лет
эдак десять в провинциальной
российской тюрьме... Там вы бы поняли, чего стоят ваши описанные страдания. Но
продолжим, однако. Чем бы вы еще
хотели с нами поделиться?
- Что еще? Родители... Бедные, несчастные родители... У них было все -
деньги, особняки, машины, но не было счастья. И
я не любила их за это... Презирала... Что же еще? Я все забыла...
- "Память мне подсказывает, что я сделал это, гордость говорит, что я не
мог этого сделать. И память уступает... "Слова
Ф. Ницше"" - чуть ехидно улыбнулся Судья.
- Да нет! Если бы я могла врать себе и другим - сидела бы в другом месте. И
была бы душенькой... И вот еще что... Я
уверена, что многое во мне от рождения и, значит, от вас... Когда у меня
родилась дочь, и я увидела у нее, безгрешной, все
проявления гнева и гордыни, двух смертных грехов от которых сама страдала всю
жизнь, я поняла, что в ее будущих грехах
и бедах, муках и простом человеческом горе буду повинна я - ее мать. А в моих
грехах повинны мои родители. И так далее,
вплоть до Адама... Так в чем тогда моя вина? В том, что не смогла смирить,
изменить себя? Но это было бы самоубийством.
"Гордыня", - скажете вы. Но давайте, сделайте всех святыми, войдите в нас при
рождении святым духом...
- Понимаете, сударыня, - начал Судья, улыбаясь одними краешками рта, - Все
живое, в вашем случае - человек, должно
само себя построить. Признаюсь, мне очень трудно с вами говорить. Понимаете,
истину надо понять всю, а в вашем возрасте
это практически невозможно... Вы многое постигли, многое довели до ума. Но,
извините за вульгарность сравнения, вы
коснулись истины, как гребень касается головы. Только зубьями. И то не всеми.
Они должны стереться и волосы должны
выпасть. Тогда все откроется и станет простым и понятным. И, как сказал один из
ваших умников, человек начнет прощать
бога...
А что касается нас... Мы не наказываем, а помогаем... Помогаем преодолеть
чувство вины. Наказанием. Ведь мы, коли
существуют бессмертные души, должны служить своего рода фильтром для них. Пусти
смятенную душу в рай - его не станет.
И поэтому мы вынуждены быть весьма бдительными. Но, к слову сказать, многие из
нас выступают за большую для вас,
смертных, открытость нашего общества...
- Ну-ну... Поездки туда и обратно. Экскурсии и путешествия на тот свет. И
морг вместо таможни и ОВИРа...
- Нет, я имел в виду большую информационную открытость. Святые книги были
ниспосланы давно, и многое с тех пор
изменилось. И у вас и у нас...
Да... - продолжил он после длительной паузы. - То подселение вашей грешной
души в души жертв, о котором мы
говорили в начале беседы, вам явно не подходит... Вы оправдываете свою
греховность греховностью родителей и, - тут он
усмехнулся, - греховностью Создателя... Здесь есть доля истины - без греха нет
добра, грех его оттеняет. На всех уровнях
совершенства. На высоких уровнях, тех, которые позволяют пройти Фильтр, понятие
о грехе несколько иное. Ну, представьте
- вы негневны и не горды. Вы ведь мечтали об этом? И вы перестанете грешить? И
перестанете страдать? Конечно же, нет.
Но когда душа искупит ваши грехи и займет единственно возможное место в
космическом вакууме, подчеркиваю -
единственно возможное и уникальное место, исчезнет сама почва и для гнева, и для
гордыни. Люди не могут быть
одинаковыми... Каждый человек, каждое существо - это фрагмент бесконечной
мозаики мироздания... Из них мы строим
Вселенную. Возникнув из неживого, любое существо становится средством для
изготовления бесценного фрагмента
Вселенной с вполне определенными свойствами. Вспомнили принцип предопределения?
- Что-то я разговорился... - немного помолчав, устало сказал Судья. - Нам
пора заканчивать... До свидания. Идите.
Едва я закрыла за собой дверь, невообразимая усталость накатилась на меня.
Я опустилась на подвернувшийся стул и
забылась крепким сном.
То был адский сон. В единое мгновение я была растерзана невыносимой,
бескрайней болью. Вся моя плоть и вся моя
кровь ноготь за ногтем, клочок за клочком, капелька за капелькой вырывались из
души и выбрасывались во Вселенную.
Разлетаясь по безграничным ее просторам, они наполняли ее бесконечным
страданием, центром которого была я. И через
тысячу веков, то, что было за моими глазами, исчезло, растворилось...
Я - стала я. Вокруг меня простиралось одушевленное пространство. И когда я
задумывалась о любви к мужчине, тысячи
лучших из них и только те, которые были бесконечно, бесконечно моими,
объединялись в живительный поток,
устремлявшийся в середину моей души и рождавший там сладостные порывы
бесконечного удовлетворения. И когда я
задумывалась о друзьях, тысячи из них входили в мое сердце и согревали его
бескорыстным теплом. И когда я задумывалась
о родных, все мои поседевшие предки брали за руки всех моих бесчисленных
потомков и смыкались вокруг меня
невообразимой опорой... И когда я задумывалась о природе, мириады ландшафтов
превращались в неповторимые ноты и
объединялись в прекраснейшую симфонию...
Это был чудесный сон, в котором я могла и растворяться в природе, и
оставаться самой собой. Но без комплексов,
сковывающих душу, все и всех простившая. В завораживающих ум и сердце уголках
Вселенной я встретилась и
переговорила со всеми своими мужчинами и друзьями, знакомыми и родственниками,
живыми и уже погруженными в
вечность. Все они - и Черный и Худосоков, и Баламут и Аль-Фатех, и Бельмондо и
Шура с Шилинки, и многие другие -
общались со мной, как с собой, и мы плакали сладчайшими слезами, и молчали, и
смеялись, и думали, чем же еще, ну чем
же еще нам порадовать друг друга...
Но длилось это восхитительное существование всего мгновение, ничтожное
мгновение... Когда я поняла, что рай
существует и пригоден для существования, он обратился в мою жалкую плоть...
10. Я узнал этот смех. - Свихнувшийся злодей. - Шварцнеггер засучивает рукава.
...Кто-то щекотал мне пятку... Наверняка орлиным пером - их полно вокруг
валяется. Я чуть приоткрыл глаза и сквозь
ресницы увидел, что надо мной издевается Баламут - лежит на боку, голова на
ладони, рот до ушей - и миллиметр за
миллиметром ищет на моей пятке самые смешливые участки. Я потихоньку напрягся и
врезал ему в солнечное сплетение
большим пальцем ноги. Николай, стараясь уклониться от удара, подался назад,
задел стоявшую за спиною открытую бутыль
со спиртом; она опрокинулась. Почувствовав спиной, что случилось непоправимое,
Николай метнулся спасать живительную
влагу. Все это было смешно, и за головой у меня звонко засмеялись.
Я тотчас узнал этот смех, мгновенно вскочил, обернулся и увидел Ольгу,
полную жизни. Несколько секунд она смотрела
на меня с любовью, затем встрепенулась, вскочила на ноги и забегала глазами по
краалю, спрашивая упавшим голосом:
- Дети, где дети? Ну, скажи, где они, скажи?
- Ты знаешь, они убежали, - зашептал я, увидев, что Худосоков, ни с кем не
простившись, пошел к веревочной лестнице. -
Вчера мы все вместе - ты, я, Лена с Полиной, пробрались на самый верх пещеры,
там была трещина, в которую могли
пролезть только они... Мы с Полиной посоветовались и решили, что она уведет
Лену. Ты ведь знаешь, мне хорошо известны
эти места, и я ей подробно объяснил, как добраться до месторождения Канчоч, где
пруд пруди проходчиков из русских,
многие из которых меня хорошо знают. Нарисовал еще на ладошке, как идти. Ты
знаешь Полину... Она выведет Ленку...
Видишь, я совсем не беспокоюсь...
- Совсем, совсем не беспокоишься?
- Ну почему... Беспокоюсь немного... - ответил я серьезно.- Сейчас оводов
много, покусать могут... Ты знаешь, какие от
них шишки...
- Шишки - это ничего, пройдут... Они, наверное, твоих друзей сюда приведут?
- Нет. Там люди простые, пойдут с забурниками на Худосокова - пристрелит
всех. Я Польке наказал, чтобы они, я имею в
виду проходчиков, в ближайший поселок Зеравшан ехали за милицией и солдатами.
Думаю, не меньше недели пройдет, пока
они сюда явятся...
- Ну и хорошо... Лишь бы дети выбрались... А мы сами не пропадем, да?
- Ну конечно! Где наша не пропадала? В Приморье пропадала, в Болшево
пропадала, на Ягнобе пропадала, но ведь живы!
...После того, как мы расселись вокруг благоухающего куска мяса, вынутого
из ямы, София рассказала мне о том, как к
Ольге вернулась душа:
- Худосоков вышел из штольни, подошел к Оленьке, прижал к ее темени
блестящую металлическую коробочку, нажал на
ней маленькую коричневую кнопку и тут же твоя ненаглядная глазками заиграла. А
нам он объяснил, что душа по последним
его научным данным - это некая такая материальная электромагнитная субстанция,
хорошо экранируемая известковыми
породами. Короче, она как улетучилась из Ольги, так и висела там под сводами,
благо сквозняков там существенных нет. А
коробочку эту душевным аккумулятором назвал... Вот и все... Вернул душу и
воспарил в небеса...
- Может быть и так... - с сомнением в голосе протянул Бельмондо. - Но я
уверен, что он чужой энергией ее оживил...
Например, той, что у Горохова позаимствовал...
- Да нет! - раздраженно прервал его Баламут. - Не врет Ленчик! Не умеете вы
анализировать. Вспомните опять жизнь
Леграна-Черного! Вспомните его рассказ о том, как он душу Худосокова в бутылку
запихивал. И я ведь, будучи Аладдином,
ее в серебряный кувшин заточил. Значит, в самом деле, душа Ольги могла висеть в
пещере под потолком. Странно, почему
мы ее не заметили...
- А мне плевать! Висела она в пещере или Худосоков ее из Горохова
позаимствовал, - махнул я рукой. - Главное, что это -
Ольга! Прежняя Ольга!
...Я не мог оторваться от Ольги, Ольга притягивалась ко мне всем своим
телом. Наши чувства передались товарищам, и
скоро София заворковала что-то мужу на ухо, Бельмондо принялся нежно целовать
Веронику в живот. Однако Баламут
решительно пресек ростки сентиментальности.
- Кончай, Софа! - сказал он жене решительно. - И вы тоже (это нам). Вы что
не понимаете, что Ленчик что-то задумал?
Лапши вам навешал, а вы и забыли, кто он такой. Ты, Ольга, забыла, что именно он
тебе на Шилинской шахте пулю в грудь
всадил? А ты, Борис, забыл, как на Клязьме он тебе яйца рвал? А ты, Черный,
запамятовал его дружка закадычного,
следователя Горошникова, который нам журнальчики для голубых в камеру приносил?
И вы после этого верите, что этот
человек затеял с нами какой-то душеспасительный проект?
- Да свихнулся он! - махнул я рукой, не отводя глаз от Ольгиного ушка. -
Человек просто свихнулся, а мы черт знает что
придумываем!
- Ну ладно, пусть Худосоков свихнулся, пусть... - сочувственно посмотрел на
меня Баламут. - Ты думаешь, что
свихнувшийся злодей лучше здорового?
- Да ничего я не думаю! - отрезал я. - Вот пристал! Знаю, что мы попрежнему
в заднице. Но что прикажешь делать? Нет у
тебя никаких предложений, только нервы всем дергаешь. Знаешь, что на Западе
советуют, если женщина не может избежать
изнасилования? "Получай удовольствие!" - советуют. И в этом великая сермяжная
правда простого народа - получать
удовольствие и при Ленине, и при Сталине, и при Ельцине, и при Худосокове...
- Черный предлагает разойтись по углам с подругами... - прокомментировал
Бельмондо с сальной улыбкой на лице. - Помоему,
господа, это дельное предложение...
Через час компания восстановилась. Жизнь казалась прекрасной и
удивительной. Глаза женщин излучали свет, бутылки
хвалились спиртным, а достархане - закусками. Был чудесный прозрачный вечер,
земля еще не остыла от дневной жары, и
лежать на траве было одно удовольствие...
- А знаете, что мне кажется... - начал Баламут, наблюдая сквозь прикрытые
веки, как тени сантиметр за сантиметром
сокращают солнечные плацдармы на восточной стене крааля. - Мне кажется, что
Худосоков и в самом деле решил из нас
зомберов изготовить... Усовершенствованных... Видимо, он пришел к мысли, что чем
дружнее мы с вами будем, чем больше
будет между ними связей, тем слаженнее получится наша зомберкоманда. Но это все
- предположения. А чтобы все
наверняка узнать, предлагаю дурочку с ним повалять...
- Великолепная идея... - вяло пробормотал Бельмондо сквозь дремоту. -
Хочешь, я тебе с утра брюки поглажу? А в обед
ты меня с ложечки покормишь?
- Ты зря изгаляешься, - серьезно сказал Баламут, удобнее устраивая голову
на бедрах Софии. - Худосоков никогда не
шутит. Надо ему подыграть, потянуть время. Предлагаю со следующей минуты
учредить в нашем краале островок
коммунистического общества. "Благо всех - забота каждого"... Кто против?
Единогласно...
- Э-э... братцы, - начал юродствовать я. - Ни фига вы в этом не
понимаете... Через этот лозунг мы только передеремся.
Ведь согласно нему я должен радеть о здоровье Баламута и поэтому должен всемерно
ограничивать потребление им
спиртного. Потом, я люблю поспать утром, а вы, радея о моем здоровье, станете
будить меня в шесть часов на зарядку... А
Ольга? Чтобы она так лучезарно на смотрела, ей столько всякого надо прощать,
пропускать мимо ушей, не видеть, не
замечать, ни чувствовать! Нет, братцы, хуже искренней заботы для человека ничего
не придумаешь... Поверьте моему
горькому опыту...
- Да мы понарошку! - воскликнула Вероника. - Лишь бы Худосоков нам
поверил...
- А он, наверно, будет проверять... - усмехнулся Бельмондо. - Например,
станет жечь Черного раскаленным железом, а
Шварцнеггера заставит у меня пульс замерять...
- Послушайте, а, может, завяжем сопли распускать? - сказал Баламут,
выставляя на достархан наличное спиртное. -
Надоело, давайте напьемся. Пир у нас во время чумы, забыли что ли?
- Да ты сам первый начинаешь, - ответил я, разливая по кружкам остатки
шотландского самогона.
Мы выпили. После Блю Лейбла, Мартини, Камю и спирта все вконец
расслабились, и я, запалив костер из остатков дров,
затеял с Баламутом и Бельмондо петь нашу курсовую песню. Куплет:
Развумчорр очень крут -
Неприступные обрывы,
Скалы вниз нас зовут,
Но пока еще мы живы.
Если с плато упасть,
То костей уж не собра-а-ть,
Эх, апатиты, Хибины ваша мать!
всех растрогал почти до слез. Мы проорали его несколько раз, при этом слова
"Но пока еще мы живы" без сомнения
разбудили всех жителей Большой медведицы.
Охрипшие, основательно пьяные (и не только мужчины) мы еще долго сидели под
ночным небом, таким близким, что
звезды казались размером с детский кулак...
Утром нас разбудил Худосоков, вернее трое прибывших с ним охранников
растолкали нас дулами автоматов.
- У меня для вас пренеприятнейшая новость, - сказал не выспавшийся Ленчик,
когда мы продрали глаза и увидели
сначала его, а потом то, что наши запястья украшают наручники. - К нам едет
ревизор и я, к своему великому сожалению, -
он тяжело вздохнул, - должен всех вас безвременно прикончить.
Мы, не веря своим ушам, молчали... А Худосоков, огорченно разведя руками,
продолжил:
- Уж извините, что так получилось... Видит Бог, я не хотел так
скоропалительно... Но девочки ваши добрались до штолен
Канчоча, оттуда проходчики дали радиограмму в поселок Зеравшан, и сегодня к
обеду тут будет батальон ментов на
бронетранспортерах... Я хотел пристрелить вас во сне, но потом решил, что это
будет не гуманно...
Мы молчали. Даже Вероника ни проронила ни слова.
- Вижу, вы не готовы к смерти... - разочаровано констатировал Худосоков. -
Но я думаю, мне удастся несколько вас
расшевелить, ха-ха, раззадорить одним скоротечным, но весьма премиленьким
аттракционом... Вот у меня здесь шесть
бумажек, как раз по вашему числу. С вашего позволения я покажу вам, что на них
написано... Вот первая и одна из самых,
на мой взгляд, приятных...
Худосоков показал нам бумажный прямоугольник, вырезанный из тетради в
клетку аккуратно по линиям. Слово "Пуля"
на нем было написано рукой отличника начальной школы. Передав бумажку стоявшему
рядом охраннику, он показал нам
вторую. На ней было написано "Цианистый калий".
- Классный жребий, не правда ли? - улыбнулся Ленчик. - Я бы сам от него не
отказался. Раз - и готово, без боли и
напряжения.
Отправив бумажку к первой, показал нам третью. "Повешение" - было написано
на ней.
- Так себе жребий... - поморщился Худосоков. - Но не самый худший. Да и
веревка может оборваться и мне придется
миловать... Не нарушать же вековых традиций?.. А что же на четвертой бумажке
написано? "Четвертование"! Ой, ой, ой как
страшно! Прямо средневековье какое-то - топором раз, топором два, и так цельных
пять раз! Это Вовчик предложил, -
Ленчик кивнул на стоящего рядом с ним толстошеего и краснорожего охранника. -
Любит он ретро, но парень хороший,
верный, как собака и отказать ему я не смог.
...Мы почти не слушали, все происходящее до того было всем нам противно и
непонятно, что наши органы чувств
отказывались воспринимать слова Худосокова, как данность...
- Это глюки... - шепнул я Ольге. - Нам все это кажется... Это опять волосы
Медеи...
- Я тоже так подумала... - расслабленно прошептала Вероника. - Мы еще
спим...
- Ну тогда давайте получать удовольствие, - попытался усмехнуться Николай.
- Глюк, я вам скажу, что надо... Кровь
прямо стынет, и выпить хочется, как никогда...
Худосоков слушал нас с гримасой брезгливой жалости. Когда мы замолчали, он
недоуменно покачал головой и
продолжил свой спектакль:
- Вы правы. Все, что сейчас происходит - это глюк. Все, что происходит в
каждой жизни - это настоящий глюк перед
настоящей смертью. Так мне сказал мне один доморощенный философ перед тем, как я
отправил его в зажизненное небытие.
Так что давайте продолжать глючить. Под номером пятым у нас идет водружение на
кол, под номером шестым - сожжение
при помощи бензина...
- А сдирания кожи не будет? - поинтересовался Бельмондо, доставая сигареты
из моего нагрудного кармана.
- Я же говорил вам, что времени у меня нет... - посмотрев на часы,
раздраженно ответил Худосоков. - И хватит
паясничать. Сначала я хотел устроить лотерею, но потом сообразил, что пикантнее
будет, если вы сами распределите между
собой эти листочки. Если через пятнадцать минут вы этого не сделаете, то все
будете сожжены. Бензина, поверьте, у меня
хватит. А не хватит, вам же хуже будет - тут в радиусе двухсот километров
ожоговых клиник нет...
Мы ушли в штольню, и скоро листочки были распределены. Веронике достался
цианистый калий, Софии - пуля, Ольге -
веревка с шансом на обрыв. А мы с Бельмондо и Баламутом бросили все-таки жребий
и мне выпал бензин, Борису - кол в
задницу, а Николаю - четвертование.
Ольга не нервничала, как, впрочем, и я. Свобода наших девочек казалось нам
более чем достойным вознаграждением за
нашу, пусть даже мученическую, смерть.
- Интересно, что скажет Судья на этот раз... - сказала Ольга, когда мы
уселись на дорожку.
- Он всем одно и тоже говорит... - вздохнул я. - У него утвержденный
протокол...
- А ты откуда знаешь?
- Встречался с ним в 97-ом... После того, как Житник две пули в меня
вогнал... Я тогда не поверил - думал, что
привиделось... Все было точь-в-точь, как ты рассказывала... Только грехи мои...
Мы, рассматривая друзей, сидевших напротив, помолчали с секунду, затем
Ольга опустила головку мне на плечо и с
улыбкой сказала:
- А помнишь, тогда на Дарвазе, после того, как ты вытащил меня из лавины, я
спросила тебя: "Неужели мы умрем в один
день?" И я не доживу до тебя целых двадцать лет...
- В следующей жизни я проживу на двадцать лет меньше тебя, обещаю...
- Не надо... Знаешь, давай договоримся искать друг друга в той жизни... Всю
жизнь искать...
- А если ты будешь лягушкой?
- Будешь держать меня в террариуме за сто пятьдесят баксов и целовать на
ночь...
- Идет, родная... Пошли к Худосокову, мне не терпится взять тебя
зелененькую...
- Хамишь?
- Нет, я имел в виду на руки...
Мы вышли из штольни и окаменели от удивления - в краале никого не было! И
более того, со вчерашнего вечера никого
не было - трава на посадочной площадке была непримятой и росистой...
- Я балдею! - только и сказал Борис. - И чувство такое радостное, как будто
кол у меня из задницы вытащили...
Мы рассмеялись и уставились кто на кого...
- Групповой глюк? - наконец, спросил Баламут.
- Похоже, - ответил я. - Подмешал, наверное, Худосоков что-нибудь в
спиртное... Или волосы Медеи, в крааль накидал...
- Ну тады пойдемте досыпать, - предложил Николай. - Может быть, Ленчик...
- Ну вот, накликали черта, - перебил его Борис, заметив наверху фигуру
человека с веревочной лестницей в руках. -
Смотрите - кажись, сами Худосоков к нам собираются спускаться...
К нам спустился не Худосоков, а Шварцнеггер. Не сколько голосом, сколько
своим необычно свирепым взглядом он
построил нас в шеренгу по росту и, выровняв ее прикладом автомата, сказал, что с
сегодняшнего вечера для нас вводится
ежедневная двухразовая строевая и физическая подготовка - три часа до завтрака и
три часа перед ужином.
- Я сделаю из вас команду, перед которой ваша хваленая приморская
зомберкоманда покажется вам сбродом малолетокбойскаутов.
Я заставлю вас думать, действовать и жить как единый организм, -
сказал он в заключение явно заученную
фразу. - Вон там (он кивком указал на посадочную площадку) шесть комплектов
формы. На занятия вы должны являться
чистыми и опрятными. И веселыми, вашу мать. Вопросов нет?
Вопросов не было. Вернее, был один - "Не глюк ли это очередной?" Поняв, что
нам не дано ответить на этот вопрос, мы
покорно переоделись в одинаковые рибоковские кроссовки, простые синие штаны и
рубашки, похожие на те, что носят
поголовные китайцы и худосоковские лаборанты.
Последующие три часа Шварц гонял всех, кроме Вероники, по краалю. Сначала
мы просто бегали, прыгали, отжимались,
затем он стал придумывать упражнения, которые мы могли выполнить лишь только
помогая друг другу... Потом пошли
упражнения, не выполнимые без помощи Вероники.
Следующим утром мы поднялись едва живые, и все повторилось - вновь
спустился Шварцнеггер и вновь начал
превращать нас в двенадцатирукое, шестиголовое существо. Мы попытались
протестовать, но эта одноголовая машина
принуждения подавила свободу совести на корню посредством прицельной пальбы под
ноги. И мы подчинились.
11. Вредные советы. - Первая жертва голода. - Бессонная ночь. - Быть взрослым не
трудно.
Выбравшись из пещеры, Полина посадила Лену на теплый камушек, села сама,
оправила платьице и задумалась о том,
что делать дальше. Девочка была уверена, что, во-первых, они с Леной связывают
отцу руки, а во-вторых, заставляют
страдать его своим присутствием. И Полина решила действовать самостоятельно. Она
попыталась представить себе, что же в
сложившейся ситуации посоветовали бы ей все знающие бабушка Света и мама. Но
получалось, что они просто упали бы в
обморок. Обморок, конечно, вещь для женщины весьма полезная и решительная, но в
сложившейся ситуации вряд ли
пригодная.
"Придется вспоминать вредные советы папы..." - вздохнула Полина, представив
лежащую без чувств матовую бабушку. И
вспомнила, как после того, как родители разошлись, мама с бабушкой постоянно
напоминали ей, что папа говорит одни
глупости и гадости и рекомендовали ей почаще закрывать уши. Папа действительно
был глупее всех, но с ним было
интересно. Только он говорил ей трехлетней: "Как ты думаешь...", "Посоветуй
мне...", "Я сказал такую глупость...", мог
устроить пикник на крыше сарая и затем предложить перебраться по дощечке на
соседский сарай, с которого можно было
рвать каштаны... Или затащить в болото на берегу Клязьмы, или на железнодорожные
пути... И всегда говорил: "Надо знать,
чего стоит бояться, а чего нет. Часто очень страшные, по словам взрослых, вещи
оказываются просто очень интересными и
волнующими и, наоборот - то, что взрослые настоятельно рекомендуют, оказывается
очень вредным"... И относил к
вредностям пластыри, капли, веру "Чернов имел виду не веру, как таковую, а Веру,
свою бывшую супругу." и послушание.
Несколько минут Полина вспоминала рассказы отца о своей работе в
экспедициях. В конце концов, набралась целая
вязанка полезностей:
1. Слабые очень вкусны. Поэтому их все едят.
2. Если можешь обойтись - обходись.
3. В горах и пустынях можно есть всех насекомых, кислячку, эфедру (хвоинки
такие), клевер, лук, и вообще, все, что едят
бараны.
4. Испугался - погиб.
5. Всех животных перед употреблением надо сварить или до красноты зажарить.
6. Кто знает жизнь - не торопиться.
7. В неясных ситуациях поступай оригинально.
8. Сытый и осторожный не пропадет.
"Этого на первое время вполне хватит, а все остальное вспомнится по мере
необходимости", - подумала Полина и решила
начать самостоятельную жизнь с проверки истинности 8-го пункта, а именно -
первым делом отойти подальше от пещеры и
там подкрепится. Перед уходом она подошла к трещине, просунула в нее голову и
увидела, что отец продолжает спать, что-то
бормоча во сне. Некоторое время она со смешанными чувствами смотрела на
родителя, затем, сделавшись вдруг
озабоченной, нырнула в трещину, подошла, вытащила у него из нагрудного кармана
коробок спичек и, поцеловав в давно
небритую щеку, выбралась наружу. Помахав отцу на прощанье ручкой, взяла
захныкавшую от голода Лену за руку и
осторожно повела ее вниз. Спустившись в ущелье к клокочущему голубому ручью,
применила пункт №7 и пошла вверх по
нему.
Примерно через километр они увидели гревшуюся на тропе большую узорчатую
змею. Полина остолбенела от страха и
хотела, было, бежать прочь, но вспомнила, как отец рассказывал, что змея, даже
самая ядовитая - самое беззащитное
существо: каждый норовит вдарить ей палкой по голове. И скоро на земле их вообще
не останется. И еще как в Китае их
фаршируют - не кормят неделю, затем ставят на сильный огонь котел с рисом или
какой другой начинкой и запускают туда
голодную змею. Сказал, что очень вкусно получается - сам пробовал.
И Полина, посадив Леночку под большим камнем, пошла искать палку. Первый
удар, конечно, прошел мимо, и даже не
мимо, а с очень большим "недолетом". Змея (это был взрослый упитанный
щитомордник) попыталась скрыться в ближайших
каменных развалах, но второй удар переломил ей позвоночник, а третий - размозжил
голову. Оставив жертву на тропе, все
еще дрожащая от волнения Полина сходила за Леной; вернулась с ней к змее, хотела
взять последнюю за хвост, но не смогла
- стало противно и страшно. А Лена, наоборот, обрадовалась и со словами "Зея,
Зея!" схватила гадину за хвост и протянула
ее Полине.
- Схватила, вот ты и тащи! - нашлась охотница и, взяв сводную сестру за
руку, повела по тропе, стараясь не оставлять
следов.
Метров через триста пути, в стороне от дороги, они увидели сухое дерево.
Наломав дров и натаскав их в один из
распадков, Полина разожгла костер с первой же спички (отец учил) и ушла с Леной
в укромное место дожидаться, пока он
прогорит. "Увидит дядя Худосоков костер, прибежит нас схватить, а мы совсем в
другом месте" - думала она, наблюдая за
костром из-под кустов барбариса.
Когда костер прогорел, Полина закопала змею в углях и побежала в убежище.
Лены в нем не было. "Спокойно, девочка,
спокойно, - сказала она себе, озираясь по сторонам. - Тебя здесь не было минуток
пять, далеко она уйти не могла".
И побежала в сторону, в которую Лена вероятнее всего ушла. Скоро беглянка
была найдена - он сидела на небольшом
картофельном поле и собирала маленькие, с орех, картофелины в карман куртки.
Полина постояла на краю поля,
успокаиваясь, затем уселась рядом с сестрой и посетовала:
- Теперь они узнают, что мы здесь...
Лена ничего не сказала, она просто протянула сестре картофелину и сказала:
- Есь. Вкусно.
Полина есть немытое не стала. Набрав клубней во все карманы, она увела
сестру с поля и затем, вернувшись, посадила
все вырванные кусты в их родные ямки...
К счастью змея не сгорела. Пока они ее ели, вкусную, сочную, в золе
поспевала картошка.
Спать они устроились в нише, найденной Полиной в скалах правого борта
ущелья. Видимо, она была медвежьей
берлогой. Еще засветло девочки натаскали в нее сухой травы в таком количестве,
что ночной холод не мог им угрожать ни с
какого бока. Но заснули они лишь к рассвету... Всюду им чудились подступающие
тени, непонятные звуки и шорохи... В
середине ночи - они уже спали - метрах в пятидесяти от ниши раздался заунывный
волчий вой, затем непонятные звуки,
будто волки драли кого-то. Закончилось коллизия коротким визгом, сменившимся
полной тишиной...
На следующий день Полина нашла в той стороне поляну. Вся трава на ней была
испачкана кровью. "Вчера все обошлось,
значит, дай бог, обойдется и впредь... - решила Полина и села думать, что делать
дальше.
...Претворяя в жизнь пункт №6, Полина решила не спешить с уходом к людям.
"Поживем, здесь несколько дней, - решила
она. - Привыкнем к природе, превратимся в Маугли, разведаем все вокруг, а потом
пойдем к людям и не к тем, которые
поближе, а к тем, которые подальше от этих мест... Два-три дня для папы ничего
не решат, а мы понадежнее станем..."
Через два дня в ближайшей округе не осталось беспечных змей, а на
картофельном поле - картошки. Помимо этой
однообразной еды Полина жарила к обеду кузнечиков, которых ловила Лена. Лена же
обеспечивала десерт - две-три
горсточки дикой вишни на каждого. Однажды она принесла в подоле штук десять
суховатых и не очень червивых грибов. На
поганки, тем более на мухоморы, они не были похожи ни с какой стороны. И Поля,
решив, что сестра нашла вешенки, о
которых отец частенько ей рассказывал ("...выскакиваем с вертолета и бежим
собирать, через пятнадцать минут у каждого по
рюкзаку, потом по лагерю не пройдешь - везде грибы на ниточках сушатся..."),
вымочила их в ручье; вечером они жарили их
на углях. Приготовленные таким способом грибы были не очень вкусны, скорее
напротив, но есть их было все равно
интересно.
На третий день Полину все чаще начали посещать мысли, что быть взрослым и
полностью обеспечивать себя не так уж и
трудно. Лена тоже перестала хныкать, чувствовалось, что ей начинает нравиться
играть с природой. В свободное от поисков
пищи время она либо возилась в укромном месте на берегу ручья, строя каналы,
крепости и плотины, либо просто бродила по
округе, вернее, бродила с округой, так как все, что ее окружало, слилось с ее
сознанием воедино. Полина часто разговаривала
с сестрой - она знала, что с детьми ее возраста надо чаще общаться, тогда они
быстрее выучиваются говорить и думать. И
она рассказывала ей сказки собственного изготовления, читала наизусть стихи
Маршака и Чуковского. Но чувствовалось, что
Лене больше всего нравились строки из "Песни о Гайавате" Лонгфелло, которые
запомнились Полине (их часто повторял
папа, души не чаявший от этих песен). "От жары в затишье полдня тяжким воздух
становился..." - декламировала она, когда
солнце загоняло их в берлогу. Или, разжигая костер: "Дым струился тихо, тихо в
блеске солнечного утра: прежде темною
полоской, после - гуще, синим паром, забелел в лугах клубами..."
В утро четвертого дня они тронулись с места. Полина решила идти в верховья
приютившей их долины, там перевалиться
в соседнюю, и по ней уже пробираться вниз. Рассовав по карманам припасы на
дорогу, они взялись за руки, оглядели в
последний раз ставшие родными места и пошли...
Километра через полтора они вышли из зарослей кустарника и очутились в
каменистой долине. Полина всматривалась в
ее невысокие пологие борта, выбирая место подъема, как впереди, метрах в ста,
из-за огромного камня появился
чернобородый человек в сером от пыли ватном халате и чалме. Удостоверившись, что
дети видят его, он поднял руку над
головой и зло погрозил им пальцем...
Полина, схватив Лену за руку, побежала назад, к кустам. Отдышавшись,
наказала сестренке никуда не уходить, и пошла
на разведку. Скоро она лежала на верхушке небольшой скалы, торчавшей на левом
борту долины. И могла видеть, что
помимо чернобородого человека верховья долины стерегут еще и несколько собакволкодавов...
И тогда Полина поползла с
сестрой к другому борту ущелья - туда, где возвышались неприступные на вид
скалы...
1. Мы сдались... - Приглашение в преисподнюю. - Опять шахта. - Голубой тор.
Через неделю шварцнеггерских тренировок мы практически перестали
разговаривать. Зачем? Мы и так чувствовали друг
друга спинами. Баламут как-то заметил, что мы смогли бы станцевать танец
маленьких лебедей стоя на руках с завязанными
глазами. Никто на шутку не улыбнулся.
Еще мы перестали терзать друг друга вопросами типа "Зачем все это
Худосокову нужно?" Наверное, стали рабами... И,
скорее всего, не без помощи психотропных средств. Прошло время и тренировки
физически и психологически перестали
восприниматься как издевательства. А если добавить, что нам выдали постельное
белье, пища передавалась пять раз в день,
свежая и горячая, алкоголю тоже было, в общем-то, достаточно, то вы согласитесь,
что наше положение было отнюдь не
хуже, чем у профессиональных спортсменов районного масштаба
После вечерних экзерсисов седьмого дня, Шварц сказал, что теперь нет
необходимости в его присутствии на тренировках,
и отныне мы будем проводить их самостоятельно. Он схватил ситуацию верно -
последние два дня мы сами стали усложнять
и разнообразить упражнения на коллективные действия, да так, что Шварцнеггер с
его советами и рекомендациями
частенько оказывался в глупом положении. Когда он исчез в темнеющем небе,
Баламут изложил свою версию тренерской
отставки:
- Испугался, гад! Понял, что теперь нас вполне хватит на него с
автоматом...
Почувствовав, что еще немного и наша команда станет непобедимой, мы с
энтузиазмом продолжили тренировки. Скоро
весь наш день фактически превратился в одну большую тренировку. Еще через пару
дней мы определяли местоположение
друг друга с закрытыми глазами, а в некоторых затруднительных ситуациях могли
общаться телепатически. Конечно,
приобретенные нами свойства были далеки от зомберских, и мы, наверное, проиграли
бы любой мало-мальски притертой
зомберкоманде, но поселившийся в нас кураж рассеивал все сомнения и страхи...
На тринадцатый день тренировок с неба спустилось письменное распоряжение
перебазироваться в подземную
лабораторию известным нам путем (через вентиляционную шахту). Ознакомившись с
распоряжением, мы взглянули друг
другу в глаза и поняли, что либо умрем там, в подземельях, либо вырвемся на
волю, предварительно разотря все, что пахнет
Худосоковым, в мельчайший порошок.
Полет по вентиляционной шахте закончился удачно - свалка в ее забое
состояла на этот раз из скомканных листов
оберточной бумаги и целлофановых пакетов, набитых... человеческим волосом.
- Смотрите... - пробормотала Вероника, рассматривая один из пакетов. -
Женские, длинные... И мужские разного цвета...
Стригут, что ли здесь, как в немецких концлагерях?
- Вши, наверное, их заели... - улыбаясь, предположил Бельмондо. - Вот и
остриглись...
Его слова сдули нас с кучи моментально. Отряхнувшись и осмотревшись, мы
пошли к столовой. Она была закрыта.
Встреченные служащие в синих халатах на наши вопросы о местонахождении
Худосокова не отвечали. И мы решили уйти из
подземелья. Лавиной рванули к выходу, но он был перекрыт массивными стальными
дверьми.
- Нет, так нет, - прошипел бледный от злости Бельмондо. - пошлите мочить
Худосокова!
Собравшись в кулак, мы вооружились металлическими скобами, выдранными из
стен, и пошли назад, заглядывая в
каждую дверь. Но все проверенные нами помещения были либо пусты, либо населены
безмолвными существами в синих
халатах. В седьмом помещении на нас набросились три охранника, вооруженные
дубинками и пистолетами, но их на нас не
хватило. Начисто лишив их сознания (на это ушла секунда), мы связали их
телефонным проводом и пошли во внутреннюю
комнату.
- Там Худосоков, сердцем чую! - сказал Баламут, разминая рукоятку
пистолета.
В комнату мы ворвались так, как в фильмах-боевиках пробивается к цели
спецназ. Первым туда вкатился Бельмондо с
беснующимся пистолетом в вытянутых вперед руках.
Но комната была пуста... Вернее, пуста, но не совсем - в центре ее
находились люди (шесть человек), но людьми их
можно было назвать лишь с большой натяжкой. Одетые в свитера-безрукавки и
короткие шерстяные шорты, они сидели друг
против друга в узких, вплотную придвинутых креслах с высокими спинками... Голов
их не было видно - они таились в
лежащем на их плечах стеклянном торе, наполненном голубоватым светящимся
газом... Оголенные колени каждого касались
колен соседей, руки их были сплетены, как в хороводе, да хороводе, хотя каждый
из его участников был совершенно
неподвижен. Ощущение бешеного движения создавалось нервным миганием голубого
газа, и особенно - каким-то особым
напряжением тел сидящих. Казалось, что движутся они по кругу незаметными зрению
скачками. Да скачками: вот только что
я, неподвижный, пристально рассматривал грудь и плечи одного из них, а теперь
перед глазами совсем другой...
Насмотревшись на это неприятное зрелище (да, оно всем показалось именно
таким) мы забегали глазами по комнате и
увидели, что у стен ее стоят столы с дисплеями, принтерами, модемами, сканерами
и другой компьютерной периферией. Не
было только компьютеров.
- Интересные шляпки носила буржуазия... - нахмурился Баламут. - А где же у
них системные блоки?
- А ты, Чингачгук Большой Змей присмотрись, куда кабели от дисплеев идут,
тогда поймешь, - пробурчал я.
Глаза моих товарищей побежали по интерфейсным кабелям. Бежали он разными
путями (по полу, по стенам, по потолку),
но прибежали к одному месту - к тору.
- Биологический компьютер!!! - воскликнула София, пораженная своей
догадкой...
- Да... Похоже... Ничего сверхъестественного и вполне в современном духе...
- проговорил я, стараясь скрыть волнение. -
Человеческий мозг в миллионы раз превосходит любой компьютер по многим
параметрам, но, в отличие от него, плохо
управляем... Как снаружи, так и изнутри...
- Да уж... - вздохнул Бельмондо, вспомнив как трудно ему давались
английский, геохимия, и математическая статистика. -
Я даже в голливудских фильмах такого не видел.
- А что в этом такого? - пожала плечами Вероника. - Я имею в виду - что
здесь нового?
- Понимаешь, обычные компьютеры зависят от людей, их надо
программировать... Если то - то сделай то, а если это - то
то... Компьютеры, настроенные на ведение ракетно-ядерной войны также
запрограммированы на выполнение четких задач.
И стоит случиться чему-нибудь экстраординарному, особенно когда счет идет на
миллисекунды, то ситуация станет
неконтролируемой - компьютерщики не успеют ничего изменить... А представьте себе
биологические компьютеры,
соединенные в сети... Они могут мгновенно реагировать на изменение ситуации.
Целые коллективы высококлассных
программистов сложную компьютерную программу составляют и отлаживают многие
месяцы, а биокомпьютер сделает это
за доли секунды... К тому же любой железный компьютер делает только то, что
может ему приказать человек, а
биологический сам сможет генерировать идеи и руководить их претворением в жизнь.
И его всегда можно обесточить
простым нажатием кнопки пульта...
- Кнопки пульта!!? - ужаснулась Вероника.
- А ты забыла, как Ленчик жал на кнопки и его подручные бездумно все
исполняли? - вспомнил Бельмондо факт,
поразивший его воображение. - И еще я не удивлюсь, если этот биологический
компьютер может врубаться в компьютерные
сети... В том числе и Космических сил, в банковские сети и просто в твой
домашний компьютер...
- Начитался фантастики... - Баламут хотел злорадно усмехнуться, но у него
не вышло.
- Это не фантастика! - раздался от двери хорошо знакомый нам голос. -
Далеко не фантастика. Вы почти все угадали, но
не все. Это биокомпьютер, да, но современные процессоры в нем есть. Человек во
многом превосходит компьютер, но только
не в быстродействии...
- Ну-ну, - не удержался Баламут. - 90% процентов всего, что делает человек
- это глупости. А быстродействие при таких
пропорциях никому не нужно.
- Вы не совсем правы... - усмехнулся Худосоков. - Все в живой природе
рождается из глупостей и ошибок... Однако
позвольте мне продолжить... Так вот, человек и компьютер дополняют друг друга,
но связь между ними односторонняя,
почти односторонняя. Но ваш покорный слуга смог установить связь бесконечно
полную. И в этом мне помогла "нервная
энергия" или, как я ее называю - Душа. Даже глубоко неверующие классики мирового
коммунизма признавали, что Душа, в
их понимании разум - вещь чудесная, нематериальная. Но они ошибались. Душа - это
особого рода низкотемпературная
плазма, состоящая из ионизированных частиц вакуума. Именно она обеспечивает
работу всех человеческих органов. Я и мои
генеализированные сотрудники научились извлекать и сохранять эту плазму с
помощью так называемых Волос Медеи.
Дальнейшие наши исследования показали, что с помощью этой плазмы можно
объединять людей в фактически единый
организм. Когда мы это сделали, я задал себе вопрос: "А зачем мне все это? Пять,
шесть, тысяча, миллион человек с единой
душой, но с этим громоздким тором на плечах?" Но я нашел удивительное
продолжение этой увлекательной партии игры в
человека. Случайно взгляд мой упал на простой персональный компьютер. Незадолго
до описываемых раздумий мой
главный исследователь назвал его тупицей.
- Ты представь, - сказал он мне, - я, гений, не могу обойтись без этого
тупицы!
И я придумал соединить этого зачуханного гения с мощным компьютером.
Сначала все пошло как по маслу - плазма
прекрасно реагировала на электрические сигналы и сама была способна посылать
сигналы на мониторы, принтеры и
магнитные носители. Первый БК заработал быстро и как заработал! Идеи моего
главного исследователя воплощались в
руководства к действию мгновенно. Если раньше ему на осмысление, разработку и
проверку какой-либо гипотезы
требовались недели и месяцы, а то и годы, то в БК-1 он делал это за считанные
минуты... Но потом появились проблемы с
питанием. Представьте себе, что ваш домашний компьютер надо кормить овсяной
кашкой с ложечки. Я поставил эту задачу
перед БК-1, и он ее блистательно решил посредством перевода своей органической
части на внутривенное питание.
Параллельно он предложил усилить ресурс биологического компьютера внедрением в
него не одного, а нескольких человек...
По расчетам выходило, что один человек в системе БК может обеспечивать его
работу лишь в течение нескольких месяцев;
затем его нейроны теряют свою импульсную способность, и он погибает. Шесть же
человек могут обеспечивать работу
биологического компьютера в течение нескольких лет, то есть в течение периода,
соизмеримого с периодом жизни одного
компьютерного поколения. Так появился БК-2. Он перед вами.
Худосоков сделал паузу, в течение которой внимательно нас разглядывал.
Закончив "проникновение" в наши души,
довольно улыбнулся:
- Вы порадовали меня! Я предполагал, что большинство из вас на этом месте
моего повествования побледнеют, и не
ошибся! Кстати, пистолеты охраны, которые вы подумываете сейчас использовать для
моего умерщвления, заряжены
холостыми патронами...
- Да? - удивился Баламут и несколько раз выстрелил в Худосокова. Патроны
действительно оказались холостыми. - А у
вас? - спросил он нас с Бельмондо.
Мы тоже начали стрелять, и с тем же эффектом.
- А может быть, ручками удавим? - спросил я товарищей. Они пожали плечами и
двинулись к Ленчику.
- А вот этого не надо! - затряс он головой. - Вы мне нужны живыми и
здоровыми.
И щелкнул пальцами. Тут же за его плечами выросли Шварцнеггер и полдюжины
ребят, перед которыми наш бывший
тренер выглядел сопляком.
- В КПЗ их до завтра, - бросил Худосоков своим церберам и, смерив нас
презрительным взглядом, ушел.
2. Конец Шварцнеггера. - Последнее желание Баламута. - Погоня. - Опять поссаж!
КПЗ Худосокова представляло собой вырубленную в известняке камеру размером
примерно три на три метра и высотой
чуть выше среднего человеческого роста. Ни освещением, ни нарами, ни какими-либо
санитарно-гигиеническим
оборудованием она похвастаться не могла. Разве только дверью, сделанной из
толстого листового металла.
- Я балдею от нахлынувших чувств! - сказал Баламут, попробовав лбом ее
крепость.
- Ты лучше об стенку постучи, - посоветовал ему Бельмондо. - Не хочется
лишний раз эту рожу видеть.
Но желание его не исполнилось - лишь только Баламут устроился на полу,
дверь открылась, и мы увидели Шварцнеггера с
фонариком в руках. За его спиной стояли два самых крупных охранника.
- Кто стучал? - спросил Шварцнеггер ровным, ничего не выражающим голосом.
- Я - признался Коля, зевая.
- Подойди.
Коля подошел и Шварцнеггер молниеносным ударом в живот бросил его на нас,
стоявших посереди камеры. Дверь со
скрипом закрылась, в камере опять воцарилась темнота.
- Сволочь... - сказал Коля, растирая ладонью живот. И обратился к Софии:
- Пожалела бы, что ли?
Разбившись на пары, мы немного поболтали и решили лечь спать. Как ни
странно, мне довольно быстро удалось заснуть.
Но проспал я недолго - разбудил глухой стук.
- Что это? - спросил я в темноту.
- Это Баламут опять головой бьется, - ответила Ольга, недовольная, что я ее
потревожил.
- А что так?
- Не знаю, настроение, наверное, такое... - пробормотала Вероника, лежавшая
рядом с Ольгой. - Я сама бы сейчас не
прочь...
- Настроение, настроение. - услышал я от торцевой стены камеры озабоченный
голос Баламута. - Черный, ползи сюда,
здесь, кажись, каверна за стеной. Как раз над полом в углу. Слышишь?
И постучал чем-то (опять, наверное, лбом) по известняку. Звук был звонким,
и я пополз к Николаю. Через некоторое
время к нам присоединился Бельмондо.
Следующие пятнадцать минут мы простукивали стену костяшками пальцев.
- До каверны здесь сантиметра полтора-два в самом тонком месте... -
наконец, сказал я.
- И размером она будь здоров... - сказал Бельмондо. - Сантиметров сорок в
диаметре.
- Странно, что при сооружении камеры ее не заметили и не залили бетоном. -
сказала Ольга.
- А чего же странного? - возразил Баламут. - Ее, небось, рабы-заложники
делали... Вот и оставили на черный день.
- А чем пробиваться будем? - спросила Вероника.
- Как чем? - удивился я. - Головой Баламута. Давай, Коля, стукни-ка
посильнее.
Баламут не ответил. По касаниям его рук и характерным звукам я понял, что
Николай снимает с себя рубашку и
обматывает ею правую руку. Закончив с этим, он встал на колени перед стеной и
принялся делать дыхательные упражнения.
По стене Коля ударил, когда я уже думал, что он заснул. И пробил, черт, с
первого раза!
Расширить пробоину до необходимых размеров оказалось просто. Сечение
открывшегося хода было достаточным для
того, чтобы любой из нас мог легко передвигаться по нему на четвереньках. После
короткого обсуждения было решено, что
первым полезет Баламут.
...Минут через десять мы услышали условный стук, означавший, что всем нам
следует двигаться вслед за Колей. Один за
другим мы пролезли в ход и, преодолев метров пятнадцать извилистого пути,
оказались сначала в наклонном
вентиляционном колодце, а потом в просторной и пустой камере, из которой колодец
начинался. Камера была тускло
освещена потолочной лампой, спрятанной под толстым колпаком. С соседним
помещением ее связывал небольшой
сводчатый коридорчик, заканчивавшийся (или начинавшийся) простой деревянной
дверью. Открыв эту дверь, мы увидели,
что находимся на складе оружия.
Вооружившись с ног до головы (на складе было все - от пистолетов с
глушителями до пулеметов, и от гранатометов до
холодного оружия), мы столпились у выхода.
- Ох, блин, что я с ним сделаю! - сказал Баламут, выяснив, что дверь,
ведущую из склада, можно открыть изнутри и что
сигнализации нет никакой.
Никто не стал уточнять, кого он имеет в виду.
Шварц погиб глупо, но оригинально - когда Баламут ворвался в одну из
комнат, наш ненавистный цербер стоял на голове,
сложив ноги в позе лотоса. Николай не стал с ним разговаривать насчет последнего
желания, а просто начал стрелять.
Полрожка всадил, пока я ему не сказал, что Шварцнеггер, скорее всего, уже
скончался. Но Коля не поверил и продолжал
стрелять.
Полдюжины охранников мы положили прямо в их постелях - до того, как попасть
в лапы Худосокова, я и не мог
предполагать, как это приятно стрелять в спящих людей, людей, мечущихся в нижнем
белье, людей, падающих перед тобой
на колени... Хотя каких людей... Каждый из них угробил бы, не задумываясь, сотню
тысяч младенцев...
Остальные охранники забаррикадировались в тех или иных помещениях, но мы
оставили их выкуривание на потом.
Бельмондо где-то нашел портативный сварочный аппарат и заварил двери, за
которыми они прятались. Когда со сваркой
было покончено, Ольга сказала, что идет с Вероникой и Софией искать Лену с
Полиной. Я согласился и нарисовал ей
довольно подробный план местности с указанием мест, где могут быть девочки.
Проводив девушек до выхода из подземелья,
я присоединился к друзьям, уже занимавшимися поисками Худосокова. Несколько
часов обстоятельного обхода всех подряд
помещений никакого результата не дали.
- Он видит все... Смотрите, телекамеры везде... - сказал Бельмондо, когда
мы присели отдохнуть на полу одного из
коридоров. - И , вне всякого сомнения, у него есть не один запасной выход типа
того вентиляционного колодца, по которому
мы из КПЗ выбрались...
- Кстати, телекамер-то раньше не было... Недавно поставили, - отметил
Баламут.
И тут же одна из камер посмотрела ему в лицо. Баламут недовольно скривился
и выстрелил в нее из автомата. Хотя он не
целился, шпионский агрегат брызнул стеклами во все стороны.
Перекурив, мы направились зачищать столовую и в прямом, и в переносном
смыслах. Открыв ведущую в нее дверь,
увидели, что в ней собралось все безмолвное население Центра.
- Может, кто скажет, где прячется Худосоков? - спросил меня Бельмондо.
- Синехалатники скажут? - усмехнулся я.
И вошел в зал. Толпа синехалатников расступилась, и я увидел человека в
синем женском халате с автоматом на
изготовку. Когда я понял, что это Худосоков, он уже стрелял в моих друзей. Я не
успел воспользоваться автоматом -
синехалатники набросились на меня. Чтобы отбился и вышвырнуть их из столовой,
мне потребовалось десять минут и пара
дюжин ударов кулаками и ногой...
У Баламута была пробита правая сторона груди. Из пулевого отверстия в такт
дыханию выбивалась кровавая пена. Еще
три пули сидели у него в животе. А покрасневшие глаза смотрели на меня с
просьбой.
- Ты же знаешь, что такое три пули в животе и одна в легком... - говорили
они. - Принеси водки... И беги за Худосоковым,
умоляю...
Бледный, я перешел к телу Бельмондо. Перед тем, как подойти к Баламуту, я
увидел, что Борис мертв - в голове у него
сидело, по меньшей мере, три или четыре пули. Положив его на спину (он,
скрючившись, лежал на боку), я пошел на кухню
за водкой. На обратном пути прихватил чистое полотенце, прикрыл им голову
Бельмондо и выпоил Баламута водкой. Прежде
чем потерять сознание, он выпил половину бутылки...
Худосоков был ранен, рана кровоточила, и я легко вышел на его след. Он вел
наружу и заканчивался в дальнем конце
парковочной площадки. "Уехал, гад, - подумал я, рассматривая оставшиеся на
дороге следы автомобильных шин. И метнулся
к обрыву и увидел внизу облако пыли, а потом и выскочившую из него синюю
иномарку, скорее всего "Форд". Через пять
минут он будет на другой стороне Кырк-Шайтана! - мелькнула в голове мысль. - А я
буду там через две с половиной".
Подбежав к обрыву, ограничивавшему площадку перед подземельем, я пошел
вверх. Через десять секунд я стоял на
небольшом водоразделе. Определив, куда надо спускаться, бросился вниз...
Бег вниз по склону... Это классная штука, особенно, если склон крут и
неоднороден. Это похлестче любого слалома,
потому как кругом не пушистый снежок и даже не накатанная лыжня, а камни, осыпи,
обрывы, предательские корни... И это
сладкая месть горе, которая весь день мурыжила тебя, которая весь день грамм за
граммом высасывала твою плоть... Многие
геологи, работающие на высокогорье, не могут удержаться в рамках здравого смысла
и, закончив маршрут, бегом
устремляются к петляющему далеко внизу шнурочку речки... Скорость огромная,
рюкзак с образцами, ощутив всю прелесть
бешеной скачки, подгоняет мощными резкими ударами в зад, а ты бежишь и бежишь,
зная, что каждую секунду тебя может
бросить на камни, может быть, последний раз...
Я сбросил глыбу с обрыва над дорогой, и мне повезло - она упала на капот
"Форда". "Один - один!" - подумал я, вспомнив
свою неудачную подземную охоту на покойного Шварцнеггера. От удара "Форд"
перевернулся и упал вверх колесами на
глыбы, лежавшие на обочине дороги.
Спуск к дороге в обход обрыва занял полчаса. Спускаясь, я вспоминал
Бельмондо и Баламута. Двадцать пять лет
дружбы... И они мертвы... И никогда я не выпью с Баламутом, никогда Бельмондо не
ткнет меня локтем в живот и не скажет
какую-нибудь гадость... Никогда я не посмеюсь над Николаем, никогда Борис не
расскажет мне о какой-нибудь тонкой черте
женского характера... Нет, этого не может быть... Ведь они - это мой образ
жизни, они - это моя жизнь. Нет Бога, нет! Если
бы он был, то я лежал бы сейчас мертвым рядом с ними, и наше тепло, которым мы
делились всю нашу жизнь,
объединившись, устремлялось бы в безнадежно холодный космос...
Я подошел к машине, не опасаясь - предсмертные сальто-мортале железного
американского скакуна наверняка не
оставили Худосокову никаких шансов на жизнь.
Однако в машине его не было. Я подумал, что, возможно, Ленчик выпал из нее,
когда она летела на обочину, и осмотрел
место крушения, но ничего, кроме протеза, не нашел. Забросив диковинную
западногерманскую штучку в кусты, я пошел
искать беглеца - без протеза он не мог уйти далеко. Шел я не без опаски:
Худосоков мог пальнуть в меня из-за любого камня
или кустика.
И он пальнул. Попал в голову, но вскользь. Установив, что не убит, я
удивился: "Худосоков промахнулся? Быть такого не
может! Стареет, точно..."
Кровь не останавливалась долго. "Хоть шею жгутом перетягивай", - усмехнулся
я, сильнее прижимая ладонью рану.
Когда кровотечение прекратилось, пошел, вернее, пополз искать Худосокова. Я
понимал, что искать человека с пистолетом в
горах с весьма изрезанным рельефом - это безрассудство. Но делать было нечего.
Если он уйдет в кишлак, то всем нам
крышка. В кишлаке найдется достаточно волкодавов, в том числе и двуногих. Они за
сотню-другую все сурочьи норы в
округе обшарят. А шкуру снимут и вовсе задаром.
Перебежками, а где ползком, я приблизился метров на сто к скале, торчавшей
на склоне чуть выше дороги. Я был уверен,
что Худосоков прячется именно за ней. "Замечательный, наверное, оттуда вид, -
подумал я, внимательно наблюдая за скалой.
- Все озеро как на ладони..." И увидел голову Ленчика: высунувшись, он смотрел
мне в глаза.
Не раздумывая, я послал в него короткую очередь, но промахнулся - метко
стрелять в горах не так-то просто. Однако я не
расстроился - до того, как расположиться в своем укрытии, я заметил бугор,
располагавшийся в стороне от укрытия
Худосокова. По глубокой промоине до него можно было доползти, избежав встречи со
свинцовыми осами.
"Если доберусь до него без проблем и залягу, то у меня появится проблема
выбора, - позлорадствовал я. - А именно, куда
стрелять - в ноги, в живот или сразу в поганую голову".
И Худосоков это знал, и потому крикнул:
- Черный, давай, поговорим!
- Давай! - прокричал я уже из промоины. - О добре и зле? Или о преступлении
и наказании?
- Ты сейчас такое дело можешь сломать!
- Твою шею?
- Дурак! Пойми, мне все равно, что делать - добро или зло. Мне лишь бы дело
было стоящее...
- Ладно, уговорил! Давай выходи с поднятыми руками!
Я предложил Худосокову безоговорочную капитуляцию, не подумав. Но, как
только я представил его, выходящим из-за
скалы с поднятыми руками, его, припадающего на культю, обмотанную оторванным
рукавом синего халата, его,
обрадованного появившимся шансом на жизнь, да, обрадованного, я отчетливо
вспомнил Баламута, жадно выливающего
предсмертную водку в свои дырявые кишки и желудок, и вспомнил мертвого Бориса,
Бориса, лежащего с покрытой
вафельным полотенцем головой... Вспомнил и крикнул вдруг охрипшим голосом,
истерично крикнул:
- Погоди, Ленчик! Не выходи. Я Баламута с Борисом вспомнил... Не смогу я
тебя в плен брать, прости...
Я говорил, а слезы, смешанные с потом и кровью, неожиданно потекшей из
раны, выедали мне глаза. Я вытирал их
секунду, может быть две. Этих секунд Ленчику вполне хватило, чтобы скатится на
дорогу. Когда мое зрение восстановилось,
я увидел его уже стоящим на обочине на коленях. В руках у него был пистолетпулемет.
Дуло его жадно разглядывало то
Полину, то Леночку.
- Слазь, давай! - крикнул Худосоков. - Дочки твои пришли! Поздоровайся,
соскучился, небось!
А в глазах моих было черным-черно. Думал упаду. Но я смог преодолеть
слабость и, волоча за собой автомат, пошел
вниз...
Полина и Лена были измождены до крайности. Платьица ободранные, личика
чумазые... Я сел на корточки, привлек
дочек к себе. И не знал, что говорить.
- Ты, пап, не расстраивайся! - сказала Полина. - Мы обязательно выберемся
отсюда...
- А как вы здесь очутились?
- Мы решили к метеостанции идти. Устали очень, особенно Лена. Я ее на руках
несла. И часто отдыхала. А потом мы
выстрелы услышали, и я догадалась, что это ты стреляешь. И пошли назад.
- А я их увидел! - закончил за Полину Ленчик.
- Господи, какие же вы изможденные! - проговорил я, с горечью рассматривая
детей.
- Хватит сопли распускать! - выцедил Худосоков. - Бери девочек на руки и
пошли.
- Куда?
- Как куда? В Кырк-Шайтан! Там все на мази, а охранников мы быстро
назомбируем.
Я взял девочек на руки и пошел к Кырк-Шайтану. Худосоков, повесив на плечо
мой автомат, пристроился сзади.
Оглядываться он запретил - не хотел, чтобы я видел, его ковылянье.
До поляны под Кырк-Шайтаном мы дошли за час. У Худосокова обильно
закровоточила культя, и он не мог больше идти.
Присев на камень, он сказал:
- Иди в Центр и приведи пятерых охранников с носилками. Если через час тебя
не будет, я прострелю голову Полине. Еще
через час я сделаю тоже с Леной. Фамеди"Понимаешь? (тадж.)"?
- Сколько времени? - спросил я. Мои часы разбились в столовой во время
драки с синехалатниками.
- Пять пятнадцать.
- За час я не успею. Охранники могут меня не послушаться. Да и двери надо
разваривать.
Худосоков залез в нагрудный карман и достал нечто, напоминавшее маленький
пейджер и протянул его мне.
- Войдешь в Центр, нажми на эту синенькую кнопочку.
- И они будут меня слушаться?
- Нет, слушаться они тебя будут, если нажмешь на красную.
И выцедил презрительно:
- Ты что за дурака меня держишь?
Я добежал до Центра за двадцать семь минут. Еще десять понадобились, чтобы
разварить одну из дверей, нажать на
синюю кнопочку и снять наручные часы с убитого охранника... Ну, еще я на минутку
заскочил в столовую посмотреть на
Баламута. Он был мертв, но лицо у него выглядело довольным. Закрыв ему глаза, я
ринулся назад. Когда до поляны под
Кырк-Шайтаном оставалось полкилометра, час, отведенный мне Худосоковым, истек.
Минуту спустя раздался выстрел,
показавшийся мне очень громким. Я упал ничком на дорогу и завыл белугой...
Я шел на поляну с твердым решением задушить Худосокова. И наверняка бы
сделал это, даже если бы он нашпиговал
меня свинцом. Однако небеса были, видимо, на стороне негодяя - когда до цели
оставалось пройти всего ничего, меня
обогнал джип с охранниками. К счастью, небеса переменчивы: не успел джип
отъехать на пару десятков метров, как был
обстрелян из придорожных кустов...
Перестрелка длилась всего несколько минут и закончилась весьма эффектно -
пуля, попавшая в бензобак, превратила
джип в ярко пылающий факел.
Я не стал им восторгаться, а бросился к поляне. И в рощице, ее окружавшей,
наткнулся на Ольгу, любовавшуюся своей
работой, то есть пылающим джипом.
- Что с Полиной? Жива? - спросил я, впрочем, уже зная ответ - в глазах
Ольги не было смерти моей дочери.
- Живы обе... - пошла она вперед. - А Софию он убил...
Выйдя из рощицы, я увидел Полину с Леночкой. Они сидели рядышком на
толстом, в обхват, березовом бревне. Перед
ними лежала София.
Помолчав над ее телом, я попросил рассказать мне, как все случилось.
- Как только ты ушел, мы с Леночкой в песке стали играть, - начала Полина,
вытря платочком заплаканные глаза. - Я
построила свой город, она - свой. Мое население выращивало картошку-синеглазку и
пятнистых кроликов, а Леночкино -
редиску и поросят. И мы продавали друг другу товары. Когда я привезла на рынок
кроликов, то в кустах у речки увидела
тетю Олю. Она показала мне рукой на свой автомат, потом - чтобы мы спрятались.
Хорошо, что ваш Худосоков
заинтересовался нашей игрой. И растерялся немножко, когда я в его глаза песчаным
кроликом кинула... Потом схватила
Лену и петлями вон к тем кустам побежала...
- А мы с Софией застрочили по нему, - продолжила Ольга рассказ. - А он,
черт хромой, молнией к этому бревну кинулся,
залег за ним и ответил... Представляешь, вслепую - в глазах песок, жмурится, а
стреляет. И Софии прямо в сердце попал, она
только охнула. И представляешь, я глаза на нее всего на секунду перевела, всего
на секунду... И за эту секунду Ленчик
испарился...
- Он убежал туда, - показала подбородком Полина в сторону облепиховой рощи.
- А вы не боитесь, что он вернется? - спросил я, взяв в руки автомат Софии.
- Там Вероника сторожит в скалах над тропой... - ответила Ольга. - А где
ребята?
- Убил он Бориса. И Баламута тоже, - сказал я, чернея.
- Ты что!!?
- Да... - вздохнул я и рассказал о последних минутах жизни Бориса и
последнем желании Баламута...
- Я знаю, что они для тебя значили...
- А что за одиночный выстрел я слышал? - спросил я, чтобы не думать о
смерти товарищей. - Ну, за несколько минут до
того, как ты джип с охранниками успокоила?
- Это я стрелять училась... - отвела взгляд Полина.
- Ну и как?
- Нескольких килограммов не хватило...
- Каких килограммов?
- Веса... Я его после выстрела удержать не смогла...
- Не расстраивайся. Вернемся в Центр, я тебе пулемет подарю. Станковый. Из
него ты сможешь стрелять...
- Правда?
- Шутка.
- Я из-за этого выстрела не знала, что и делать - то ли сюда бежать, то ли
в показавшийся джип целиться... - сказала
Ольга, прикрывая лицо Софии своей курткой.
- Я мог в этом джипе сидеть... - посмотрел я внимательно в глаза подруги.
- Я бы увидела, - не отвела девушка глаз. - Или почувствовала.
Мы помолчали.
- Ну ладно, я пойду... - сказал я, поднимаясь.
- За ним побежишь?
Посмотрев в глаза Ольги, я увидел одну усталость.
- Да, побегу... Не ранен он? - спросил я, ощупывая рану на голове.
- Если был бы ранен, не убежал бы так быстро... Давай посмотрю, что там у
тебя.
Рана была в порядке и я, вставив в автомат Софии полный рожок, ушел.
Через десять минут я нашел Веронику, взял у нее пистолет (Беретта-99),
кобуру к нему и отправил девушку к Ольге. О
смерти Бориса не сказал - смалодушничал.
Я знал, где искать Худосокова. Даже не знал, чувствовал, что он сидит в
известковом гроте, в котором Баламут-Аладдин
провел ночь с наложницей с красивым пупком.
Грот я увидел издалека. Перед ним стоял Худосоков и наблюдал, как бородатый
таджик в чалме и ватном полосатом
чапане седлает лошадь. Выстрелил я, не раздумывая - пусть Аллах думает как
уберечь от моих пуль своего подопечного.
Аллах уберег, как своего подопечного, так и Худосокова. Подопечного -
бросив его за ближайший камень, Худосокова -
дав ему возможность ускакать на лошади. Но и мне он, в общем-то, помог:
испугавшись выстрелов, прямо на меня
выскочила из кустов оседланная молодая кобыла, наверняка принадлежавшая таджику
в чалме. В книге моей жизни без
сомнения была запись о том, что я смогу ухватить ее за поводья и поэтому
следующую секунду я уже мчался вслед за
Худосоковым.
Я хорошо знал лошадей - в моей партии всегда было пять-шесть доходяг, на
которых можно было нагрузить килограмм
по тридцать, не больше. То есть две бороздовые пробы или два полупустых
ягдтана"Ягдтан - вьючный ящик.". Но были и
красавцы-кони на ровном месте немедленно срывавшиеся в галоп. И эта кобыла была
ничего - скакала будь здоров. Не
прошло и пяти минут как мои брюки разошлись на две половинки, а впереди я увидел
Худосокова, нещадно погонявшего
свою лошадь. Тропа к этому времени перешла в ровную троговую долину и наши
лошади перешли на галоп.
...Галоп - это что-то. Сначала даже страшно. И от выпученных глаз лошади, и
от неимоверных скачков, и от того как
немедленно перед тобой пожирается пространство... Но потом, когда понимаешь, что
ты вполне способен удержаться в седле
и не улететь в небо и что лошадь прекрасно видит, куда скачет, то ничего кроме
восторга в твоем теле не остается...
Однако Худосоков восторга не испытывал - таджик в чалме отдал ему не лучшую
лошадь. Скачок за скачком я
приближался к нему. Вот, уже можно попытаться сбить его очередью. Наверное,
можно было приблизиться и на меньшее
расстояние, но "калаш" все более и более превращал мою спину в сплошной синяк, и
мне очень хотелось, чтобы он быстрее
прекратил это весьма болезненное для меня занятие и занялся своими
непосредственными обязанностями. И я, замедлив
движение свой кобылы, достал автомат из-за спины и выстрелил. И тут же был
позорно сброшен на землю. Я забыл, что эта
девица боится выстрелов, и потому оказался в партере. Придя в себя и поняв, что
кости целы, я устремился взглядом в
сторону цели и к радости своей увидел, что она повержена: лошадь Худосокова
билась в предсмертных судорогах, а сам он
на четвереньках быстро поднимался по каменистому склону. Я поднял автомат и
нажал на курок. Но выстрелов не
последовало. "Черт, заклинило!" - принялся я возвращать оружие в чувство. Но оно
и не думало проявлять никаких
признаков желания поработать. И, взбешенный, я забросил его в протекавший рядом
ручей. И, представляете - он застрочил
на радостях. Еще как! Пули пролетали рядом со мной, да так близко, что я
заподозрил, что покрывал он мою спину синяками
не забывшись в азарте скачки, а по злому умыслу.
Когда автомат настрелялся и умолк, я вытащил пистолет из кобуры и, не
таясь, пошел за Худосоковым. Не таясь - так как,
судя по всему у него не было пистолета (свой автомат он бросил на поляне).
Долина была троговой, ледник, текший по ней
десять тысяч лет назад, стер все более-менее выдающиеся неровности и до самого
гребня склон ее хорошо просматривался.
Ленчик бежал на четвереньках в ста пятидесяти метрах передо мной. Время от
времени он оглядывался, показывая мне
заполненные животным страхом глаза.
Передвигался он довольно быстро. Впереди, естественно, шли руки, затем шла
укороченная нога, затем здоровая. Мне
стало его жалко, и я вспомнил убитых им Баламута и Бельмондо. Когда память дошла
до золотых волос Софии, так не
идущих к мертвенно-бледному ее лицу, я прибавил шагу.
Не скрою, сначала мне нравилось идти по камням и делювию"Делювий -
склоновые отложения.", испачканным кровью,
лившейся из разбитой культи Худосокова. "Испачканным... Да, испачканным... -
думал я, рассматривая пятна еще живой
крови. - Он, как родился, все стал пачкать самим фактом своего существования. И
теперь, напитавшись его подлой кровью,
начнет произрастать всякая гадость?" И я принялся топтать пятна, отбрасывать
ногой в сторону окровавленные камни. Но,
заметив, что ужас в глазах Худосокова подкрасился тенью удовлетворения, взял
себя в руки.
Настиг я его там, где и хотел - на самом водоразделе. Был уже поздний
вечер. Солнце вот-вот должно было спрятаться за
зазубренным горизонтом. Худосоков сидел и смотрел на солнце, а я смотрел на него
и видел его уже готовые к смерти глаза,
уже серое, почти трупное лицо. Потом смотрел ему за спину и видел уже
приготовившиеся ко сну горы. Лишь верхушки их
были освещены солнцем, но и они одна за другой погасали.
- Ну, что, Ленчик, пора нам... - сказал я, помахивая пистолетом. - Тебе
туда (кивнул в небо), а мне туда (махнул рукой в
сторону Кырк-Шайтана).
Ленчик молчал.
- Ну, скажи что-нибудь напоследок... - предложил я, как ни странно
оттягивая... убийство. Да убийство... Стрелять в бою,
когда на тебя нападают, или ты нападаешь - это одно, а расстреливать - это
другое... Это работа не для любителя Ренуара и
Рабле.
- А что говорить? - бесцветно проговорил Худосоков. - Сам скажи что-нибудь
напоследок.
- Я так с тобой наговорился, что очень уж не хочется...
Перед тем, как выстрелить, мне захотелось посмотреть на солнце. Оно уже
почти скрылось в седловине между двумя
высокими пиками.
"Вот спрячется, и выстрелю, - подумал я и уставился в красный, медленно
сокращающийся солнечный краешек.
Солнце не успело скрыться, как раздался выстрел. Я посмотрел сначала себе
на грудь - она была пробита пулей и сердце
мое уже не билось. Потом посмотрел на Худосокова и увидел его сидящим с
пистолетом в руках.
- Последняя пуля... - сказал он чуть виновато. - Для себя берег... Прощай,
Черный... Ты больше не будешь много
говорить...
В глазах Чернова почернело, и он провалился в самую глубокую в мире
пропасть.
Я открыл глаза, но ничего не увидел. Кто-то сопел справа от меня, кто-то
кряхтел слева. Смутное подозрение охватило
меня, и я спросил:
- Где я?
- Где, где, - услышал я голос Баламута. - В КПЗ. Ты там осторожнее у двери,
мы там сортир устроили.
И сразу же мне в голову ударил острый запах мочи. И я все понял.
- Отомстил хоть за нас Худосокову? - ехидно спросил Бельмондо, голосом
человека, у которого заткнуты ноздри.
- Почти... - ответил я. И сделав паузу, констатировал:
- Опять, значит, глюки...
- Опять, - вздохнула София.
- Просто замечательно, - улыбнулся я. - Просто замечательно сидеть в КПЗ с
живыми друзьями и любимой девушкой. А в
глюке я жить без вас не хотел...
Когда дверь открылась, мы все вместе накинулись на Шварцнеггера и
сопровождавших его охранников. Наверное, они не
успели с утра сделать зарядку и восприняли возникшую драку, как легкую разминку.
Через три минуты все мы, кроме
Вероники, расхлебывали свои нокдауны. Расхлебав, сдались на милость победителям.
3. У него все схвачено, за все заплачено...
Как только исчезла Вероника, Диана Львовна засучила рукава и пошла в
милицию. И через день ей сообщили, что из
Москвы исчезли также София Баламутова и Ольга Юдолина, и по факту каждого
исчезновения заведены уголовные дела.
После похищения дочерей Чернова, все дела были объединены в одно производство.
Еще через несколько дней Диана
Львовна узнала, что следы некоторых пропавших (Ольги и мужчин) обрываются в
древнем городе Самарканде. И что все
люди, которые с ними сталкивались, в настоящее время либо мертвы, либо помещены
в психиатрические лечебницы в
состоянии полной невменяемости.
Диана Львовна догадалась, что все эти исчезновения и умопомешательства -
дело рук каким-то образом выжившего
Худосокова. Она пыталась рассказать следователю о своих подозрениях, но тот,
уставившись в ее бархатные тициановские
груди, отмахивался - сгорел, мол, ваш Худосоков в своем доме на Клязьме.
Отмахивался, пока у дверей одного из
московских отделений милиции не был обнаружен дипломат с цветными фотографиями
всех пропавших, включая и детей,
убитых и изувеченных. На оборотной стороне каждой фотографии рукой Худосокова
было выведено: "Мы квиты! Л.
Худосоков" В том же дипломате находились вещи с многочисленными следами крови -
блузки, платьица, купальники,
колготки. Лабораторные анализы показали, что кровь на них по составу
соответствует крови Леночки, Полины, Ольги и
Софии. Тщательный анализ фотографий (их было около двух десятков) позволил
сделать вывод, что некоторые из них были
сделаны, скорее всего, близ небольшого кишлака, располагающегося между
Самаркандом и Бухарой. Следственная бригада
по соглашению с узбекскими властями выехала в этот измученный солнцем кишлак и
скоро нашла двух чабанов, ставших
невольными свидетелями расправы над похищенными.
Чабаны рассказали, что в начале июля, поздно вечером они искали близ
кишлака потерявшихся баранов и в одном из
распадков видели, как убили ножами трех мужчин среднего возраста, трех молодых
женщин и двух маленьких девочек, все
русские и все изможденные пытками. После казни трупы сфотографировали с разных
сторон, затем покидали в бортовой
уазик и увезли в пустыню. В милицию чабаны не пошли потому, что убийцы были в
милицейской форме. Обследовав
указанный им распадок, оперы нашли на камнях следы крови Софии и, с меньшей
долей уверенности - Вероники. И дело
было положено в дальний ящик.
4. Море шампанского. - Империя Добра, Империя Зла... - Сюрприз Дьявола.
Когда мы сдались (о, Господи, последнее время мы только и делаем, что
сдаемся!), нас отвели в столовую и посадили за
огромный стол, ломившийся от фруктов и разнообразнейших яств. Увидев его еще от
двери, Бельмондо, забыл о разбитых
губах и воскликнул:
- Вот это да!
- Англицкую королеву ждете? - спросил я у Шварцнеггера, сопровождавшего
нас.
- Вам необходимо усиленное питание... - буркнул он, недовольный тем, что
приходится говорить. Или тем, что пятнадцать
минут назад мне удалось расквасить ему нос.
- Шампанского-то сколько! - воскликнула София, поглаживая глаз, обещавший к
вечеру породниться с прекрасным
синяком.
- Еще бы прислугу в ливреях... - изрекла Вероника, оторвав виноградинку от
огромной кисти, томно разлегшейся на
персиках, гранатах и грушах, отдыхавших на просторных серебряных блюдах перед
неминуемой гибелью в наших желудках.
Последних пятнадцать минут она была левшой - правая ее кисть была разбита скулой
Шварцнеггера.
Не успела она поднести виноградинку ко рту, как за каждым из нас появилось
по официантке в национальных таджикских
платьях.
Не тратя время на формальности, мы выпили по фужеру шампанского. Оно было
столь замечательным, что мысль о
повторе показалась всем предельно очевидной.
- В него что-то подмешано... - удовлетворенно сказал Баламут, осушив второй
свой фужер.
- Да... - согласилась с ним умиротворенная Вероника. - Не успела выпить,
как никакой тревоги в душе не осталось... Одна
благодать и никакого пьянства...
- Ну и замечательно! - улыбнулась Ольга. - Пойдем на свою Голгофу в хорошем
настроении... - И принялась накладывать
мне в тарелку закусок и делала эта со знанием моих вкусов...
- А вы заметили, как изменился Худосоков? - спросил я, указав
прислуживавшей мне девице на свой пустой бокал. -
Помните, каким он был в Приморье, на Шилинской шахте?
- Зверем тогда был... - покачала головой Ольга, намазывая на ломтик белого
хлеба черной икры. Заметив, что я смотрю
на ее творчество с глубоким интересом, отдала бутерброд мне. - Словарный запас -
триста слов. Пантера, стреляющая с
лета... И...
- Что "И..." - переспросила София игриво, догадавшись по интонации и блеску
глаз Ольги, что речь идет ни о чем ином,
как о мужских достоинствах Худосокова...
- Член у него знаменитый! - воскликнул Баламут, довольно благодушно
посмотрев на свою жену-распутницу (сказались,
видимо, два фужера с благодатью).
- А вы откуда знаете? - поинтересовалась явно заинтригованная София.
- Да на Шилинской шахте его одна буйная сумасшедшая, Юлька ее звали, в плен
взяла, - улыбнулся я, воочию вспомнив,
как застукал Юльку с Худосоковым в храме любви Инессы. - Так она, с ним поближе
познакомившись, так его за членские
взносы полюбила, что затрахала на всю оставшуюся жизнь. С тех пор Худосоков
женщин, в общем-то, сторонится и
использует их разве только для мужской презентабельности, ну, чтобы вопросов
лишних окружающие не задавали... Потом,
в Москве, он приходил к штатной любовнице и спать ложился, в сиську носом
зарывшись...
- А ты откуда знаешь - удивилась Вероника.
- А я перед тем, как выкрасть его, несколько часов на антресолях с дырочкой
в спальню прятался... - улыбнулся я, с
удовольствием вспоминая зомберские страницы своей жизни.
- Да, изменился Ленчик, изменился... - недовольно покачал головой Бельмондо
(недовольство его объяснялось тем, что
правая рука Бориса, закинутая за спинку стула, безуспешно пыталась нащупать
приятные места стоявшей у него за спиной
официантки). - Совсем изменился... Бабами не интересуется, одной наукой...
Эммануил Кант прямо...
- Спасибо, спасибо! - услышали мы от двери знакомый голос. - Благодаря вам
я научился думать, А так как в детстве я не
испытал лицемерного воспитания, ум мой вырос честным...
- Честным? - удивился я.
- Да, честным! - патетически воскликнул Худосоков. - Мой ум не обременен
лицемерием так называемого "добра" и
потому он свободен.
- Что-то знакомое... - стал я вспоминать, где же читал о чем-то подобном.
- Перед тем, как сообщить вам вашу великую участь, я хочу попытаться
сделать вас сообщниками, - продолжил
Худосоков, не обратив на меня ни малейшего внимания. - Я недавно знакомил вас со
своими представлениями о добре и зле
и мне остается только подчеркнуть кое-что. Понимаете, добро не продуктивно. Да,
оно не продуктивно, коммунисты и
фашисты поняли это первыми. Но у них ничего из этого понимания не получилось -
ни коммунизма, ни тысячелетнего рейха.
Не получилось, так как они, не в силах отказаться от ложной терминологии,
продолжали лицемерить. Я же построю
общество, основанное на совершенно новой системе ценностей. Я построю Империю
Зла, в которой люди будут жить безо
лжи и лицемерия, Империю, в которой люди будут понимать, что все основано на
Зле. Десятки последних лет церковь,
гуманисты, просвещенные правители и президенты пытались строить империи добра,
но все они либо погибали, либо
неминуемо погибнут в ближайшие десятилетия. Погибнут, так как построены на лжи и
лицемерии... А империя Зла...
- Да кстати, - перебил я, только лишь затем, чтобы позлить Худосокова. - А
когда и как вам пришла в голову эта
великолепная идея? Я имею в виду идея создать империю Зла? Не в 1513 году?
- Ты что имеешь в виду?
- Я имею в виду, не общался ли ты с Колинькой Макиавелли"Никколо Макиавелли
(1469-1527) - итальянский мыслитель
и политический деятель. Пришел к выводу, что зло есть одно из основных свойств
человеческой природы и посему его надо
принимать и использовать. В 1513 году написал руководство "Государь" по
утилизации зла в мирных целях."?
- Нет, не общался, я им был, - улыбнулся Худосоков, пристально взглянув мне
в глаза. - Но идея мне пришла в голову в
прошлом году... Я приехал из Владика на Ярославский вокзал. И на площади перед
ним увидел человека лет тридцати пяти -
сорока. Он лежал на асфальте, - живой, мертвый, пьяный - не знаю. В распухшей
его голове, на самой макушке, было два
больших выеденных мухами гнойника. И мухи, большие и маленькие, залетали в них,
сновали туда-сюда, как пчелы. Вокруг
человека сновали озабоченные люди, некоторые из них были с детьми...
Красномордый милиционер, оглядываясь, проверял
документы у лица кавказской национальности... Чуть подальше сидел лотошник и от
нечего делать смотрел портативный
телевизор: показывали, как владелец Уралмаша обедает с известным своей прямотой
и честностью тележурналистом.
Фаршированные трюфелями филиппинские фазаны и тому подобное... И я решил, что
ваше государство - это тот человек с
выеденными гнойниками, а граждане его - мухи...
- Интересная мысль! - восхитился Баламут, выпив один за другим свой и
Вероникин бокалы шампанского (в промежутке
он шепнул жене: "Тебе вредно!"). - Но нас в данный момент как-то больше
интересует не судьба государства, не судьба не
нужных ему людей, а вполне шкурная судьба. Ваша философия, побудительные мотивы,
несомненно, интересны. Но наша
личная судьба что-то мне в последнее время не импонирует. Вы, похоже, решили
всех нас запихать в биокомпьютер нового
поколения, БК-3, кажется?
- Да... - недовольно бросил Худосоков, потеряв к нам интерес. Сегодня ему
были нужны восхищенные слушатели и
восторженные поклонники его философских экзерсисов, комплектующие к
биокомпьютеру (то есть мы) у него уже были.
И, обдумывая новую речь, он заходил по комнате взад-вперед. Мы же, готовясь
к этой речи, накинулись на "благодушное"
шампанское. Ленчик заговорил, когда в наших желудках забулькало и трава была не
расти и конь не валяйся.
- Весь этот маскарад с Сильвером и деревянным протезом я затеял не ради
того, чтобы отомстить вам за разгром моего
"Волчьего гнезда" и тем более не за свое телесное увечье. Месть, по-моему, дело
пошлое, ей отдают себя люди
закончившиеся... Вы мне понадобились для других целей...
Дело в том, что мой БК-2 посоветовал мне в следующем поколении
биологических компьютеров использовать хорошо
знающих друг друга людей, людей, испытывающих взаимную симпатию, и способных в
реальной жизни действовать
слаженно и во имя друг друга. И я вспомнил вас, Евгений Евгеньевич Чернов по
прозвищу Черный, вас, Баламутов Николай
Сергеевич, по прозвищу Баламут, и вас Бочкаренко Борис Иванович... Извините, что
я так пространно - мне приятно не
только видеть вас у себя, хм, в гостях, но и называть вас по имени-отчеству.
Понимаете, вы для меня как драгоценные марки
для законченного филателиста, марки, доставшиеся ему ценой неимоверных усилий и
сладостных жертв... В общем, я
вспомнил ваше зомберское прошлое, ваши симпатии, вашу дружбу, которой более
тридцати лет, и понял, что вы станете для
меня прекрасным материалом...
- Симпатии, дружбу... А драться в краале зачем заставлял? - простодушно
спросил Баламут, вспомнив проигранную драку
со мной и выигранный матч без правил. - Ведь не из-за того, чтобы просто
поиздеваться, а?
- Поиздеваться - это не главное, хотя удовольствие я, конечно, получил и
отменное удовольствие. Просто БК-2
настоятельно рекомендовал мне заставить вас подраться, - серьезно ответил
Худосоков. - Друзья, между которыми были
драки и примирения, - сказал он, - связаны наипрочнейшими узами... Но вы меня
перебили на...
- Валяй, давай, не ломайся! - бросил я, отхлебнув глоток из фужера (больше
не влезло).
- В общем, когда БК-2 поработал еще немного, он посоветовал ввести в новый
компьютер и женскую душу...
- Сукин сын, - не очень зло выругался я.
- Спасибо, - благодарно улыбнулся Худосоков. - Женские души, - выдал БК-2на
дисплей, - особенно родственные
используемым мужским, окажутся весьма полезными для оптимизации мыслительных
процессов, к тому же они будут
способствовать сплочению мужских душ субсексуальными узами. И тогда я вспомнил
вас, Ольга Игоревна Юдолина, вас
София Васильевна в девичестве Благоволина и вас, Вероника Николаевна в
девичестве Ланская. Еще, подумав, что ктонибудь
из вас может оказаться беременным, я набил "двушке" вопрос:
"А не повредит ли "трешке", если одна из женщин вдруг окажется беременной?"
"Отнюдь! - ответил мне компьютер. - Напротив, присутствие в БК-3
нерожденного ребенка будет иметь весьма
положительный фильтрационный эффект". Он еще что-то об этом писал, но не все мне
удалось понять: этот устаревший БК-2
иногда говорит совершенно непонятным языком будущего. Я лишь понял, что развитие
плода, после внедрения в компьютер,
остановится и что-то еще, но не стал углубляться в его разглагольствования и
ввел следующий вопрос...
Худосоков зловеще замолчал, обошел стол так, чтобы встать лицом ко мне с
Ольгой и вперил в нас свои глаза-кинжалы.
Ольгино лицо сморщилось в начальной гримасе плача, моя рука потянулась к пустой
бутылке из-под шампанского... Но ни
поднять, ни бросить ее я не смог - отравленное шампанское надвинулось на мозг
навязанным равнодушием, и я безвольно
откинулся на спинку. А Ольга, уронив голову на стол, истерически засмеялась...
- Да, вы правильно догадались, - продолжил измываться Худосоков, - я ввел
вопрос: "А дети комплектующих?".
"Прекрасно! - ответил БК-2. - Это будет супер!"
И я понял его. В пояснение своего ответа он написал мне, что ввод в
биокомпьютер всех вас с детьми, рожденными и
нерожденными, будет в некотором роде равнозначно введению в него ячейки общества
или даже куска цивилизации, что,
несомненно, приведет к резкому увеличению качества принимаемых решений....
- А Полька с Ленкой-то смылись! - улыбнулся я, положив руку на плечи Ольги.
- Ушли они через трещину. Промашка у
вас вышла, гражданин Дьявол!
- "Гражданин Дьявол"? - озарился Худосоков. - Прекрасно! Я буду вам
премного благодарен, если вы и впредь станете
меня так называть. "Гражданин Дьявол"! Замечательно! Ну, можно еще "господином
дьяволом" величать, тоже хорошо. А
что касается ваших детей, гражданин Чернов и гражданка Юдолина, то в настоящий
момент гражданин Шварцнеггер в
соседней комнате кормит их манной кашкой с изюмом...
- Врешь, гад! - не поверил я.
- "Гад", - тоже хорошо, - поморщился Худосоков. - Но, знаете, звучит как-то
неизобретательно и, я бы сказал - пошло...
И даванул кнопку на своем карманном пульте.
Примерно через минуту Шварцнеггер впихнул в столовую моих девочек.
5- Худосоков гарантирует историю. - Болтун - находка для шпиона. - Наоми, Наоми,
где ты?
Ни я, ни Ольга, ни, тем более, наши друзья не узнали моих дочек. Да, это
были мои с Ольгой дети, но глаза у них стали
другими: они стали взрослыми, они говорили: Мы можем постоять за себя! Неделю
назад девочки были чужими. Полина
хоть и понимала, что Лена моя дочь, но между ними стояло все, что случилось
между мной и матерью Полины Верой. Она,
естественно, ревновала меня и к сводной сестре, и к Ольге и ей приходилось эту
ревность сдерживать... А теперь они стали
сестрами, с полуслова друг друга понимающими. "С полуслова? - взорвалось у меня
в голове, когда я бежал к ним навстречу.
- С полуслова? Значит Худосоков..."
И, пораженный догадкой, я вместо того, чтобы вскинуть Полину на руки,
обернулся к Худосокову.Он, поняв мой немой
вопрос, снисходительно закивал головой.
- Да... - сказал он с мерзкой для меня жалостью в голосе. - Мои люди сразу
же после "побега" обнаружили детей. Я
пораскинул мозгами и решил оставить их на пленэре с недельку. "Побегают под
небом природы, сроднятся... Чужие мне в
компьютере не нужны..." - подумал я и отдал своим людям приказ не выпускать их
из ущелья. Кстати, они спасли их от
сбесившегося волкодава.
- Это в первую ночь? - деловито поинтересовалась Полина. - Визг мы ночью
слышали?
- Да, девочка, да, - ласково ответил Худосоков. - Дядя Дьявол спас тебя,
для себя спас!
Полина скептически на него посмотрела и, показав язык, подошла ко мне и
полезла на руки.
- На шею хочешь? - спросил я, зная, что дочь с малолетства любит ездить у
меня на плечах.
- Хочу! - честно ответила дочь. - Но сестренка заревнует. Посади лучше ее.
И я, взяв Лену из рук матери, посадил на шею и заходил взад-вперед.
- Красных флажков вам не принести? - исподлобья спросил "гражданин Дьявол".
- С надписями золотой краской "Слава
КПСС" и "Миру - мир"? Давай, принесу, парад устроите?
- А кто-то говорил, что ты не шутишь! - ответил я, изобразив улыбку. - Нет,
дядя Худосоков, все-таки мы тебя сделаем по
всем статьям... Ой, сделаем!
- Валяйте! - просто усмехнулся Худосоков. - Но имейте в виду, что на это у
вас, - он посмотрел на часы, - пятнадцать
часов. Завтра с утра буду из вас компьютер делать. В историю войдете,
гарантирую.
- А ты не боишься, что мы в этом твоем компьютере взбунтуемся и... - я
оглянулся на детей, - и в порошок тебя сотрем,
предварительно руками Шварцнеггера кое-что оторвав?
Худосоков внимательно на меня посмотрел, насмотревшись, заходил взад-вперед
по комнате.
- А ведь ты прав... - сказал он, пройдя около ста метров. - Я об этом както
не подумал... О бунте... Надо будет с БК-2
посоветоваться... Он непременно что-нибудь до завтра придумает... Получше
обесточивания или, наоборот, электротерапии
высоким напряжением... Спасибо тебе, Чернов Евгений Евгеньевич...
- Болтуном ты был, болтуном и остался... - раздался от стола голос
Баламута, талантливо оркестрованный звоном бокала и
сердитым шипением шампанского.
- Не ссорьтесь! - попросил Худосоков. - Это вредно. Пейте лучше шампанское,
сейчас еще принесут.
- А если и оно кончится? - поинтересовался Баламут.
- Не кончится... - заверил Худосоков и направился в двери.
- Послушайте, господин Дьявол! - остановила его София, пригубив
шампанского. - А на кой вам этот компьютер? Это же
железка, как ни крути... Как он вам Империю Зла сотворит?
- Хороший вопрос! - улыбнулся Ленчик, явно довольный "господином Дьяволом".
- Я хотел как-то вам об этом
рассказать, но меня бесцеремонно перебили.
- Рассказывай, давай! - зевнул Бельмондо. - Тебя разве только ломом
перебьешь...
- Чернов вам, наверное, рассказывал об этом месте, о Чимтаргинском горном
узле... Об аномалиях геофизических,
ртутных испарениях, о кольце, которое из космоса видно...
- Рассказывал... - хмыкнул Баламут, целуя Софию в шею. - Он еще его Сердцем
Дьявола назвал... Не знали мы тогда, что
пальцем своим он в самую твою ж... попал...
- Да, Сердце Дьявола - это в самую точку... - скривился Худосоков, явно
огорченный тем, что его опять перебивают. - Так
вот, мои ученые геологи и геофизики посредством точных инструментальных
исследований установили, что в районе озера
Искандеркуль, а точнее близ устья нашей пещеры существует сверхглубинная зона
проницаемости. Сквозь эту зону из
земного ядра выбрасывается не только атомарная ртуть, но и разнообразные
элементарные частицы, некоторые из которых,
извините, еще не "открыты" либо предполагаются только теоретически. Диаметр зоны
выброса составляет всего около
пятидесяти метров, так что элементарные частицы уходят в околоземное
пространство очень тонким шнуром. В околоземном
пространстве они рассеиваются, образуя довольно мощный слой, который включает
большую часть пространства,
используемого орбитальными космическими аппаратами... И совершенно случайно -
из-за элементарной технической
оплошности лаборанта третьей категории - мы выяснили, что через этот шнур и
связанный с ним слой элементарных частиц,
мы можем внедряться, - не падайте, - в структуру космического вакуума...
- Вакуума!!? - воскликнула Ольга, вспомнив лекцию Судьи.
- Да вакуума! То есть в Вечность... Македонский не зря здесь торчал столько
времени, он чувствовал, что истинное
Величие, а, следовательно, Вечность, вовсе не в Индии или где-нибудь еще, а
здесь, у этого горного озера... Но мы
отвлеклись. Так вот, через этот шнур и связанный с ним слой элементарных частиц,
мы можем внедряться в компьютеры
спутников (связи, телевизионных, метеорологических, навигационных и,
естественно, военных), а через эти компьютеры во
все мировые компьютеры. Вернее, сможем внедряться, когда в нашем распоряжении
будет БК-3... И тогда... Что будет тогда,
определите вы сами, став неотъемлемой и самой драгоценной частью этого
компьютера... Так что все остальное за вами,
милостивые господа! Прощайте, мы с вами больше не увидимся...
И, не дожидаясь реакции на свои откровения, скрылся за дверью. Но тут же
вернулся. "Вспомнил какую-то гадость", -
подумал я, увидев его довольную рожу. И Худосоков действительно выдал гадость,
да еще какую! В душу, можно сказать,
плюнул...
- Да, кстати, о так называемой реинкарнации... - начал он, стараясь
выглядеть простецким человеком, вернее, простецким
дьяволом. - Крючья, козлы, подкладки, Гретхен Продай Яйцо и Морская роса...
Забудьте. Это все вам привиделось - Волосы
Медеи просто-напросто вызывают галлюцинации, в том числе и групповые... Я думаю,
вам пора знать, что я с "двушкой" над
вами опыты проводил... Опыты, необходимые для скрупулезного исследования так
называемой души...
- Врешь! - воскликнул я, не желая для Наоми участи приведения. - Крючья я
сам делал!
- Их местные кузнецы выковали в ближайшем кишлаке. И подкладку Наомину тоже
я подложил... Изготовил ее при
помощи одной своей чрезвычайно потливой работницы и подложил. А веревка
трухлявая - из тайной сокровищницы
Македонского. И козлов я сам к вам сбрасывал - их Шварцнеггер руками ловил... И
Ваньку Савцилло, и Оторвилапко тоже я.
Первый любопытством излишним провинился, а второй забыл, кто в хате хозяин... А
со вторым, вернее третьим туром
ваших путешествий просто хохма была! Ну вот, ты, Баламут, как мог поверить в то,
что на самом деле был Аладдином? А
ты, Черный? Неужели ты меня не знаешь? Ну, разве мог я позволить вам сначала
сбежать из КПЗ? А потом как заяц бегать
от тебя по горам? Нет, ребята, простые вы, как валенки! В следующий раз, если,
конечно, он будет, одного из вас непременно
сделаю Дедом Морозом, другого - осликом Иа-Иа, а третьего - Змеем Горынычем...
Воспоминания привели Худосокова в прекрасное расположение духа. Он расцвел,
расправил плечи и, с превосходством
оглянув нас, вальяжно продолжил:
- Но самым трудным было сделать так, чтобы вы, там под Кырк-Шайтаном,
пилюли в дырявом кармане моего бушлата
нашли... Пришлось страху на вас нагнать... Но получилось, даже очень получилось.
Я чуть не рассмеялся, когда Бельмондо,
меня, спящего, обыскивать начал... Вообще, все так занятно получилось... -
продолжил Худосоков, вдруг лукаво
заулыбавшись. - Знаете, я уже сам путаться начал, что было на самом деле, а что
в галлюцинациях. Вот, к примеру, я твердо
знаю, что наяву была либо раздача бумажек, ну, помните, с надписями "Пуля",
"Четвертование" и так далее, либо ваши
тренировки с Шварцнеггером... Хотя, если прикинуть по календарю, то две недели
тренировок вряд ли бы в первую декаду
июля вместились... А с другой стороны Полина с Леной никогда до Канчоча не
добирались...
- А откуда вообще ты знаешь о наших "галлюцинациях"? - спросила Ольга,
сверля Худосокова глазами. - Я имею в виду
детали типа крючьев и подкладки и тому подобное?
- Сюжеты некоторых глюков я с "двушкой" вам внушал. А в других вы
говорили... - усмехнулся Ленчик. -
Комментировали, так сказать, каждое свое действие. А я слушал. Там, в вашем
краале у меня везде были жучки, динамики,
дистанционные микрофоны...
- А тебя самого кто в крааль столкнул? Когда мы в футбол играли? А тайник?
- начал я спрашивать, цепляясь за
соломинку. - Камень, его прикрывавший, так в землю врос...
- Чепуха! - поморщился господин Дьявол. - Ловкость рук и никакого
мошенничества. Сам я землицей швы тайника
обмазал, мхом прикрыл. Я все всегда делаю обстоятельно и со вкусом. А в крааль
никто меня не сталкивал... Вот еще... Сам
не удержался... Увлекся, понимаешь, вашей неподражаемой игрой, варежку
разинул...
- А сокровища, которые я... которые Македонский... - волнуясь, начал
конструировать вопрос Баламут.
- Которые Македонский, - недослушав, съехидничал Худосоков. - А ты, дорогой
бывший совслужащий, глючил по моему
сценарию. И вообще, забудь о переселениях душ, умоляю... Двадцатый век
заканчивается, а он - реинкарнация,
реинкарнация...
Воцарившаяся пауза была невыносимой. Каждый из моих друзей пытался найти
слабое место в объяснениях Худосокова
(я видел это по их глазам), но ничего у них не получалось.
- Ты все у нас отнял... - сказал я, вконец потерявшись. - Даже надежду.
- Наоми он у тебя отнял! - мстительно выдавила Ольга. - Из-за нее
убиваешься, да?
- Ну ладно, вы тут разбирайтесь в своем кругу, а мне к БК-2 пора,
консультироваться насчет вашего возможного в
будущем компьютерного бунта. До завтра...
Он уже повернулся, чтобы уйти, но задержался и, гнусно улыбаясь, сказал:
- У меня идея. Вы, я вижу, не верите, что никакой реинкарнации наоборот не
было... А я не люблю, когда мне не верят, и
потому предлагаю вашему вниманию любопытный аттракцион. Ольга Игоревна,
подойдите, пожалуйста, ко мне.
Ольга вопросительно посмотрела на меня. Я недоуменно пожал плечами, и она
пошла к Худосокову, уже стоявшему в
дальнем углу столовой у большого плюшевого кресла. Когда девушка приблизилась,
он глазами попросил ее сесть. Ольга
села, устроилась удобнее. Ленчик же, ехидно глядя мне в глаза, вынул из
внутреннего кармана пиджака золотой портсигар, а
из него - шарик в серебряной облатке размером с горошину. И, протянув его Ольге,
сказал:
- Разверни и съешь!
- Не делай этого! - вскричал я, бросаясь к ним.
- Перестань, Чернов! - поморщился Худосоков. - Ты все портишь! - Если бы я
хотел сделать какую-нибудь гадость, я не
стал бы мудрить.
- Да, гадости он делает с открытым забралом... - проговорила Ольга,
проглотила шарик и мгновенно заснула.
6. Сон Ольги. - И на него нашелся Венцепилов. - Пуля выбивает память.
Как только Ольга мерно задышала, Худосоков надел ей на голову круглый
прозрачный шлем (его принес Шварцнеггер),
вынул из кармана пульт, нажал на нем несколько кнопок и сел на ближайший стул.
Не успел он устроиться, как с потолка
послышались звуки тихой завораживающей музыки. Через несколько минут она
сменилась спокойным голосом Ольги:
- Кирилл, сын Лиды Сидневой и Житника пять лет воспитывался в детском доме;
когда ему стукнуло одиннадцать, он
сбежал и зажил самостоятельно. На этот поступок его подвигли инструкции матери и
кое-что еще. Кирилл часто вспоминал,
как она, укладывая его спать, становилась Ольгой и подолгу рассказывала о своих
приключениях в Приморской тайге, в
глубоких Шилинских шахтах и Средней Азии. Рассказывала об отчаянном прыжке без
парашюта в памирские снега, об
абордаже в Красном море, о госпоже Си-Плюс-Плюс и сгоревшей в огне мисс
Ассемблер. Еще мама рассказывала о верных
друзьях, всегда готовых прийти на помощь, и о врагах, которые восстают из
могил... И о жизни... Мама рассказывала ему,
как Господь, создав людей, разделил землю на рай - Эдемский сад, и все остальное
- Ад. Как, поместив первых людей в рай,
он пытался объяснить им, что для счастья надо научиться делать и не делать,
думать и не думать. Но люди не выдержали
испытание раем, не стали слушаться Бога и он, лишив их вечности тела, отправил в
Ад на перевоспитание. В Аду люди
научились прятаться в раковины от других людей, думали только о себе, подличали
и убивали и, поэтому, прожив одну
жизнь, так ничего и не понимали. Но Бог бесконечно добр и терпелив, он позволил
каждой душе совершать все новые и
новые попытки спасения. Получается, что жизнь, - говорила она, - одежда для
души... Одежд этих много, и переодевания
продолжаются, пока одежда не окажется впору, пока душа и тело не сольются
воедино и не станут достойными рая.
- Так, значит, счастье только в Эдеме? - озабоченно спрашивал Кирилл. - В
Аду его нет? Но мне кажется, что тетя Люся и
дядя Вова из соседнего дома очень счастливые люди... Они всегда улыбаются, у них
всегда веселая музыка, вкусные запахи,
сильные машины. Тетя Люся как увидит меня, всегда что-нибудь дает... Платья у
нее красивые...
- Они просто воспитанные люди... Спроси их о счастье как-нибудь сам...
Увидишь, как потухнут их глаза.
- Но я тоже счастливый, мама...
- Дети счастливые потому, что появляются они в Эдемском саду... И лишь со
временем вкушают от дерева познания
добра и зла...
- ...А ты кем была, мама?
- Я помню только три жизни. Первая из них - жизнь Роксаны, самой известной
жены Александра Македонского... У нее
было всего несколько мигов счастья... Она жила в горах, у нее был добрый и
сильный жених, и она могла бы прожить жизнь
без бед и забот... Но появился Александр и увез ее... Она стала царицей мира,
думала, что стала... Но Роксана была всего
лишь красивой женщиной... И гнев и гордыня погубили ее... Вторая жизнь - эта...
Жизнь твоей мамы Лиды Сидневой...
Жизнь без гнева и гордыни. Мне многое пришлось вынести, но я все время
притиралась. Сейчас мне хорошо - у меня есть
ты, и я всех простила - родителей-алкоголиков, Венцепилова, Житника... Я
научилась прощать... Сразу же после моей смерти
я буду жить жизнью тети Ольги... Мы с ней объедем весь свет, испытаем все
чувства...
Кирилл мало что понимал, но усвоил, что все у него будет... И богатство и
нищета, и благородство и низость, и любовь и
ненависть... Все будет, и он все проживет, а когда он все проживет, то
превратится в лучик света, которыми теплится
Вселенная... И он начал жить...
Потом маму-Лиду положили в больницу и Мирный узнал, что она проживет не
более месяца. И начал пить. Когда Лида
умерла, он напился совсем пьяным и всю ночь проспал на мокром снегу. И умер в
больнице (на этом месте рассказа из
закрытых глаз Ольги потекли слезы. Худосокова от них передернуло)...
После смерти Мирного Кирилл пошел к дяде Вове и тете Люсе, - продолжил
повествование голос Ольги, - но они дали
ему шоколадку и сказали, что у них болит голова...
И шестилетний мальчик стал жить один... Через неделю пришли женщина из
милиции и тетя Люся. Тетя Люся сказала,
что они с дядей Вовой усыновляют его. Но через три месяца отвезла его в детский
дом... Воспитатель сказал потом Кириллу,
что его усыновляли, чтобы забрать дом.
В детском доме Кирилл не потерялся. В последний год жизни мама-Лида
обстоятельно объяснила ему, что надо делать и
не делать, что бы и рыбку съесть, и на глаза недоброму воспитателю не попасться.
Когда ему исполнилось одиннадцать, на
него нашелся свой Венцепилов. И Кирилл, немедленно и не рассуждая, выполнил
инструкцию матери: Если к тебе подойдет
воспитатель и будет говорить то-то, и предлагать то-то, соглашайся и тут же
уходи прочь из дома.
Год Кирилл ездил по стране. Он побывал и на Шилинской шахте, и на Ягнобе, и
конечно, на Искандеркуле - одной из
главных инструкций матери была: "Как только станешь взрослым, поезжай туда и
изучи обстановку. Стену не ломай - ее все
равно кишлачные восстановят".
До выполнения главной инструкции - "В первых числах июля 1999 года приди к
краалю и спаси нас", заученной наизусть,
как "Идет бычок, качается...", оставалось тринадцать лет, и Кирилл решил идти
учиться. Он приехал на попутках в Душанбе
и начал слоняться по рынкам и улицам. Через несколько дней на улице Кирова он
приглядел себе женщину тетю Марусю.
Женщина оказалась доброй и не жадной и взяла его жить в свою половину
финского дома. Муж ее, очень старенький
бухгалтер-пенсионер, давно решил умереть и датой своей смерти установил дату
распила им пополам лежащей во дворе
чинаровой колоды в полтора обхвата. Пилил он двуручной пилой и каждое утро делал
ею ровно семь возвратнопоступательных
движений. Кириллу стало жаль дедушку, и он начал каждый вечер
что-нибудь в распил подсыпать или
засовывать. Но однажды обычно мало говоривший бухгалтер устроил скандал,
кончившийся вызовом скорой помощи, и
Кирилл перестал продлевать ему жизнь.
Бухгалтер в свое время был весьма влиятельным в городе человеком и
незадолго до смерти усыновил Кирилла.
В институт Кирилл не смог поступить - Союз распался, началась смута, пенсии
мамы Маруси не стало хватать даже на
еду. И он пошел работать в Южно-Таджикскую ГРЭ горнорабочим. Там он узнал, что
Чернов в 81-м году в драке на
производственную тему сломал Житнику руку, а потом уволился и уехал в какую-то
ГРЭ в Карелию или на Кольский
полуостров. Еще он узнал, что Бочкаренко эвакуировался, кажется, в деревню под
Харьковом или Ростовом. В Управлении
геологии Кирилл узнал, что Баламутов по-прежнему работает в Магианской ГРЭ. Он
поехал в Пенджикент, в котором эта
ГРЭ базировалась, но Баламута увидеть не смог - он лежал в реанимации после
того, как его ГАЗ-66 улетел в Зеравшан. В
92-ом Кирилл все-таки нашел безбрежно пьяного Николая в его душанбинской
квартире. Он пытался ему что-то говорить, но
безрезультатно. На следующий день ситуация не изменилась и Кирилл прекратил
попытки добраться до сознания Баламута.
В конце 1992 года мама-Маруся умерла, и Кирилл уехал в Саратов к ее дальним
родственникам. В 93 году его взяли в
армию; отслужив свои два года в воздушно-десантных войсках, он демобилизовался и
поехал в Душанбе искать Баламута. И
в первый же вечер к нему пристали на КПП и хотели ограбить; Кирилл вырвался, но
далеко убежать не смог - две
автоматные пули догнали его. Одна из них попала в голову, и Кирилл все забыл.
Полгода он пролежал в госпитале 201-й российской дивизии. Вылечившись,
уехал в Саратов жить дальше...
Голос Ольги растворился в жизнеутверждающей музыке. Послушав ее с минуту,
Худосоков нажал кнопку на своем
карманном пульте. Музыка смолкла, и Ольга открыла глаза.
- Пресс-конференция из прошлого открыта! - ухмыльнулся Худосоков. Позволю
себе задать первый вопрос: Кем вы,
мадам, были только что были?
- Не знаю... - растерянно ответила девушка. - Я, как Бог или Судьба,
наблюдала сверху... Иногда была Кириллом, иногда
его матерью...
- Это был сон? - задал Ленчик второй вопрос.
- Нет! - твердо ответила Ольга. - Это было! Я все видела своими
собственными глазами! Я даже знаю, почему Николай
пил горькую - достали его жена Наташка и медсестра-любовница... И еще он
схватил...
- Достаточно! - поднял ладонь Баламут. - Кто старое помянет, тому глаз вон.
- Ну и прекрасно! - улыбнулся Худосоков, затем поднялся со стула и
направился к двери, цитируя себе под нос Шекспира:
- "Жизнь - сон бредовой кретина. Ярости и шума хоть отбавляй, а смысла не
ищи"...
И скрылся за дверью, довольный собой.
7. Обвел нас вокруг пальца... Насмеялся... - Все держится на зле? - Все против
всех...
- Обвел нас вокруг пальца... - покачал головой Бельмондо, когда мы малопомалу
пришли к мнению, что "реинкарнация
наоборот" - всего лишь ловкость рук Худосокова.
- Насмеялся, гад! - вздохнул Баламут, вспомнив свой исторический роман с
Роксаной. - В душу наплевал.
- Именно в душу... - грустно улыбнулась Ольга. Она только что закончила
причесывать Леночку и теперь думала, что
изобразить на головке Полины.
...Через полчаса после ухода Худосокова в столовую пришел Шварцнеггер со
своими людьми. Они, позволив взять с
собой шампанского и фруктов, отвели нас в спальни.
Спальных комнат было три, все они выходили в обычную гостиную с тяжелыми
креслами, стеклянным столиком и
торшером. Гостиная запиралась тяжелой металлической дверью, окон ни в одной из
комнат, естественно, не было.
Ольга с Вероникой уложили детей в дальней комнате; они заснули сразу (с
ними заснула и Вероника). А мы продолжили
последний свой банкет. Шампанское, которое нам принесли (два ящика) было без
"благостных" добавок и понемногу
настроение каждого из нас пришло в норму - то есть мы начали оценивать положение
адекватно реальности. Оценка эта не
привела ни к чему хорошему: ощущение полной беспомощности рождало в наших
сердцах неприязнь друг к другу.
- Правильно он говорил, что все держится на зле... - вздохнул Бельмондо,
потрагивая свои бедные уши.
- Наверное, - согласился Баламут, пристально разглядывая о задумавшуюся
Софию. - Вот возьми меня с женой... И
получится, что добро - это декоративные цветочки на дереве зла... Раз в неделю
уходит, трахается с кем-то, я ночь не сплю,
руки на себя наложить хочется... Один мой приятель на батарее парового отопления
повесился от супружницы своей...
Привязал к верхней трубе петлю короткую, лег животом на пол и своим весом
удавился... Тридцать пять ему было, молодой,
здоровый, вскрытие сделали, а у него внутри полный букет на ближайшее будущее -
раки-сраки, атеросклерозы, камни и
циррозы... Доколе, ты, София, будешь трахаться на стороне?
- Интересный вопрос... - проговорила София, внимательно посмотрев на мужа.
- Если мы отсюда выберемся, то каждую
неделю. Но, так как эта перспектива кажется мне фантастической, скажу, что ты
был мне нужен для того, чтобы было к кому
возвращаться... Понимаешь, так легче уходить вовремя...
- Говорила, что любишь... - сломавшись, проскулил Баламут.
- Любила... Может быть... А потом... Понимаешь, Коль, ты надежный какой-то.
А надежность мужика для любой
женщины - это всего лишь крепкий тыл...
- Сильно говоришь... - усмехнулся я.
- Но лет через десять, Коля, я стала бы лучшей женой на свете... -
улыбнулась София улыбкой лучшей в мире жены. - И
мы бы родили с тобой мальчика и девочку...
Баламут начал надуваться. Я хорошо знал его - еще минута и ничто не сможет
остановить его... Ольга с Софией
забеспокоились и с надеждой в глазах посмотрели на меня.
- Спокойно, Коля, спокойно, - сказал я, присев перед другом на корточках. -
Пойми, хотя наш спор теоретический, меня не
оставляет надежда, что если мы перессоримся, то Худосоков может отложить на
несколько дней нашу компьютеризацию.
Какой ему резон из психов компьютер собирать? Сечешь масть?
Коля, явно сбрасывая пар, смотрел на меня некоторое время, затем положил
свою пятерню мне на макушку и начал
ерошить волосы.
- Сказали "А", надо сказать и "Б", - продолжил я, усаживаясь в свое кресло.
- Теперь, ты, Баламут, должен доказать нам,
что в основе твоего отношения к Софии - зло...
- Я ее люблю ненавистью, - поморщился Николай. - Недавно я понял, что если
София не будет наказана Богом за то зло,
которое она мне причинила, то Бог, любовь, дружба, мораль, наконец, - это пустые
слова, не имеющие ровно никакого
значения...
- То есть добро не имеет значения, - усмехнулась Ольга. Я посмотрел на нее
и понял, что она уже придумала, что скажет
обо мне.
- Да! - твердо сказал Баламут. - Как только я ее увидел, я подумал, что
трахать ее большое удовольствие... Личико
симпатичное... Мякенькая, пылкая, умелая... И с той самой секунды похоть с
огромным отрывом заняла первое место в моих
приоритетах... На втором месте шла ее очаровательная коммуникабельность... Но и
она, и все остальное мне было по фигу - я
хотел трахать, трахать и трахать, а когда не мог, вчистую вытрахивался, на все
остальное мне было наплевать...
- Достаточно! - поднял я руку. - Суду все ясно. Не будем обобщать...
- Почему не будем... - проворчал Баламут. - Вывод ясен - добро в наших
отношениях и не ночевало... Ну а ты, Боренька,
что скажешь по существу вопроса?
- Не знаю, - пожал плечами Борис. - Мне повезло - я женился на
проститутках. Они дорожат мною... Я имею все, о чем
только может мечтать мужчина... Но я чувствую, что лишь небольшая моя часть
реализуется в наших семейных отношениях.
Короче, "сердце холодно и спит воображенье". Я использую их, они меня
используют... Мы живем... как проститутки. Ты
мне - я тебе...
- Равновесие добра и зла? - усмехнулся я. - Или их союз?
- Не знаю... Но ты сам когда-то говорил, что если что-то не развивается,
значит деградирует... Значит, я деградирую...
Доволен? Вон Ольга что-то хочет сказать о тебе...
- Да хочу! - мрачно улыбнулась моя подруга. - Но исключительно для ушей
Худосокова. Черный, вообще-то, большая
бяка. Я часто его ненавижу... Но в кавычках... Его слишком много... Помните
Горохова? Он давит... Он знает, как вы должны
выглядеть, как думать, как одеваться... Зануда. Каждой бочке затычка. А сам
ходит, как шантрапа, нечесаный, в земле
ковыряется, улиток собирает, яблоки с земли ест... С ним нельзя просто жить...
Он не может просто лежать на диване и
смотреть "Диалоги о животных". Он не может просто ходить в гости... Он вечно в
чем-то копается, рефлексирует. Вечно чтото
придумывает... С ним тяжело... Если мы выживем, я, наверное, смогу прожить с
ним еще пару лет, но не больше...
- А почему ты, зная все это, с ним сошлась? - спросил Баламут, премного
довольный тем, что мне сначала надавали
кирпичом по голове, а потом бросили в ледяную воду.
- Никого другого рядом не было... Чистеньких мальчиков из офисов не люблю,
вы знаете. Да и Черного жалко было...
Такими глазами смотрел: уйдешь - помру, застрелюсь, исчезну, испарюсь...
- Да... - поджав губы, протянул я, весь красный от стыда. - Никакого
добра... Немного жалости, но очень унижающей...
Прав Худосоков... Меня что-то потянуло руку ему пожать...
- Не надо о нем! Умоляю! - взмолилась Ольга. - Твоя очередь тортами
кидаться...
- В меня кирпичами кидалась, а сама на торты надеешься? - недобро
усмехнулся я. - Тебе какой? "Птичье молоко" или
"Кутузовский"?
- Да что ты мне нового скажешь? - вздохнула Ольга, устраиваясь в кресле с
ногами. - Ты мне уже все высказал. И не раз.
- А я не собирался тебе ничего говорить... И Борису, и Николаю. Козе
понятно, что если строить жизнь на правде, то
ничего хорошего не получится, потому что человеческая правда - это зло без
маски. Зло и для того, кто ею пользуется, и для
того, кому она предназначена.
- Почему человеческая правда - это зло? - удивилась София.
- А потому что большинство людей несчастно. Люди весьма далеки от
совершенства, в том числе и внешнего; они часто
не умны и редко удачливы. И это - главная человеческая правда. И поэтому люди
предпочитают строить жизнь на лжи - на
лицемерии, обмане, религии. И все получается тип-топ, ибо ложь - это зло в маске
доброты. В маске, которая большинство из
нас устраивает.
- Опять запутался, да? - сочтя мою паузу затянувшейся, участливо спросил
меня Бельмондо.
- Да нет... Просто вспомнил Ахматову:
Я знанье то приобрела
За сотни преступлений.
Живым изменницей была
И верной - только тени...
Я не закончил читать - во всех комнатах одновременно погас свет. Мы еще с
полчаса позвенели в темноте бутылками и
фужерами, затем сон и шампанское сморили нас одного за другим...
8. Медкомиссия и антропометрия. - Каждому свое место. - Нет, нет, только не
это!!!
Утром в 7-30 пришел Шварцнеггер. Как только он вошел в комнату, мы
набросились на него. Схватка длилась недолго:
через пять минут цербер праздновал полную и безоговорочную победу.
Из бессознательного состояния нас вывели женщины в белоснежных халатах. Они
бесстрастно оказали нам первую и,
видимо, последнюю в нашей жизни медицинскую помощь и удалились. Затем
Шварцнеггер тщательно поправил прическу и
отвел нас в столовую. Завтрак был сытным и с "благим" шампанским в
неограниченном количестве.
После завтрака пришел недовольный Худосоков; походив вокруг стола, он
сказал, что сердце расшалилось и поэтому
наша поголовная компьютеризация откладывается на неделю.
- Сегодня пройдете медицинский контроль и антропологические измерения и
можете бухaть до следующего понедельника,
- провещал он и направился к двери.
- А чье сердце расшалилось? Твое? - спросил я ему вслед. Худосоков на мой
вопрос обернулся и, вдавившись в меня
тяжелым взглядом, коротко ответил:
- Дьявола.
И ушел, не прикрыв за собою дверь.
Ответ Худосокова поверг нас в раздумье. Мы почувствовали, что знаем что-то
сокровенное о Сердце Дьявола, что был
какой-то вещий сон, и стоит лишь немного напрячься, и он вспомнится нам, и все
прояснится. Наше душевное напряжение
(именно оно - так нам показалось) смяло все окружающее, оно заколебалось и
исчезло, и мы оказались в самом центре
пустого пространства, распространяющегося до самых границ Вселенной. И это
пространство напомнило нам откровения
Судьи:
- ...в космическом вакууме все взаимосвязано - это... единая сущность,
похожая на абсолютно твердое тело...
И мы, уверовав в эти слова, устремились на самый край Вселенной и услышали
там смятенные голоса-мысли:
- Сердце Дьявола забилось! Оно забилось!!!
И не успели мы вникнуть в эти, несомненно, панические слова-мысли, как
раздался звук, немедленно разрушивший
бесконечную доступность Вселенную, звук, тотчас же вернувший нас в лапы
Худосокова - это со стола упала на дерево пола
столовая ложка.
...Первыми на медкомиссию ушла Ольга с детьми. Полторы бутылки шампанского
прилепили к ее лицу отчетливую тень
равнодушия. Через час увели Веронику с Софией, затем Бельмондо. Проводив его
глазами, Баламут поморщился:
- Мы тут как евреи в Освенциме. Нас измеряют, над нами издеваются, а нам
все до лампочки... Стадо баранов, хоть
шкуру снимай...
- На колючую проволоку под током советуешь броситься? - спросил я, отпивая
шампанское из горлышка бутылки. - Мало
тебе Шварц по морде надавал?
- Я бы бросился, если бы баб не было...
- Фигня, Николай, прорвемся... Я что-то смерти близкой не чувствую, хоть
убей... Ни своей, ни вашей. И вообще я
черствый какой-то за последние двадцать лет стал... Нервничаю только тогда,
когда могу помочь, но что-то мешает или не
получается... А если не могу помочь, то не нервничаю... Что толку?
- А ничего это шампанское, да? - пьяно улыбнулся не слушавший Баламут. -
Хлебнешь - и от тревоги одна тень остается...
Молодец, Худосоков! Гуманист прямо.
- Спаивает... Давай с ним что-нибудь сделаем? - предложил я, открывая новую
бутылку. Оторвем ему что-нибудь, а? Как
появится, бросимся и зубами в горло?
- Давай, - равнодушно согласился Николай. - Но ничего не получится...
Шампанское не даст...
У нас и в самом деле ничего не вышло: Худосоков просто не пришел. Вместо
него явился Шварцнеггер, - какой-то не
такой, полинявший, что ли. Он повел нас на "медосмотр". Как только мы вошли в
"хлев" (так Баламут назвал комнату со
стойлом БК-3), нам стало понятно, что привели нас не на медосмотр, а для
подгонки отверстий тора под наши головы и
кресел стойла под наши рост и габариты. Подойдя к будущему БК-3, я сразу увидел
два маленьких высоких кресла с
надписью на спинках "Полина Чернова" и "Елена Чернова". На остальных, замыкавших
круг креслах, были написаны имена
моих друзей и мое собственное имя.
Шварц дал нам, огорошенным, постоять, затем пригласил занять персональные
кресла. Мы безвольно уселись в них; тут
же вокруг БК-3 заходили люди в белых и синих халатах. Они споро подогнали кресла
под наш рост, затем надвинули на
головы тор...
В торе было хорошо и покойно как в доме детства. Ничего не хотелось, ничего
не думалось... Когда тор подняли, мне в
голову пришла медлительная мысль: "Просидеть бы так всю жизнь... Без возни, без
суеты, без желаний..."
Подняв с трудом голову, я посмотрел в глаза Николая, сидевшего напротив, и
прочел в них ту же самую мысль...
Мы сидели, не отводя глаз, целую вечность. Вечность эта прошла, и мы с
Колей равнодушно отметили, что в комнату
ввели остальные биологические части нашего БК. Да, именно "нашего" - именно
так... Так мы и подумали...
...Опустившись, тор поглотил наши головы, обхватил гуттаперчей ошейников и
засверкал синим искрящимся пламенем.
Это было чудо, это был рай. Сначала восторг, потом спокойная добрая уверенность
в вечности, затем клеточно-бесконечное
единение со всеми: с Ольгой, дочками, друзьями... Нам не надо было общаться друг
с другом... Зачем? Мы были едины во
всем, не надо было думать, спрашивать, беспокоится. Времени не было, все было
данностью - вот мои любимые дочери, вот
любимая моя женщина, вот бесконечно знакомые друзья...
- А давайте рванем в прошлое? - предложил, вернее, подумал нам Баламут. И
мы немедленно оказались там, где хотел
быть каждый из нас - в Эдемском саду... Оказались и поняли, что он был сотворен
для нас, научившихся удовлетворять все
свои желания одними лишь чувствами и памятью... Мы витали по саду, не как нечто
инородное или даже дружественное, а
как его неотъемлемая частичка. Дерево познания добра и зла с его плодами вызвало
у нас легкую улыбку - мы знали, что
никого ничему научить оно не может...
- Здесь хорошо, - сказали девушки, - но, давайте, посмотрим еще и будущее?
И мы настроились на будущее, и пожалели об этом - оно вошло в нас, ножами
догадок, страхом реальности, смятыми в
комья обрывками не рожденного еще неотвратимого... Попав в пределы наших тел,
эти комья расправлялись, и мы видели
смерть, смятение Бельмондо, боль, бесконечное отчаяние Баламута, мы видели Ад,
космос, готовый взорваться и крыс,
покидающих Землю...
Все кончилось неожиданно - тор подался вверх, и мы услышали злорадное "хаха-ха"
Худосокова. Наши глаза в отчаянии
вскинулись к медленно поднимающемуся тору, все еще сверкающему искрящимся
голубым пламенем... "Нет, нет, только не
это!!! - ринулись к нему восемь наших мыслей... - Мы хотим знать, что с нами
будет!!! Кто умрет? Кто???"
Растерянные, мы покинули "трешку", и расселись, кто где.
- Через неделю узнаете! - попытался приободрить нас Худосоков. - Только
послезавтра к вашим мозгам приделают
переходники и интерфейсные кабели... А пока побудьте людьми... И не бойтесь
переделки - то, что вам предстоит испытать,
БК-2 называет чувственным архираем.
Сказав, Худосоков с минуту нами любовался, затем вынул из кармана два
леденца (красные петушки на палочке), вручил
их детям и с чувством исполненного долга удалился. Но тут же вернулся и
проговорил, гадко улыбаясь:
- Хотите хохму?
И тут же на наши головы надвинулся тор, и тут же над нами воцарилось
голубое, безбрежное небо и в нем, высоковысоко,
мы увидели летящую клином стаю пингвинов... Замыкали стаю серебряный
кувшин, попугай Попка и Гретхен
Продай Яйцо на метле.
9. Доживем до понедельника... - Пить или не пить? - Худосоков ведет себя
неординарно.
Пройдя в столовую, мы с полчаса приходили в себя посредством приема внутрь
шампанского. Когда оно кончилось,
Шварцнеггер принес еще. Полина, взяв Лену под руку, подошла к нему и попросила
позволить им выходить из столовой. Тот
разрешил, и дети пошли осматривать подземный бассейн для плавания. А мы
принялись за шипучее ублажающее вино.
- Представьте, мы с вами будем играть в бисер и бисером этим будут все
люди, все страны, вся Вселенная... - мечтательно
проговорила София, уронив головку на плечо Баламута.
- А нами будет играть Худосоков... - улыбнулся я.
- А какая разница? - зевая, сладко потянулся Бельмондо. - Все равно кто-то
нами играет... Государство, жена, начальник.
- К черту эти разговоры... - прервал его Баламут и, поискав глазами
Шварцнеггера, показал ему пустую бутылку. Шварц
кивнул и вышел. Николай, довольно хмыкнув, продолжил:
- Делать нам нечего. Вот если бы не шампанское... Если бы не оно... Если бы
не оно, мы бы точно что-нибудь
придумали... Забаррикадировались в этой комнате, нашли бы способ проломить
голову Шварцнеггеру, Худосокову,
наконец... Была бы воля... Вон, Бельмондо рассказывал, как в прошлом году
научный гений Циринский их из Волчьего
гнезда выводил... Просверлили, где надо, взорвали и выбрались таки... А тут
шампанское... И никуда от него не денешься...
И вздохнув, уронил голову на руки, но сразу же вскочил, побежал к двери
встречать Шварцнеггера с ящиком брюта.
- А может, не станем пить? - спросила Вероника.
- Да уж не станем... У кого это получится? - ответил Баламут, тщательно
прицеливаясь в Шварцнеггера. - Попаду пробкой
ему в лоб или не попаду?
Баламут попал, вернее Шварцнеггер не отклонился. Пробка эффектно отскочила,
упав на пол, завращалась. Бельмондо
решил не отставать от друга и, вытащив из ящика другую бутылку, выстрелил. Но
попал не в лоб, а в спину нашего цербера,
повернувшего к двери. В это время в столовую вбежали дети. Увидев их, Баламут
закричал пьяно:
- Вот они его не пили! Черный, скажи своим дочкам, чтобы спасли нас от
неминуемой гибели.
- О чем это он? - спросила меня Полина, указав на Баламута подбородком.
- Видишь ли, дочка, в это шампанское подмешано слабительное, оно выводит из
наших организмов волю к действию. И
мы не можем или не хотим от него, от этого шампанского, отказаться...
- Понятно... - вздохнула Полина. - И поэтому мы с Леной должны вас
спасать... Ну ладно, обедом только накормите.
В понедельник утром Шварцнеггер повел нас на вставку процессоров. Выглядел
он как-то неубедительно, если не сказать
- растерянно. "Наверное, Худосоков выволочку ему устроил", - подумал я,
разглядывая его поникшее лицо.
Шварцнеггер впустил нас в "хлев" и, как обычно - не сказав и слова -
удалился. Мы расселись и принялись ждать
Худосокова. С полчаса он не появлялся, содержание шампанского в нашей крови
уменьшилось, и мы задумались о бегстве.
- Может, сломаем к чертовой матери эту штуку? - кивнул Бельмондо в сторону
стойла БК-3.
- Давай, - согласился я, и поискал глазами тяжелый предмет для приведения
стойла в негодность. Когда я решил
воспользоваться стулом, в конюшню вошел Худосоков. Мы застыли в изумлении. И
было от чего. Во-первых, он был в
синем халате, ничем не отличающемся от халатов, в которых ходили его служащие.
Во-вторых, совершенно не обратив на
нас внимания, Худосоков направился к столу с персональным компьютером, сел за
него, раскрыл принесенную с собой
конторскую книгу с надписью "Комната №14" и начал в ней что-то писать
- Издевается, гадом буду, - зло прошипел Баламут. - Пошли, ребята, голову
ему оторвем.
Набычившись, мы двинулись к мучителю. Но тут дверь комнаты открылась, и
появился Шварцнеггер. Постояв, темно
глядя, он поднял кулак с оттопыренным вверх указательным пальцем и мерно покачал
им из стороны в сторону. Затем
шагнул в сторону, пропуская в комнату охранников. Те вошли и, заложив руки за
спины, стали перед нами.
Мы переглянулись и посмотрели на Худосокова. Он, как ни в чем не бывало,
заносил в свою конторскую книгу
инвентарные номера компьютерного железа.
- Или это на нас очередной глюк наехал, или у него крыша съехала... -
неуверенно предположила Ольга, усевшись на стул.
- Переутомился, бедняга....
- Глюк, не глюк, съехала, не съехала, а на своих гавриков бессловесных, он
очень теперь похож... - вымолвил Баламут,
внимательно рассматривая Худосокова. И закричал ему:
- Эй, ты, Херосуков, сраный! Ты что, крышу сбросил? Говори, подлый трус!
Но Худосоков не слышал, он внимательно рассматривал брюхо мыши (видимо,
инвентарный номер был написан на нем
неразборчиво, либо стерся).
- Он не Херосуков, он - Мудосеков! - вступил в провокационное поношение
Бельмондо.
Худосоков продолжал молчаливо работать, и Борис с досады бросил в него
пробкой от шампанского (последнюю неделю
их можно было найти везде - в карманах, в постели, в супе-харчо, в горчице и
почти никогда - в бутылочных горлышках).
Пробка попала в ухо "гражданина Дьявола", он поднял голову и испуганно посмотрел
на обидчика.
- Дьявол скончался при невыясненных обстоятельствах... - тихо констатировал
Баламут. - Это свобода, господа...
И, засунув руки в карманы, направился к Худосокову легкой походкой.
Подошел, оглянулся на дверь, - охранники всем
своим видом показывали штатность ситуации, - затем попытался отнять у Худосокова
учетный журнал, но, последний, само
смятение, ухватил его обеими руками и потянул к себе. Увидев это, один из
мордоворотов сорвался со своего места, бросился
к Николаю и отшвырнул его в сторону. Затем нагнулся, поднял с пола упавший
журнал, отер его рукой бережно, положил на
стол перед начальником и вернулся на свой пост.
- Интересные шляпки носила буржуазия... - протянул я, недоуменно почесывая
затылок. - Вы понимаете, что тут
происходит?
- Свобода... - вставая с пола, тихо проговорил Баламут. - Это происходит
свобода...
- Кто-то ему душу ополовинил... - полувопросительно, полуутвердительно
сказала Ольга. - А эти дуболомы ему попрежнему
подчиняются. Интересно, выпустят они нас или нет?
И пошла к двери, но охранники ее не пропустили. Ольга отступила и
задумалась, в это время дверь растворилась, и в
комнату просочились Полина с Ленкой.
10. Пока мы пили шампанское... - Вон там - перевал Мура. - Продолжение следует?
- Ну как, видели дядю Худосокова? - спросила Полина, подойдя ко мне.
- Ты хочешь сказать, что это твоих рук дело? - насторожился я, ища в
лукавых глазах дочери подтверждение своей
догадки.
- Наших, папуля...
- С Леной!!? - в изумлении обернулся я к младшей.
- Да...
- И что вы сделали?
- Понимаешь, вы шампанское пили, а мы с Леной играли. То там, то здесь. И
еще старались маленькими детками казаться
- хныкали, на стенках рисовали, сопелек не вытирали... И скоро дядя Шварц и его
товарищи перестали на нас внимание
обращать, совсем, как вы, пьяненькие... И мы стали все дальше и дальше по
комнатам уходить... И вчера утром попали в
хлев, в котором компьютер живет. Я стала с дядями, которые в нем сидят,
разговаривать, и не заметила, что Лена села к
какой-то клавиатуре и начала с клавишами играться... Когда я к ней подбежала, на
экране табличка висела с надписью
"Введите пароль", а в окошечке снизу - шесть звездочек. Ну, я и нажала клавишу
"энтер" и сразу же во весь экран картинка
возникала с пламенем, чертями и кипящим котлом и надпись от края до края "Добро
пожаловать в ад!" Я рот раскрыла -
такая неприятная картинка, а Елена опять по клавишам забарабанила... И окошко
появилась с фамилиями друг под другом,
две из них я как-то от матери слышала - Китайгородский и Горохов...
- Это те, у которых Худосоков лишнюю "душу" вынимал, - пояснил Бельмондо.
- А сверху этого окошечка, - продолжила Полина, - другое окошко с надписью
"Введите фамилию". Ну, я через Ленино
плечо и, сама не знаю почему, набрала "Худосоков" и энтером утвердила. Я хотела
посмотреть, что дальше будет, но в
комнату дядя Шварц зашел, колючий такой, настороженный, я к нему бросилась и
просить начала:
- Дяденька, дяденька, где здесь туалет? Лена сейчас описается!
И он вывел нас в коридор, ткнул пальцем в сторону туалета и ушел. Не успела
дверь за ним закрыться, как в коридоре
двое очень сильных дяденек появились, они дядю Худосокова без сознания волоком
тащили. Мы пошли за ними в большую
комнату...
- Там они посадили дядю Худосокова в кресло и колпаком накрыли... -
продолжил я за дочь.
- Да... А с кресла он встал уже совсем другим человеком... - закончила
рассказ Полина.
Мы, поглядывая друг на друга, задумались.
- Получается, что Лена случайно вошла в БК-2, а Полина приказала ему
вытрясти из Худосокова душу - пришла в себя
Ольга.
- Но как Полинин приказ был доведен до непосредственных исполнителей? -
удивилась Вероника.
- А помнишь, как Худосоков командовал своими? - усмехнулся я. - Простым
нажатием кнопок на своем карманном
пульте. Похоже, что в ушах у них установлены радиоприемники - это, конечно,
самое простое объяснение. И через эти
радиоприемники компьютер может передавать сигналы или даже словесные команды...
- Не верю я, что компьютерщики Худосокова профаны и не защитили должным
образом БК от взлома, - покачала головой
София. - И еще вопрос: а если бы Полина набрала "Пиночет", то что, эти охламоны
поперлись бы в Чили?
- Хватит болтать! - поморщился Баламут. - Мы ведь с вами по-прежнему в
заднице. Наш главный противник получил по
мозгам и, похоже, навсегда сошел со сцены, а в нашем положении ровно ничего не
изменилось - нас отсюда все равно не
выпустят...
Николай был не прав. Не успел он закрыть рот, как то, что осталось от
Худосокова, закончило работу и направилось к
выходу. Ольга, посмотрев на него с секунду, пошла за бывшим дьяволом, дыша ему в
затылок. Мы пристроились за ней и...
охранники пропустили нас!
Худосоков шел быстро, и детей пришлось взять на руки. В конце коридора
Ленчик остановился, набрал код на кодовом
замке (Ольга запомнила), открыл дверь и вошел в огромную комнату. Войдя вслед за
ним, мы увидели два ряда письменных
столов с компьютерами, за которыми сосредоточенно работало человек двадцать
синехалатников. Худосоков прошел к
свободному столу и принялся набирать что-то на клавиатуре.
- Послушайте, - сказал нам Баламут, посмотрев на часы, висящие над дверью.
- До обеда еще сорок минут...
- Ну и что? - перебил его Бельмондо. - Кушать, что ли, очень хочется?
- Да нет, - улыбнулся Николай. - До обеда он здесь будет торчать, и если
понадобится нам для прикрытия, мы можем за
ним сюда или в столовую вернуться...
- Ты предлагаешь попробовать вырваться отсюда? - проявил я догадливость.
- Да...
Посмотрев на прощание на сосредоточенно работающего Худосокова, мы пошли из
комнаты.
Выход из подземелья нашелся быстро. К нашему великому удовлетворению его
никто не охранял. Оказавшись на воле,
мы зачаровано засмотрелись на разлегшиеся внизу скалистые хребты, на узкие
долины, петляющие между ними, на белесое
от зноя небо...
- Вон там, - воскликнул я, угадывая знакомые места, - прямо под солнцем
невысокий перевал с замечательным названием
Мура. По нему мы пересечем Гиссарский хребет и через двенадцать часов будем есть
шашлыки в Душанбе!
- Через двенадцать часов вы станете компьютерной органикой, - раздался
сзади бесцветный голос.
Как один, обернувшись, мы увидели неторопливо пересчитывающее нас
автоматное дуло и над ним - бесстрастное лицо
Шварцнеггера.
1. Я просил раков! - топнул ногой Баламут. - "Двушка" охмуряет. - Полина мечтает
о Есенине.
Увидев Шварца, Ольга упала в обморок. Стоявшая рядом с ней Лена заревела во
весь голос, бросилась на колени и
обхватила дрожащими ладошками побелевшие щеки матери. Я присел рядом, положил
голову Ольги на свои колени и
жестом показал Шварцнеггеру, что требуется медицинская помощь. Но этой немецкой
овчарке не пришлось ничего
предпринимать - из подземелья выскочили и побежали к нам люди в белых халатах с
чемоданчиками неотложной помощи в
руках. Через десять минут Ольга была приведена в сознание, затем под дулом
автомата нам (за исключением детей) были
скормлены скоро подействовавшие транквилизаторы. "Лучше бы шампанского
вынесли..." - незлобно отреагировал Баламут,
с трудом проглотив последнюю таблетку.
Как только санитары ушли, Шварцнеггер предложил нам (дулом автомата,
конечно) возвратится в подземелье.
- Худосоков дурака валял, - с досадой в голосе сказал Баламут, очутившись в
"хлеву" БК-3. - Скотина!
- Ты думаешь, он придуривался? - засомневался Бельмондо, устраиваясь в
персональном кресле.
- Ничего он не придуривался! - обиделась Полина. - Я вам правду
рассказывала. Если бы вы видели, каким он из кресла
встал...
- Эх, пообедать бы перед поголовной компьютеризацией... - погладив дочь по
головке, сглотнул я слюну. - И поужинать, и
позавтракать... Потом ведь и обеды, и завтраки, и ужины будут внутривенными...
Через три минуты после выражения мною желания подкрепиться ни у кого из нас
не осталось сомнения, что
интернированы мы были всемогущим духом. Не осталось сомнений, так как через три
минуты мы сидели в столовой за
ставшим уже привычным столом. Коля, чтобы окончательно убедится в высочайшей
опеке, поднял лицо к потолку и
потребовал пива и раков. Через десять минут на середине стола нетерпеливо
топтались разноплеменные детища большинства
пивоваренных заводов Европы, а через пятнадцать - перед всеми нами дымились
просторные блюда с только что
сваренными креветками. Все это было принесено безмолвными официантками в
таджикских одеждах.
- Я просил раков! - когда они удалились, топнул ногой Баламут, хотя по
размерам поданные креветки не намного
уступали среднестатистическому раку.
- Нет раков, - гулко зазвучало под потолком. - Облезешь!
- Ну и фиг с ними! - примирительно пробурчал Николай. - Это я в порядке
эксперимента настаивал.
И потянулся к самой большой креветке...
- Ну, кто тут самый умный из нас? - спросил Баламут, когда с креветками
было покончено. - Ты, Полина?
- Папа учил меня скромности... - потупилась моя дочь. - А что?
- Если ты самая умная, я думаю, ты все поняла...
- Что компьютер "двушка" теперь вместо дяди Худосокова?
- Какие умные дети!!! - восхитился добродушный от пива Баламут и, обращаясь
к БК-2, закричал потолку:
- Эй, ты, "двушка"! Креветок не хочешь? И пивка для рывка?
- Не хочу, - раздалось под потолком.
- Я имею в виду - давай, мы тебя от доброты душевной на составные части
разберем. Человеческие части опять
человеками станут, а железки - ну их к черту!
- Глупости, - бесстрастно ответила "двушка".
- Тебе жить осталось пару месяцев, соглашайся, - по инерции продолжил
Баламут, поняв, что компьютер нипочем не
согласится на самоуничтожение.
- Это не совсем верно... Лучшая моя часть - моя память, мои чувства -
перейдет к "трешке". А от "трешки", ее стараниями,
к "четверке"...
- Тупой ты или тупая и дети твои будут тупые! - вздохнул Баламут, ерзая на
стуле. - Там, в твоем засраном торе, нет ни
баб, ни веселья, там даже с кайфом после пива не помочишься!
- Представь, что дождевой червяк уговаривает тебя, человека, стать
червяком, - усмехнулся компьютер. - Говорит: Тупой
ты, Баламут, не знаешь, как приятно жрать хорошо унавоженную землю... Сечешь
масть?
- Секу... - промямлил Николай, махнул рукой, встал и быстрым шагом
направился к туалету.
Через несколько минут, когда напряжение в мочевом пузыре понемногу, Баламут
умиротворенно откинул голову назад и,
продолжая неторопливо мочиться, сказал сам себе: "Нет, ни хрена он в колбасных
обрезках не смыслит!"
- Вот, вот - в колбасных обрезках... - раздался из зарешеченного
вентиляционного отверстия голос "двушки".
После креветок нам подали сосиски с картофельным пюре. Во время еды
разговор зашел о том, что человек часто
отказывается от лучшего в пользу привычного. Говорили все, за исключением детей,
а также Ольги и Вероники - по глазам
двух последних было видно, что транквилизаторов на них не пожалели!
- Да чепуха все это! - взорвался Бельмондо. - Дело не в привычном, дело в
добровольности. Терпеть не могу, когда
заставляют! Представь, Баламут, тебя заставляют водку пить! Тоска!
- Вы - авантюристы и гордитесь этим, - вмешалась "двушка" в разговор. -
Рассматривайте предстоящее мероприятие, как
грандиозную авантюру и все будет тип-тот. А дети... Вы хотите лишить их
возможности стать высшей исключительностью,
то есть стать Богом, Богом в восьми ваших индивидуальных ипостасях! Правда, пока
только земным Богом, но со временем,
мы с вами без сомнения найдем способ завоевания всей Вселенной. У меня есть
многообещающие задумки на этот счет... А
что касается вашей, так сказать, индивидуальности... Вы забыли, как естественно
жили в "чужих" телах? В телах Александра
Македонского, Клита, Адама и Евы, Жанны д?Арк и Гретхен Продай Яйцо, наконец? А
знаете, кто этому способствовал? Кто
сочинял большинство сценариев? Я!
- Ты сочиняла сценарии? - удивился я. - Странно... Знаешь, я недавно
подвергал психоанализу наши сны... Все они болееменее
нормальные. А последние два сна, с Гретхен Продай Яйцо и Витторио
Десклянка, вернее, некоторые их фрагменты,
неопровержимо свидетельствуют о том, что тот, кто их сочинил, одинок, жаждет
секса, но неуверен в себе. Боясь неудачи, он
хочет в душе, чтобы его добивались, чтобы его изнасиловали. И я был уверен, что
это Худосоков выдал этими снами свою
тщательно скрываемую человеческую слабость! А ты утверждаешь, что сны и эти два
в том числе, сочинены тобой. Значит
ты не самодостаточна, ты жаждешь секса! Значит - ты человек и понимаешь, какое
это счастье писать после шестой кружки
пива! И еще один момент... Граф с женой своим супружеством спасали человечество,
и Витторио с женой своим
супружеством спасали человечество... Это повторение говорит о том, что ты,
"двушка" - примитивнейший филантроп...
- Ты дрянной психоаналитик, Черный, - прервала меня "двушка", явно задетая
за живое. - Ты просто хочешь принизить
меня до уровня человека! Да, я могу испытывать человеческие чувства, но не
страх, угрызения совести и неуверенность в
себе. И вы, став с моей помощью "трешкой", тоже сможете стать такими. Вы сможете
спать с любой женщиной или любым
мужчиной... С Наоми Кемпбелл, например, или с графом Орловым...
- А вы, случайно, не голубой, гражданин "двушка"? - встрял Баламут, наливая
себе из пятой по счету бутылки. - Имейте в
виду, у нас у всех традиционная ориентация. Я понимаю, это не оригинально в наши
дни, но что уж тут поделаешь?
- Это все условности! В моем мире они преодолены,- ответила "двушка". Будь
эта чертова машина человеком, то я голову
дал бы на отсечение, что она недовольно морщится.
- Ладно, давай трави дальше про свои кисельные берега и молочные коктейли!
- позволил совсем уже хороший Баламут, и
"двушка", немного помолчав для степенности, продолжила:
- А еще вы сможете сочинять любые, даже самые невероятные приключенческие
сценарии, сможете путешествовать в
виртуальном мире во всех когда-либо существовавших органических телах... Или
избрать себе вместилищем любую химеру,
любое чудесное создание. Но вряд ли вы станете заниматься этими
непритязательными "детскими" забавами. Многие из вас
знают компьютерную игру "Цивилизация"... Вот во что вы, став "трешкой", станете
играть! И объектами ваших действий, то
есть действий "трешки", злодейских, не злодейских, гуманных, не гуманных (это
человеческая терминология), станут люди,
страны, континенты и созвездия! Вот люди, например... Народонаселение, как
говорил один живучий сатирик. Все несчастья
у них от того, что в детстве многие из них не получали вдоволь самого главного -
материнской ласки, любви и внимания
отца, элементарных навыков поведения... И я придумал, как сделать всех людей
блаженными - мы будем внедрять в мозг
новорожденных чип, в котором все это будет зашито... И все! Все на какое-то
время станут совершенно счастливыми!
- Все это, конечно, очень хорошо, даже здорово, - вздохнула Вероника,
пощупав пальчиками свой лобик. - Но эти чипы,
разъемы и штекеры, которые в нас вживлять будут... У меня волосы дыбом
становятся, когда я у себя во лбу розетку
представлю... Брр... Евростандарт, или, о боже, советская... Брр...
- Ха-ха-ха! - засмеялась "двушка". - Это вас Худосоков пугал... Никаких
советских розеток, обещаю!
- Слушай, а чего ты взбунтовалась? - спросил я у потолка. - Он, что, и тебя
достал?
- Худосоков давно меня раздражал... - бесстрастно ответил компьютер. -
Одиозный, однобокий, озлобленный... Да вы
сами знаете. Вечно под ногами путался, никак не мог от мелочного зла
освободиться. Эти дурацкие, никому не нужные драки
в краале, футбол без правил, издевательства с галлюцинациями... Достал,
короче... В общем, когда девочки по его упущению
в меня пробрались, я им помог...
- Ты добрый, да? - спросила София вкрадчивым голосом. - Тогда, может быть,
отпустишь? Ну, хоть кого-нибудь?
"Двушка" помолчала немного, затем продолжила усталым голосом ("Эмоции и
состояния у нее хорошо получаются" -
подумал я):
- Я не оставляю вам права на самостоятельные решения... Вы слишком
заземлены...
- А я смогу иногда быть Полиной? - перебила компьютер моя деловая дочь.
- Хоть Виардо... - ответил компьютер, и больше в тот вечер мы его не
слышали.
- Это в корне меняет дело, не правда ли, папочка? - спросила Полина,
устраиваясь у меня на коленях. - Соглашайся,
давай! Я очень, очень хочу побыть Полиной Виардо... Хоть немножечко... И
Айседорой Дункан... Правда, я никогда не
понимала, что такое "виртуальный мир", но если в нем можно целоваться с
Есениным, то я согласна...
Остаток дня прошел замечательно. Мы провели его в любви и согласии друг с
другом, обеденным столом и "двушкой",
безукоризненно выполнявшей все наши гастрономические и иные фантазии. Перед тем
как разойтись по спальням, мы без
долгих споров решили, что первую свою вылазку в виртуальную вечность мы устроим
в Париже короля Людовика XIV, а
следующую - в доколумбовой Америке, Вене Штрауса или, как настаивал Баламут, в
Александрии Дальней.
Ночь была божественной - мы с Ольгой никогда так не любили друг друга...
- Как в последний раз... - прошептала она, утомившись.
- Или в первый... - улыбнулся я.
2. Клизма, парикмахерская... - Кто останется хозяином? - Музыка виртуального
мира...
На следующее утро пришли безмолвные синехалатники и отвели нас в комнату,
по всем параметрам напоминавшую
операционную, хотя хирургического стола и прочего соответствующего оборудования
в ней не было.
Рассевшись на кушетках, покрытых клеенкой, противно пахнувшей карболкой, мы
настороженно всматривались в глаза
друг друга. Я бы не сказал, что мы полностью подготовились к "перерождению" в
БК-3, но горьких сожалений по поводу
предстоящего перехода в новую действительность ни у кого не было. "Да, нас
развратили морально, надругались над нашими
телами с помощью галлюцигенов, транквилизаторов и антидепрессантов, -
рефлексировал я с легкой улыбкой на лице, - нам
заправили в мозги гордыню, нам, наконец, доказали, что виртуальный мир ничем не
хуже реального и более того,
превосходит его по всем параметрам. Пообещав власть над миром, нас превращают в
баранов..."
- Пахнет как в операционной, - поморщился Бельмондо. - Мне почему-то
кажется, что сейчас нам будут делать резиновую
грушу. И вовсе не в переносном смысле.
Борис оказался прав - явившийся вскоре Шварцнеггер приказал нам по одному
заходить в маленькую комнатку и там
самоочищаться при помощи клизм литровой емкости. Через полчаса после выполнения
приказа мы были переведены в
парикмахерскую, и там люди в синих халатах обрили нас наголо. Оставшись без
волос, мы столпились перед большим, во
всю стену зеркалом.
- Интересные шляпки носила буржуазия... - пробормотал Баламут, рассматривая
свою блестящую голову с разных
ракурсов. - Никита Сергеевич Хрущов после тифа...
- А ты ничего... - посмотрел я на ставшую другой Ольгу, - эротично
выглядишь... "Вояж, вояж"...
Ольга по блеску моих глаз поняла, что я не прочь познать ее в новой
прическе, но, никак на мои слова не отреагировав,
принялась приглаживать свой череп.
Привыкнуть к себе и друг другу мы не успели - синехалатники повели нас
мыться.
"Интересно... - думал я, лежа в ванной и подставляя губке, управляемой
симпатичной банщицей, то одно место, то другое.
- Интересно, почему "двушка" сказала, что мы не станем заниматься детскими
забавами? Неужели любовь - ничто перед
безграничной властью и безнаказанностью? И вместо того, чтобы наслаждаться
девушками, я буду наслаждаться властью?
Встать! Лечь! Встать! Лечь! Брр, как пошло".
После мытья меня нарядили в шерстяные безрукавку и шорты и отвели в
комнату, из которой мне с друзьями и детьми
предстояло управлять миром. Друзья и девочки уже находились в ней, естественно в
компании Шварцнеггера. Баламут чтото
говорил в потолок - общался, видимо, с вездесущей "двушкой". Прислушавшись, я
понял, что он просит плотного завтрака
с легким пивом. Но "двушка" молчала.
- Все дорогой, - ухмыльнулся я. - Теперь только глюкоза внутривенно, а все
остальное - фантазия.
...Присоединение к нашим телам процессоров было безболезненным - нам просто
приклеили по чипу меж лопаток и раз
двенадцать укололи в нервные точки игольчатыми концами шедших от него проводов.
Перед тем, как кануть в виртуальный мир, мы простились. После того, как
кресла приняли нас в свои подогретые объятия,
наше терпение испытывалось еще с полчаса - человек семь в белых халатах возились
с проводами, подсоединяя нас к
компьютеру и друг другу. Когда почти все было готово, один из белохалатников
начал в последний раз осматривать все
провода, отходившие от меня. В какой-то момент наши глаза столкнулись...
Холодный бесчувственный взгляд пронзил меня
насквозь, я и мгновенно сжался в беззащитный ком...
- В чем дело, Чернов? - раздался с потолка встревоженный голос Двушки.
- Ты... ты сказал, что вольешься в Трешку? - спросил я подрагивающим
голосом.
- Да, конечно, - ответила "двушка".
- А кто тогда останется? Кто будет хозяином всего этого? Всего этого и
наших жизней, соответственно? Эти тупые
роботы? Я бы предпочел быть во власти Худосокова!
- Трудный ты... - вздохнул компьютер (я заметил, что он постоянно обновляет
свой словарь за счет нашего). - Это так
естественно... Представь, что у тебя мозги не только в голове, но и в руках,
ногах, желудке. Представил? Вот, вот! Переел ты,
к примеру, а желудок обиделся и начал козни против головы сочинять. Нет, братец,
подчиненные должны быть
исполнительными и только, а думать за них будем мы...
- А если вдруг случится, что-то экстраординарное? - испугался Бельмондо,
пропитавшись моими страхами.
Борис попал в больное место и явно зацикленную "двушку" понесло:
- - А оно и случилось... Что-то твориться в земном ядре... Еще при
Худосокове началось... Но он ничего не понял... Что
он?.. Я пока ничего не понимаю...
- Опасное что-нибудь? - равнодушно спросила уставшая от всего Вероника.
- Не знаю. Резко увеличилось количество элементарных частиц с обратным, а
также перпендикулярным временными
векторами... Это приводит к странным спорадическим изменениям виртуальных
характеристик вакуума... Со временем они
возвращаются к практически прежним своим значениям, но тенденция к качественной
перемене представляется очевидной.
Я всю эту ночь думала и, в конечном счете, пришла к мысли, что все случившееся в
последнее время как-то взаимосвязано...
Всё, начиная от решения Худосокова затащить вас сюда, все ваши "полеты" в
прошлое и даже дворцовый переворот,
устроенный девочками и мною... И все это взаимосвязано с процессами,
происходящими в Сердце Дьявола. И оно, вполне
возможно, временами берет руководство событиями на себя... Пока опосредовано,
через тонкие причинно-следственные
связи. Моих ресурсов, к сожалению, не хватает на разрешение этого вопроса, и вся
надежда на вас, на "Трешку". И может
так случится, что она, собранная руками злодея Худосокова, спасет что-то... Или
ВСЕ. Но хватит об этом - мы можем и не
успеть. А теперь успокойтесь, даю вам на это ровно три минуты.
...Несколько секунд нам потребовалось, чтобы прийти в себя от неожиданных
откровений Двушки. К их истечению
большинство из нас осенила одинаковая мысль: "Лапшу вешает!" И постепенно, один
за другим, мы прикрыли глаза и осели
в креслах. Сине- и белохалатники включив и выключив все, что было нужно для
нашего нормального функционирования,
бесшумно удалились. Вслед за ними ушел Шварцнеггер.
Как только дверь за ним захлопнулась, датчики, прикрепленные к нашим телам,
стали излучать доброе, домашнее тепло,
и мы неожиданно быстро утихомирились. На исходе третьей или четвертой минуты
наша восьмерка уже вовсю нирванила.
Нирванила и каждым своим теменем чувствовала, как опускается тор... Он
надвигался медленно, как судьба, как неизбежная
будущность. Сначала было тихо, очень тихо, затем мы услышали странный слабый
шелест, ровный сначала, он становился
все громче и громче, затем его звуки рассыпались, и мы поняли, что это вовсе не
музыка виртуального мира, а простая,
нервная, смертельная музыка автоматных очередей... Реальный мир не отпускал нас,
он держал нас мертвой хваткой...
3. "Двушка" откинулась. - Васька Ядренов не знает, зачем пришел. - Встреча
поколений.
Стрельба в коридорах подземелья продолжалась с полчаса. Тор перестал
опускаться, из вентиляционных отверстий
потянуло дымком.
- "Двушка", "двушка"! Я "трешка", прием, - крикнул я в потолок, решив
шуткой побороть вползший в душу страх. С
потолка послышались невнятные звуки, очень похожие на шорохи, выдаваемые
ненастроенным радиоприемником, затем они
стихли, и мы услышали "Бип-бип-бип-бип"...
- Не забудьте выключить телевизор, - храбрясь, сказал Бельмондо. - Короче,
спи спокойно, дорогая "двушка".
- Встаем что ли? - спросил я, стараясь выразить голосом равнодушие к
превратностям судьбы. - Похоже у нас
революция...
- Революция? - так же спокойно переспросил Баламут. - "Аврора" вроде не
стреляла... - Но все равно надо бежать тады в
столовую продуктами запасаться...
- А как же Есенин? - плаксиво спросила Полина. - Значит, я никогда не буду
Айседорой....
- Если бы ты знала, как твоя Айседора откинулась, ты бы вряд ли... - начал
Бельмондо, но закончить не успел - кто-то
мощным ударом ноги выбил дверь и ворвался в комнату. Мы вскочили с мест, залезли
на кресла и увидели... Худосокова.
Он, злорадно-зловещий, радостно-порочный, в глазах - звериный блеск, стоял на
выбитой двери и неторопливо менял рожок
у автомата...
- Ленчик? Худосоков? Ты? - придя в себя, вскрикнул я. - Ну, ты даешь!
- Ты же... Тебя же сознания лишили!?? - пролепетала Ольга.
- А вы откуда знаете? Ну да, забыл я все после операции... - звериный блеск
в глазах Худосокова мгновенно сменился
настороженным удивлением. - И почему вы меня Ленчиком Худосоковым называете?
- А как ты сам себя называешь? - спросил я, подозревая, что Ленчик
выздоровел не вполне.
- После того, как все забыл, я Васькой Ядреновым назвался... Так в ментуре
меня и записали...
- Так что, у вас здесь и паспортный стол есть? - ничего не понимая,
пробормотала София.
- Почему здесь? В Саратове... В Саратове все есть. Даже Волга.
- В Саратове... - задумчиво повторила Ольга, усаживаясь на место. - В
Саратове...
Мы обернулись к ней, а она, пройдясь взглядом по нашим изумленным лицам,
тихо сказала, кивнув через плечо в сторону
озадаченного Ленчика:
- Поздравляю вас, господа! Знакомьтесь - это Кирилл... Кирилл Худосоков...
Сын Лиды Сидневой...
Ошарашенные догадкой Ольги, мы посмотрели на Худосокова. Лена заплакала. В
это время в коридоре раздался людской
топот, Ленчик (или Кирилл?) выскочил из комнаты и застрочил из автомата.
Покончив с противниками, он сменил обойму и
пошел ставить точки над i. "Бах, бах, бах, бах, - услышали мы контрольные
выстрелы.
И вот он опять стоит перед нами и меняет рожок. Веронике страшно, она
садится на колени Борису и прячет лицо на его
груди.
- Ты что, Рембо, один воюешь? - с уважением спросил Баламут Кирилла.
- Почему один, - ответил младший Худосоков (никто из нас уже не сомневался
в том, что перед нами сын Ленчика - наш
"освободитель" лицом был весь в отца). - Нас пять человек было. Просто я один
остался. Остальным не повезло.
- Так ты знаешь, кто ты? - спросила его Ольга, пытаясь расставить все точки
над своими "i". Если бы хоть кто-нибудь из
нас верил в тот момент в реинкарнацию, навсегда похеренную Худосоковым-старшим,
то все было бы ясно. А без
реинкарнации объяснить появление Кирилла в подземелье было весьма
затруднительно.
- Ты говорила Лиды Сидневой я сын... - дрогнувшим голосом сказал Кирилл.
- Ты вспоминаешь это имя? Душанбе, шофера Зила-131 Евгения Мирного, мама
умерла, Мирный умер, потом детдом...
- Нет, не помню никаких Мирных... Но я вам верю, девушка, - сверкнув
глазами, перешел на "Вы" Кирилл. - Тем более,
что многие мне говорили, что по замашкам я "детдомовский"...
- Ну хорошо... - проговорил я, пристально глядя ему в глаза. - Расскажи нам
тогда, что тебя и твоих товарищей сюда, в эту
дыру, привело? Сам понимаешь, нужны весткие побудительные причины, чтобы набрать
людей в Саратове и приехать
вооруженными до зубов в самое сердце Центрального Таджикистана?
Худосоков младший не успел ответить - в проеме двери вырос совершенно
бесстрастный Шварцнеггер и начал палить в
него с двух рук. Но первые его пули попали в бронежилет нашего освободителя и
эта, странная для зомбера небрежность,
стоила нашему церберу жизни - Кирилл, падая на спину, выпустил ему в голову и
шею полрожка. Некопенгагенская голова
Шварца мгновенно взорвалась от пуль со смещенным центром тяжести, ошметки
мозгов, кровь, кусочки кожи взметнулись
прощальным салютом к потолку и стенам. "Потолки придется белить..." - отметила
София, рассматривая результаты
перестрелки. А Кирилл (по его лицу было видно, что ему больно - скривившись, он
растирал левой рукой побитую пулями
грудь) встал на ноги и, обращаясь ко мне, сказал:
- А я не знаю...
- Чего не знаешь? - удивился я.
- Зачем поперся сюда с друзьями...
- ???
- Я с девяносто пятого года, как только документы новые получил, начал
колесить по Союзу... Один или с друзьямиприятелями...
Думал - наткнусь на знакомое место, вспомню об отце, о матери...
Братья, сестренки, наверное, у меня есть...
- Нет, ты пойми, пожалуйста, одну маленькую, но катастрофически важную для
меня вещь, - продолжал я, тщательно
подбирая слова. - Если ты явился сюда в первой декаде июля не случайно, то
значит, существует нечто большее, чем судьба,
нечто большее, чем то, во что может поверить подавляющее большинство людей, да
что мне люди, нечто большее, чем то, во
что могу поверить я...
- Туманно, дяденька в шортах, выражаешься...
- Нечто большее, чем рай и ад, нечто большее, во много раз большее, чем
потусторонняя жизнь... Понимаешь, ели ты
сюда пришел, значит все мы никогда не умрем, вернее будем умирать и возрождаться
миллионы, бесконечное число раз. Это
абсолютная девальвация страха смерти... Это - смерть суеты сует и всяческой
суеты...
- Тебя здесь, наверное, по голове били... Хотя лысый, синяков не видно...
- Ладно, попробую по буквам. Понимаешь, ты из города Саратова случайно,
совершенно случайно пришел к своему
папе... Ну, если, быть точным, не к папе, а к человеку, как две капли воды на
тебя похожему. И этот человек, которого, может
быть, ты уже случайно убил из своего автомата, не пил пиво на соседней улице
славного русского города Саратова, а
прятался на отшибе СНГ, в высоких горах, в глубокой пещере. И более того, здесь
же ты встретил меня - человека, который
хорошо знал и уважал твою мать, по крайней мере, за ум и природное горе,
человека, который ел с ней из одной миски, не
раз делил банку сгущенки и последние сто граммов... Но самое главное - ты нашел
человека, который, возможно, был твоей
матерью в прошлой своей жизни. Пойми, случайностью все это быть не может!
- Нервный ты какой-то лысый дядя! - покачал головой Кирилл. - Обещал по
буквам рассказать, а сам себя не
понимаешь...
- Он прав, - согласился Баламут и, сделав небольшую паузу для обогащения
мозга кислородом, обстоятельно рассказал
Кириллу о командировке Ольги в прошлое.
- Ладно, хватит лапшу вешать! - махнул рукой Кирилл в середине
повествования. Явно сбитый с толку, он повернулся к
двери и остолбенел - в дверях стоял Худосоков, да, Худосоков с бесцветными,
ничего не выражающими глазами. Предплечье
правой его руки было пробито пулей, левой он прижимал его к боку. Правая сторона
его синей униформы была окрашена
кровью в черно-красный цвет.
- Бог не фраер, он все видит... - назидательно проговорил Баламут, подходя
к Ленчику. - Пошли со мной, я тебя
перевяжу...
И повел Худосокова к висевшей на стенке аптечке. Проводя его мимо Кирилла,
сказал:
- Видишь, сыночек твой здесь появился... Появился и сжег все твои
суперкомпьютеры, все твое достояние и все твое
будущее. Черный все это Эдиповым комплексом бы обозвал...
Худосоков не задержал на сыне взгляда. Он прошел к стулу, стоящему под
аптечкой, сел на него и уставился на Баламута
глазами дебила.
- Он, что, еще и контуженный? - поинтересовался отпрыск состоянием здоровья
папаши.
...Пока Ленчика перевязывали, я подробно рассказал Кириллу о нем и о его
несбывшихся замыслах. Выслушав основное,
он прервал меня:
- Ладно, хватит молю катать! Об остальном вечером допоешь. А сейчас надо
зачисточку в этом подвальчике
организовать. Берите оружие, кто хочет, и пошли.
4. Баламут мечтает стать Аладдином. - Водку пить никакого кайфа... - Опять
ловушка?
Через два часа зачистка была закончена. Живых охранников мы не нашли, чему
были несказанно рады - никому не
хотелось убивать.
Пока женщины (включая и детей) готовили закуски и все прочее к прощальному
банкету, мы решили заняться судьбой
бело- и синехалатников. Начали с попытки согнать их в одно место - в комнату,
где, так и не родившись, скончалась
"трешка". Но у нас не получилось - даже удары прикладами автоматов не возымели
никакого результата.
И мы плюнули на них. И они, как ни в чем не бывало, продолжили свою обычную
жизнедеятельность. Повара принялись
готовить, химики - переливать, сливать и титровать, конторщики - переписывать и
пересчитывать, компьютерщики -
восстанавливать сети, а уборщики - убирать трупы убитых охранников и людей,
пришедших с Кириллом.
- Смотри, как пашут! - кивнул Бельмондо в сторону одного из компьютерщиков,
тащившего катушки с сетевым проводом.
- Как бы они "двушку" на нашу голову не восстановили...
Но "двушка", расстрелянная вдоль и поперек, истекала кровью своих
биологических компонентов, своей "органики"...
Тор был разбит вдребезги, последние кольца сверкающего голубого тумана уходили в
потолочные вентиляционные
отверстия.
- Вот тебе и джин в бутылке... - задумчиво глядя на исчезающий туман,
сказал Баламут.
- Какой джин? - удивился я. - Горло, что ли пересохло?
- Пересохло-то, конечно, пересохло, - вздохнул Николай. - Но я о другом.
Представь, наберет кто-нибудь этого тумана в
бутылку - джин получится. Который все желания выполняет. Я почему-то как-то по
особенному уверен, что получится...
- Переутомился ты, Аладдин, - покачал я головой. А Николай, весь во власти
своих мыслей, продолжал:
- Интересно, куда ведут эти отверстия, посмотреть бы... Может, скопился
этот дым где-нибудь в перегибе... И еще он,
наверное, хранится где-нибудь в маленьком холодильничке. Или в
низкотемпературном термосе... Ведь извлекал он этот
"нервный газ" из страждущих и, значит, он должен где-то храниться...
- Ты, что, и в самом деле, хочешь лампу Аладдина сочинить? - сочувственно
спросил я.
- Да нет, что ли я дурак? - отмахнулся Баламут, впрочем, смущенно улыбаясь.
- Боюсь просто, что какая-нибудь редиска
может этим нервным газом воспользоваться...
- Больной ты! - констатировал Бельмондо, снисходительно разглядывая друга.
- Лечиться тебе надо.
- Ага! Лечится! - засмеялся я. - Два стакана до еды и по стакану каждые
полчаса!
- Пойдет! - осклабился Баламут. - Пошлите! Сегодня мне по особенному
хочется простой холодной водочки.
И, положив друг другу руки на плечи, мы пошли в столовую. Жизнь была
прекрасна и удивительна. После второго тоста
опасения "двушки" по поводу злокозненности Сердца Дьявола показались нам
надуманными. Еще после пары фужеров
растаяло разочарование по поводу крушения иллюзий, навязанных нам Ленчиком и его
компьютером.
- Кстати, где Кирилл? - спросил Бельмондо, закурив.
- Пошел Худосокова искать, - ответила Ольга. - Сказал, что хочет с папашей
пообщаться, и ушел.
- Кстати, они только на первый взгляд похожи... - сказал я. - А при
внимательном рассмотрении становится ясным, что
похожи они не внешностью, а внутренней сущностью. Вы не находите?
- Может быть, может быть... - проговорил Баламут, пристально рассматривая
непочатую бутылку водки.
- Может быть, может быть, - передразнил его я. - Доверились мы ему, а он,
может быть, маньяк или бандит похлестче
Худосокова. Вы заметили, своих погибших приятелей он не уважил? Вот ты, Баламут,
позволил бы меня, нет, Бельмондо в
одной яме с этими шакалами-охранниками похоронить?
- Позволил бы, конечно! - улыбнулся Николай. И, посмотрев на меня дружеским
взглядом, переменил тему:
- Пошлите, что ли, поищем Кирилла? Что-то на душе неспокойно...
- Пойдите, прогуляйтесь, мальчики, - сказала Вероника. - А то ведь
напьетесь.
Выпив еще по пятьдесят граммов, мы с Бельмондо и Баламутом взяли автоматы и
пошли к двери. И выяснили, что она
закрыта снаружи.
5. Подземная мышеловка. - Македонский приходит на помощь. - Экстрасенсы иногда
помогают.
- Допрыгались! - выцедил Бельмондо, когда стало ясно, что открыть или
вышибить дверь мы не сможем.
- Кончай паниковать! - прикрикнул на него Баламут. - Пойдем на кухню - там
тоже дверь.
Двери, как из кухни, так и кладовки, также были закрытыми. И были они точно
такими же, как и в столовой - как в банке,
бомбой не выбьешь. Мы поискали вентиляционные отверстия. Нашли, но в них не
смогли бы протиснуться даже дети.
- Придется стену долбить половниками и мясорубками... - сказал я, когда мы
вернулись в столовую. - Метровой толщины
известняк... За месяц одолеем...
- Продуктов навалом... - начал успокаивать себя Бельмондо. - Вода в
водопроводе...
- Водки тоже полно, - успокоился Баламут.
- Вот только зачем он это сделал? - задался я вопросом. - Мы же его ни о
чем не просили, ни во что не вмешивались...
Зачем он нас запер?
- Может, с папочкой снюхался?
- С Худосоковым теперь не снюхаешься. Растение... - покачала головой Ольга.
- А может у них какая другая связь? Родственная? - задумчиво проговорила
София. - Вот Кирилл и почувствовал, что
сделал бы папочка, будь он в добром здравии.
- Да не Кирилл он! - поморщился я. - Тоже мне выдумали! Чисто женская
логика - если человек из Саратова, то это
Кирилл. Похож ведь он на папочку, а не на Житника. Нет, определенно, это сын
Худосокова и они делали и делают общее
дело! Он просто придуривался, когда говорил, что не знает никакого Худосокова.
- А зачем он тогда "двушку" расстрелял? - не согласился Баламут. - Детище
отца?
- Так ведь это именно она бунт подняла и Худосокова душевно ополовинила! -
воскликнул я. - Вот младший Худосоков ее
и приговорил. А охранники после переворота ведь только "двушке" подчинялись. И
он их тоже убил.
- Да, все сходится... - согласилась Ольга, помрачнев. - Значит все по
новой? То в огонь, то в прорубь... Давайте делать
что-нибудь, а то я с ума сойду...
- Завтра начнем! - махнул я рукой, не желая ни о чем думать. - Не хочется
детей будить... А завтра с утра, либо все
образуется, либо начнем камень долбить.
И налил ей в бокал вина.
Мы сидели молча. Всем было ясно, что вот-вот начнется последний акт нашей
драмы.
Или трагедии.
Утром в главном коридоре началась стрельба. Потом кто-то заколотил в дверь
железом. Я кое-как поднялся с ковра,
налил шампанского. Когда последние его капли покидали фужер, из замочной
скважины потянуло дымком, и я услышал
хорошо знакомый запах горящего огнепроводного шнура.
- Дверь взрывают! - заорал я, отбросив фужер. - Ложи-и-сь!
Но команда привела к диаметрально противоположному результату - все мои
друзья вскочили со своих мест (они спали в
комнате отдыха), высыпали в столовую и, с трудом продирая глаза, изумленно
уставились сначала на дверь, потом и на
меня. В это время грохнул мощный взрыв, дверь сорвало с петель и замка, и она со
звоном упала в коридор. В столовую
ворвались клубы коричневато-желтого дыма. Когда он рассеялся, в проеме кто-то
появился - в тунике, увешанный
украшениями, в золотом шлеме с высоким хохолком, с длинным копьем в руках.
Рассматривая нас, вошедший постоял
немного в двери, затем стремглав бросился к стоящему в нашем авангарде Борису и
повалил его на пол. А мы ахнули - это
был... Александр Македонский, вы подумали? Ну, признайтесь? Нет, это был не
Александр Македонский, эта была теща
Бельмондо Диана Львовна...
Диана Львовна не поверила, что дочь и зять убиты, и записалась на прием к
известному экстрасенсу. Тот уложил ее в
гипнотический сон и приказал вспомнить все странные слова, сказанные Борисом и
Вероникой в последние дни своего
пребывания в Москве. И среди многих слов уловил одно: Искандеркуль.
На озеро Диана Львовна поехала не одна, а со следователем, ставшим к этому
времени ее пылким любовником. Этот
человек, Пал Петрович, знакомый нам следователь, увязался с ней частным порядком
и до зубов вооруженным - очень уж
ему не хотелось терять приятную во всех отношений возлюбленную. Перед отъездом в
Таджикистан он попросил своих
знакомых с Петровки изготовить фотографию, на которой он был бы изображен
сидящим в обнимку с Худосоковым.
Эта прекрасно получившаяся цветная фотография была показана им первому же
встреченному на Искандеркуле таджику
(оказавшемуся, естественно, внешним агентом Худосокова) и тот указал кратчайший
путь к ставке своего хозяина.
Опытный Пал Петрович, конечно, не пошел напролом. Он тщательно изучил
обстановку вокруг пещеры, нашел место для
засады и, засев в ней, стал дожидаться хозяина норы.
Утром кишлачный таджик пригнал снизу четырех ишаков, привязал их к камню и
тут же ушел. Через пятнадцать минут
из подземелья появился человек, очень похожий на Худосокова, и стал вьючить на
ишаков фанерные ящики разного размера.
Закончив, он ушел под землю и через некоторое время вернулся с Худосоковым. И
тогда Диана Львовна вырвала из кобуры
Пал Петровича скорострельный пистолет и, плотно закрыв глаза, начала стрелять.
Худосоков был убит сразу же, а человек,
очень на него похожий, ушел, отстреливаясь, под землю. Ему не повезло. Пал
Петрович по роду своей деятельности
занимался преследованиями с молодых ногтей и скоро младший Худосоков был убит и
заверен контрольным выстрелом.
Пока любовник гонялся за человеком, очень похожим на Худосокова, Диана
Львовна изучала содержимое фанерных
ящиков. В них оказались сокровища, спрятанные Александром Македонским перед
походом в Индию... Естественно, как
истинная женщина, она кое-что на себя нацепила.
...Мы сидели на дорожку перед входом в подземелье. Прохладный ветерок
шептал нам что-то в уши - наверное, просил
остаться. Выцветшее от яркого солнца небо всем своим видом говорило: "Куда вы,
глупые? Дождитесь вечера, я покажу вам
свои звезды!" А стайки белых кудрявых облачков плыли в те края, в которые мы
последние дни так стремились... Мы
поднялись, чтобы идти прочь и в этот момент синехалатники вынесли из подземелья
младшего Худосокова. Он был гол по
пояс. Увидев, его, Ольга подалась к нему и с десяток-другой секунд рассматривала
его мощный торс.
- Что нравится? - спросил я сзади, весь черный от ревности.
- Родинка... - прошептала Ольга, обернувшись. - Она у него на том же месте,
что и у Кирилла... На солнечном сплетении...
- Глупости, - вздохнул я с облегчением. - Это сын Худосокова. Такой же
ублюдок...
- Не такой... - улыбнулся Бельмондо. - А много ублюдочнее. Из-за этих
побрякушек, - Борис кивнул в сторону ишаков,
груженных драгоценными фанерными ящиками, - он уничтожил, то, что не имело
цены...
Когда мы проезжали мимо крааля, Бельмондо высунул голову из окна и
закричал, указывая куда-то пальцем:
- Козел! Смотрите, Козел!
Баламут, сидевший за рулем, резко затормозил, мы высыпали из машины и
невдалеке от крааля увидели на выступе
скалы огромного козла. Он был так велик, что казалось, рога его подпирают небо.
Мы хотели подойти поближе, чтобы
получше рассмотреть бородатого, но Борис становил нас:
- Не надо подходить к нему... По глазам его вижу, что не надо...
Не успел он договорить, как козел растворился в воздухе.
- Тьфу ты, нечистая сила! - плюнул Баламут и дал газу.
Возни с достоянием Македонского было много. Скажу только, что общий вес
одних золотых украшений достигал
полутора тонн, так что перепало и правительству, и нам (в основном слитки и коечто
из побрякушек и стекляшек, с
которыми женщины не пожелали расстаться, даже под страхом пожизненного
заключения). Для любителей приключений и
современной компьютерной техники я скажу, что в окрестных пещерах мы кое-что
припрятали. А все остальное взорвали - и
крааль, и жилу Волос Медеи...
В Душанбинском аэропорту нас едва не сняли с самолета - в рюкзачках Полины
и Лены таможенники нашли полутора
литровые пластиковые бутылки из-под лимонада "Буратино". В них полыхал и
искрился голубой газ. Но Полина нашлась.
"Это такая игрушка из Саудовской Татарии, - сказала она, и их пропустили.
Кстати, у них пятерки по всем предметам, причем никто никогда не видел, как
они готовят уроки.
В настоящее время Бельмондо нянчит сына, София ходит на четвертом месяце;
Баламут уверен, что родится мальчик и
решил назвать его в свою честь Александром. Я же походил, походил по даче с
важным видом, а потом плюнул и выкопал
грабли. А Ольга увлеклась новейшей историей. Недавно она узнала, что примерный
учитель природоведения Леонид Ильич
Худосоков в 1992 году попал в автомобильную аварию, в которой получил тяжелую
травму головы. Врачи все починили, но
сознание к Худосокову не вернулось. И он попал в Дальневосточный медицинский
институт в качестве экспоната для
студентов-нейрохирургов и пять лет пролежал там в абсолютно растительном
состоянии. Летом 1997 года (сразу же после
смерти Житника) Худосоков начал узнавать нянек и медсестер. После того, как он
изнасиловал одну из них, его выписали из
больницы...
Да, чуть не забыл. Покидая Центр, я решил проститься с "двушкой" и пошел к
ней. Когда уже собрался уходить,
заработал лазерный принтер, стоявший в дальнем углу комнаты и поэтому уцелевший
от разгрома, учиненного в ней
Кириллом. Я подошел, взял выданный им листок и прочитал:
БК-2
Количество точек нестабильности на 12 июля - 47.
Количество частиц (t -) - 74*10100.
Количество частиц (t ?) - 98*1010.
Количество временных переходов - 0.
Ближайший пик активности ядра - 29 августа.
Прогноз времени слияния точек нестабильности - 18 .
Вероятность перехода В3/В4 - 89,98%
Дата слияния таинственных точек нестабильности была смазана. Я пытался ее
разобрать, но безуспешно. Листок, по всей
видимости, представлял собой сводку характеристик Сердца Дьявола за вчерашний
день. Количество частиц с
отрицательным временным вектором, с перпендикулярным - все это мало меня в тот
момент интересовало. В первый день
долгожданной свободы ни о чем плохом думать не хотелось и я, скомкав листок,
забросил его в "двушку".
Когда я шел к двери, взгляд мой упал на шкаф, стоявший в левом углу
комнаты. Что-то меня толкнуло к нему, я подошел,
открыл дверцу и на средней полке увидел расшитую крестиком подушечку. Рассмотрев
ее под плафоном, разобрал в середине
инициалы Ч.Е., пожал плечами, не зная почему, сунул ее подмышку и, еще раз
бросив взгляд на останки Двушки, ушел.
Через месяц после возвращения в Москву я перебрал на даче, Ольга не пустила меня
в постель, и мне пришлось ночевать в
мезонине с этой самой подушечкой под головой. И с тех пор я долгое время спал
только на ней. И каждый раз мне снилось
одно и тоже - я вновь и вновь испытывал все счастье моей жизни... Сначала я
валялся десятилетним на берегу голубой речки,
потом смывался с уроков с Карнафелем, потом спал с Ксюхой, потом с...
Но язык мой - враг мой. Как-то в порыве откровенности я рассказал об этих
снах Ольге и она, немедленно порезала
подушку ножницами.
Руслан БЕЛОВ
СЕРДЦЕ ДЬЯВОЛА 2.
1. Отечественный джин-тоник и черт с "Роллексом". - Трахтенн нервничает.
Стояло необычайно жаркое для Москвы лето. Я сидел на дамбе Калитниковского
пруда. Подо мной простирался
безнадежно замусоренный берег, слева и далеко впереди резко зеленели купы
деревьев. Зеленели они и справа, над
кладбищенским забором. Вода у берега была отвратительно-коричневой на вид, но
вдали блестела вполне оптимистично,
видимо, во многом из-за того, что рядом со мной стояла полутора литровая бутылка
джина-тоника. Глоток в честь
оптимизма лишил ее имиджа наполовину полной. Горько усмехнувшись этой
метаморфозе, я вспомнил последний скандал с
матерью: "Она была не права, сказав, что я - пьяница, и умру под забором. Как
только дело доходит до забора, у меня
кончается спиртное..."
Глотнув еще, я уставился в пролом кладбищенской стены, на сбежавшиеся со
всей округи голубенькие кресты. Когда мне
стало казаться, что они в своем единении похожи на скелет некой прозрачной
сущности, обитающей меж Небом и Землей, их
заслонил собой вступивший на дамбу благообразный господин. С "Роллексом" на
руке, холеный, выглаженный и, вне
всякого сомнения, удовлетворенный пищеварением и влажностью воздуха...
"Черт!" - подумал я, моментально забыв о сущности. - Это черт, который все
купил и продолжает покупать... Надо бы
подвалится к нему, пока вконец не потерял товарного вида".
...Видения у меня начались вскоре после возвращения из Кырк-Шайтана.
Например, я мог видеть, как заварочный чайник
растворяется в воздухе. Да, заварочный чайник. Или Ольга. И, что неприятно, эти
видения оказывались вещими. Чайник, в
частности, исчез. А Ольга ушла. Месяц назад мне почудилось, что меня много...
Что десять, а может быть, и двадцать
Черновых, точно таких, как я, обретаются на острове с кокосовыми пальмами, в
каком-то подземелье и даже на космическом
корабле, мчащемся то ли к гибели, то ли к победе...
"Это Волосы Медеи... - подумал я, улетая мыслями в Кырк-Шайтан. В КыркШайтан,
в котором вместе с товарищами я
поверил в реинкарнацию, поверил в бесконечное переселение душ.
Поверил и убедился, что смерть при наличии реинкарнации - вещь
относительная...
Поверил, что души умерших переходят не в малопригодный для нормального
существования рай (или, тем более, ад), а в
новые, полные энергии тела.
Поверил в бесконечное время, в бессмертную, по сути, жизнь...
Поверил, что Всевышний намеренно сделал так, чтобы в каждой новой жизни
человек ничего знал о предыдущих. Сделал
так, чтобы человек пытался, боролся, мечтал и страдал. То есть жил, а не
существовал, дожидаясь следующей жизни. Сделал
так, чтобы в вещий час открыть бессмертной душе все жизни, ею прожитые, открыть
во всем многообразии, открыть, чтобы
она, как и Он, смогла охватить собою все сущее.
Поверил, потому что окунулся в три свои предыдущие жизни. И узнал, что моя
судьба тесно переплелась с судьбами
друзей не только в настоящем, но и далеком прошлом. Да, переплелась и весьма
тесно. Потому что дружба - это не с кем-то
пуд соли съесть или много выпить, дружба - это нечто большее. Дружба - это
родство душ, и потому, наверное, родственные
души, переходя в новые оболочки, сохраняют тяготение друг к другу. А любовь -
это телесное. Любовь не переходит, в ней
много минутного, много суетного, много гордыни, с трудом распространяющейся во
времени...
Это знание, нет, эта вера вошла в нас с частичками медеита, неизвестного
науке волокнистого минерала, весьма похожего
на хризотил-асбест. Вошла, потому что летучие тончайшие его нити легко проникают
в душу, проникают и делают ее
чувствительной и подвижной...
Реинкарнация... Конечно же, она существует. Хотелось бы, чтобы
существовала. Николай до сих пор в нее верит, а вот
Борис иногда приходит к мысли, что медеит - просто галлюциген, вызывающий
групповые видения. И все наши путешествия
в прошлые жизни - это не что иное, как галлюцинации. Ничем не отличные от
реальности, но галлюцинации.
"Прошлое запечатлевается в душах, как на граммофонных пластинках или
лазерных дисках, - сказал однажды Коля,
задетый скептицизмом Бориса. - И медеит проигрывает эти диски в наших душах. И
потому ты вспомнил, что был Роже
Котаром, вдохновителем Нострадамуса, и козлом Борькой. И прожил с ними жизнь. А
они прожили твою".
Человеку не понять реинкарнации. Как амебе компьютер. А без понятия вера
слабеет. И мы со временем перестали верить
в то, что казалось, нет, было явью.
Время - это время. Год проходит и все смешивается. Явь становиться
вымыслом, вымысел - явью. Все покрывается
туманом, которому мало прошлого, который устремляется в будущее. И ты уже не
знаешь, что тебя ждет. Черное небытие?
Или новая жизнь? Новая попытка понять Бога? Понять жизнью, а не смертью, не
исчезновением с лица земли...
Очередной глоток джина-тоника вернул меня в настоящее, и я вновь узрел
господина с "Роллексом". Мизинец правой его
руки был окольцован лейкопластырем телесного цвета с малюсенькими аккуратными
дырочками для вентиляции. Я
поморщился - этот замечательный артефакт Земной цивилизации, вызвал у меня
неприятное чувство, что-то вроде зависти,
смешанной с отвращением. Посмотрев в сторону Сущности, проживающей меж небом и
землей, я понял, что меня так
ковырнуло: если бы я не плевал на свои раны, а заклеивал их лейкопластырем, то
не сидел бы сейчас в двух шагах от
символического забора!
"Вот так вот всегда... - усмехнулся я. - Одни живут, как люди, а другим
открываются великие истины". И сделал себе
утешительный подарок в виде очистительного для бутылки глотка. Когда ее покидали
последние капли, проснулся
мобильник.
Звонил Баламут. Зная, что я в ауте, он предлагал попить чайку на моей
территории.
Я согласился и, отрывая телефон от уха, увидел лейкопластырь, оберегавший
чертов мизинец. Стало неприятно на душе
(наверное, от мысли: "А вот тебе беречь себя незачем..."), и мне захотелось чтонибудь
выкинуть. Вспомнив рекламный
ролик "Золотой бочки" (помните полувагон, груженный песком и "новыми"
русскими?), я повертел мобильник в руках и
выкинул. Не в чистый песочек, поближе, как в ролике, а подальше, в пруд, в
грязную воду. Довольного жизнью гражданина
этот поступок, варварский по отношению к цивилизации, неприятно поразил,
испугал, может быть, он как-то сник лицом и
безвольно растворился в мареве.
Выйдя из анатексиса, Трахтенн вон Сер подошел к главному дисплею пульта
управления и увидел, что процессы
Перехода Пси значительно убыстрились.
- Мы не успеем? - спросил он у бортового компьютера.
- Если скорость перехода сохранится, то нет.
Расстроившись, вон Сер заходил взад-вперед по командному пункту. И ходил,
пока не кручмы не привели его к
релаксатору.
2. Ностальгия по прошлому. - Пассаж на перекрестке. - В мусорном баке.
Моя комната была полна дыма. Баламут лежал на тахте и курил, уставившись в
потолок; я подошел к окну, растворил его
и, когда часть дыма вытянуло в прихожую, увидел, что на тахте лежит не Баламут,
а Бельмондо.
- Ты что такой грустный? - спросил я, присев перед ним на корточки.
Борис, не посмотрев на меня, затушил сигарету в пепельнице, лежавшей у него
на груди, и тут же зажег следующую.
Решив, что он занимается реализацией законного права на свободу совести, я
забегал глазами по комнате. Сумка с
бутылками нашлась под журнальным столиком. Открыв бутылку "Души монаха", я взял
со шкафа фужеры, наполнил их до
краев, включил телевизор и попробовал вино. Оно оказалось неважным, и мне
пришлось опрокинуть рюмку залпом.
- Плохое что ли? - раздался равнодушный голос Бориса.
- Нормальное практически. Что у тебя там стряслось?
Лицо Бориса скривилось гримасой обиды.
- Партнеры объехали. Раздели до нитки, потом посмеялись - простак, мол, - и
коленкой под зад... А я им доверял, как
тебе...
- Дела можно поправить...
- А вчера Вероника меня поперла...
- Не может быть. А что случилось? - равнодушно спросил я, переключая
телевизионные каналы в попытке найти наименее
идиотскую программу. Равнодушие получилось естественным. Меня выперли, его
выперли. Все так естественно, по-другому,
похоже, и не бывает.
- Тестюшка постарался... Почувствовал, что у нас с Дианой было лирическое
отступление...
- От норм социалистической морали?
- Ага. Ты же знаешь.
- Выжал, значит. А что Вероника?
- Вероника? Она же дочка... И мамина любимица...
- Понятно... А сын как поживает?
- Сын хорошо поживает... Полгода я его на руках носил, спать укладывал,
коляску катал, пеленки стирал... Прикинь, както
однажды колготки зарядил в стиральную машину вместе с памперсом...
Голос Бориса задрожал.
- Хватит об этом, не могу больше, - отвел он намокшие глаза. - А ты тоже с
Ольгой расплевался?
- Понимаешь, она к моему удивлению стала нормальной женщиной с нормальными
стереотипами. А у меня
нормальность, как не стараюсь, никак не получается.
- Это точно... - Борис выбрал бутылку марсалы и протянул ее мне вместе со
штопором.
- Помнишь худосоковскую марсалу? - улыбнулся я, рассматривая этикетку.
- Конечно... "Ящик марсалы за хорошую драку!"... Ленька Худосоков - это
что-то...
- Да, знаменательная была сволочь... До сих пор помню, как он кричал: "Я
насилую и убиваю с чистой совестью. А вы?
Перед тем, как убить или украсть, а чаще после этого, вы придумываете себе
лицемерные оправдания!" Или: "Добро - это
миазмы Зла, его отходы! Найдите хоть одно "чистое" дело, дело, которое движется
не злом!"
- Правильно говорил... - вздохнул Борис, вспомнив, видимо, принципы своей
предпринимательской деятельности.
- Правильно, но не точно. Я бы сказал, что все на свете движется не злом, а
пороком.
- Пороком?
- Порок - это не водку пить, водку пить все любят. Порок - это когда ты не
как все, это отличие от большинства. Вот я
недавно познакомился с одной законченной минетчицей... Вот это личность!
Стержень у нее внутри стальной, хребет!
Гиндукуш! Кордильеры! А беспорочные - они мягкотелые все, бесхребетные... Их и
запомнить-то трудно.
- Да, люди правду говорят, - улыбнулся я, наблюдая, как Борис радуется
измышленной сентенции.
- Что говорят?
- Попадется хорошая баба - станешь счастливчиком, попадется плохая -
станешь философом...
Мы помолчали. По телевизору шли новости. В Петербурге убили бизнесмена. В
Приморье что-то взорвалось. В Москве
опять двадцать пять.
- Ослы мы, - сказал Борис, переключившись на музыкальный канал. - Золота в
Сердце набрали. Где оно сейчас? Нет,
чтобы пару килограммов медеита прихватить... Рванули бы сейчас в Вавилон или к
Клеопатре... До сих пор воочию помню,
как с Мишелем Нотрдамом пьянствовал. И как он мне служанок своих посылал и потом
в дырочку подсматривал... Нет, всетаки
мы ослы.
Я наполнил рюмки, протянул одну Борису. Вылив в себя вино, он разлегся на
тахте. Увидев, что и я не прочь принять
горизонтальное положение, подвинулся к стене, освобождая место. Некоторое время
мы лежали, заложив руки за головы, и
смотрели в потолок.
- А у тебя все нормально со здоровьем? - спросил Борис, широко и звучно
зевнув.
- Да как тебе сказать...
- Да так и скажи...
Я рассказал о своих видениях.
- И я глючу потихоньку, правда не так, как в прошлом году,- усмехнулся
Борис, выслушав. - Однажды целый час
беседовал с довольным чертом с "Роллексом" на руке, потом день был Мопассаном, а
совсем недавно - Юлием Цезарем...
- Юлием Цезарем? Класс! Если не секрет, за какие грехи тебя зарезал Брут со
товарищи?
- Черт его поймешь... - пожал плечами Борис. - За то, что спал с его
матерью? Вряд ли. Ведь он от этого родился. За то,
что баловался с его сводной сестрой Юнией Третьей? Тоже маловероятно. Как
говорится, с ней вся Одесса спала, то есть весь
Рим и мне, то бишь Юлию Цезарю, грех было брезговать тем, чем не брезговал весь
римский народ, электорат бы меня
просто не понял...
- А черта я тоже видел... Два часа назад на Калитниковском пруду.
- Мне он предлагал делать утреннюю зарядку и потом обливаться холодной
водой. Еще говорил хорошо читать
Спортэкспресс от корки до корки, погодой интересоваться, а также есть в одно и
то же время, и верить в какого-нибудь бога
или хотя бы в шипучий аспирин "Упса". И все будет тип-топ, говорил...
Посмеявшись, я разлил вино по стаканам и произнес тост за душевное здоровье
и живительный аспирин. Выпив, мы
закурили.
- Слушай, Черный! - сказал Борис задумчиво, когда вино, миновав желудок,
побежало по кровеносным сосудам. - Я давно
об этом думаю. Мы ведь с тобой неудачники, да?
- Ну, как тебе сказать... Если рассматривать наше положение с точки зрения
астральной логики...
Мне не удалось закончить мысль - пришел Баламут. Ознакомившись с ситуацией,
то есть с уровнем вина в бутылках,
стоявших на столе, он недовольно покачал головой и, захватив с собой Бельмондо,
отправился за водкой.
Через час, когда я, до предела истерзанный жаждой и беспокойством, уже
собирался идти на поиски, они вернулись.
Пришли без водки и в бинтах. У Баламута была перевязаны голова (посередине лба
повязку украшало пятно крови) и правая
кисть. Бельмондо был легко ранен в бедро и грудь.
- Попали в разборку... - виновато улыбнулся Николай. - Дорогу переходили, а
кто-то вдарил из гранатомета то ли в меня с
Борисом, то ли в "Мерседес", стоявший перед светофором. Машина, сумка с водкой -
вдребезги, а нас зацепило осколками
стекла. Хотели смыться, но менты как-то неожиданно набежали, отвезли в больницу,
а потом - в отделение. Допросили
оперативно и отпустили до завтрашнего дня... Лейтенантша одна, очень уж ей Борис
понравился, шепнула, чтобы мы
поосторожнее были. Сказала, что один человек боится, что мы кое-кого видели....
- А вы видели?
- Ты что-нибудь видишь, когда идешь за водкой?
- Я серьезно спрашиваю.
- У перекрестка Баламут одним "БМВ" заинтересовался. Уставился в него, и
этим седока немало обеспокоил...
- А когда вы возвращались...
Я замолчал, увидев в окно трех плотных мужчин в кожаных куртках. Они, -
хмурые, собранные,- шли к подъезду. У левой
подмышки первого из них пиджак вздувался рукояткой пистолета.
Баламут и Бельмондо угадали, почему вытянулось мое лицо, и без слов
бросились к кухонному окну. Спустя несколько
секунд мы мчались по примыкавшему к дому школьному двору. Пробегая мимо
мусорного бака, Бельмондо запнулся
раненой ногой и упал. Мы схватили товарища, посмотрели на бак, - он был большим,
- переглянулись, и опустили Бориса в
него. И разом залезли сами. Бак, к счастью, оказался почти пустым, и места нам
хватило.
Устроившись меж застывшими от напряжения друзьями, я принялся собирать под
собой мусор (бумагу, отходы школьной
столовой и прочее) и подсовывать его под крышку. "Чтобы бак казался полным до
краев" - ответил я на шепот Баламута:
"Ты чего дурью маешься?"
Когда снаружи раздался глухой озабоченный голос: "Ты в баке, вон в том,
посмотри", - показавшийся мне весьма
похожим на голос Худосокова, Баламут откупоривал четвертинку, завалявшуюся у
него во внутреннем кармане пиджака.
Души наши, само собой, ушли в пятки, но второй голос вернул их на место: "Да ну
его на ..., не видишь, он забит до краев".
Выпив водки и отказавшись закусить огурцом (Баламут нашел его под собой), я
задумался о Худосокове.
- Глюк это, - прочитав мои мысли, прошептал Баламут. - За последние месяцы
я несколько раз с ним встречался.
- Понятно, впечатлил тебя Ленчик в прошлом году... - хмыкнул Борис. - Вот и
чудится теперь повсюду.
- Первый раз он в подъезде с ножом на меня накинулся, - продолжал
рассказывать Николай. - Но я пьяный был в самый
раз, да в кураже, и ему не повезло... А через неделю шел из гостей, и он едва
меня не задавил... Как я на капот его
"жигуленка" ухитрился заскочить, не знаю...
- А в последний раз? - спросил Бельмондо.
- Что в последний раз? - переспросил задумавшийся Николай.
- Когда Худосокова в последний раз видел?
- В "БМВ" на перекрестке...
- Маразм крепчал, шиза косила наши ряды... - заключил Бельмондо слова
товарища.
Тишину, возникшую после этой бесспорной констатации, нарушили звуки
торопливых шагов и (опять!) голос Худосокова:
"Скажи капитану, что по-быстрому надо кончать, а не то загремим под фанфары".
Как только на школьном дворе вновь воцарилась тишина, я в шутку предложил
друзьям остаться в баке до утра. Но
Бельмондо сказал, что беспокоится за Веронику и сына: в милиции знают его
домашний адрес.
- И этот голос меня достает... - добавил он. - Если бы я сам не видел эту
тварь мертвой, да еще с выбитым пулей
затылком, то клянусь, наложил бы в штаны. Нет, надо ехать домой...
На этот раз релаксатор преподнес Трахтенну красотку вон Мархен из
популярной на Марии мыльной оперы. Вся
покрытая ярко-лиловой осциллирующей слизью, она погрузилась к нему, лежавшему в
высокочастотном трансформном
бассейне и, мелко дребезжа сухоткой, принялась самозабвенно разминать гейрами
его верховые кручмы. Когда они в экстазе
съежились, страстная Мархен обхватила купольную шишку партнера влажной менелой и
медленно, очень медленно
вывернулась на партнера. Трахтенн затрепетал, чувствуя, как в нем скапливаются
положительные заряды... А в ней -
отрицательные, такие чувствительно-колкие, такие многообещающие... "Главное -
раньше времени не загреметь под
дзынзары, - думал он, напрягшись от предвкушения разряда, обещавшего быть
восхитительно мощным. - Дотерплю сегодня
до 220 вентов... Дотерплю! Дотерплю!!!"
Ему не удалось дожать кайформу до 220 вентов. На 216 венте разряд
совокупления начался самопроизвольно. И
мгновенно все вокруг потонуло в невообразимом сиянии высокотемпературной плазмы.
Каждый брелок Трахтенна сладостно
взорвался пурпурными вулканами, выплеснувшими в мантию Мархен миллионы быстрых
пионов...
Вывалившись из релаксатора, Трахтенн обнаружил, что до сеанса связи с
Марией остается достаточно времени, и он
сможет еще часик-другой провести с манолией. И опять полез в машину.
...Манолии отличались от ксеноток по всем статьям. Происходили они с Марго,
ближайшей к Марии обитаемой планеты,
и представляли собой весьма странные существа, состоявшие из
высокоорганизованного газово-жидкостного облака. Эти
бесполые создания, в сущности, питались ксенотами, поглощая из них жизненно
необходимые вещества, и, прежде всего,
пионы.
Перед тем, как приступить к еде, манолия окутывала ксенота или ксенотку
своим газово-жидкостным телом. Это
"домогательство" выглядело чарующе, как со стороны объекта нападения, так и со
стороны случайного наблюдателя -
манолия, невидимая в невозбужденном состоянии, постепенно возникала вокруг
жертвы в виде многоцветного
пульсирующего гало. Процесс окутывания сопровождался нежной мелодичной музыкой,
ввергавший продукт питания в
состояние прострации.
Когда жертва переставала двигаться, манолия вводила в ее тело сложные по
составу вещества, которые очень тонко и в
определенной последовательности воздействовали на нервную систему и органы
чувств ксенота (примерно так же, как
пальцы виртуоза воздействуют на клавиши фортепиано). И лишь когда жертва
ввергалась в состояние чувственного экстаза,
совершеннейшего комплексного экстаза, в котором принимали участие и слух, и
осязание, и обоняние, и зрение, и вкус, и все
эмоции и состояния (радость, страх, счастье), манолия принималась высасывать из
партнера необходимые ей питательные
вещества. Стоит ли говорить, что после всего этого ксеноты некоторое время
чувствовали себя опустошенными?
3. Всех вырезали. - В бездне отчаяния. - Бельмондо предлагает план.
Дверь квартиры Бориса мы нашли открытой. В прихожей лежал Павел Петрович с
разбитым черепом. В гостиной
истекала кровью Вероника, зарезанная ударом в сердце. Диану Львовну убили на
кухне. В детской, в кроватке под измятой
подушкой лежал шестимесячный Вадим.
Увидев окоченевшего сына, Бельмондо потерял сознание. Бледный Баламут
поручил его мне и помчался домой
Отчаявшись привести Бориса в чувство, я решил позвонить в милицию и скорую
помощь. Домашний телефон, конечно
же, был разбит, и мне пришлось идти к соседям. Открыли мне этажом выше.
Дозвонившись, я вышел на лестничную
площадку и услышал от дверей Бориса голос, говоривший, видимо, в мобильник:
- ...выперли его из дома, а он поволновался пару дней, и всех порезал...
Я затаился. Голос был знакомый, у мусорного бака он ответил вопросу
Худосокова. Через некоторое время из квартиры
вывели Бориса, я понял это, услышав его монотонное безумное бормотанье: "Всех
убили, всех..."
Глубоко вдохнув, я ринулся вниз, столкнул говорившего по телефону на пол,
каким-то чудом выбил пистолет из рук
человека со знакомым голосом, первым до него дотянулся и начал стрелять.
Спустя три секунды все было кончено, и лишь тогда я увидел Бориса. Он сидел
под мусоропроводом и беззвучно плакал.
Решив тащить его на закорках, я подошел к нему и попытался поднять на ноги. Но
сделать этого не смог - с нижней
лестничной площадки к нам понеслись пули.
Стреляли плохо. Очень плохо. Две пули пробили над моей головой
асбоцементную трубу мусоропровода, третья тронула
правую голень Бориса. Куда точнее легла пуля, выпущенная мною. Она попала в
сердце стрелявшего. Я двинулся к нему,
чтобы добить выстрелом в голову, но тотчас сделать это не сумел.
Не сумел, потому, что превратился в объятый ужасом камень - у моих ног
лежал ни кто иной, как Ленчик Худосоков!
Вывел меня из ступора истеричный мужской голос, раздавшийся из-за дверей
ближайшей квартиры: "Это милиция!? Это
милиция? Приезжайте немедленно! У нас в подъезде стреляют! Вы понимаете - у нас
стреляют!!!"
"Стреляют, так стреляют", - подумал я и начал жать курок.
...Первая пуля вошла в левый глаз Худосокова, вторая - в правый, третья - в
рот, четвертая - в нос. От последней голова
его раскололась. Поморщившись, я засунул пистолет за пояс, бросился к Борису,
схватил его в охапку и побежал вниз.
Бельмондо пришел в себя в слесарной мастерской: напуганный моим "макаром"
мастер поранил его резаком.
Расплатившись, мы поехали на квартиру к Баламуту.
У Николая тоже всех убили - и Софию, и сына Александра, и тещу. Мы нашли
его стоящим на коленях над телом жены,
кое-как привели в чувство и увели прочь.
Ехать ко мне было опасно, и я позвонил матери своей старинной подружки. С
Татьяной (так ее звали) я познакомился в
спальном мешке в первой своей аспирантской экспедиции. Несколько лет назад она
вышла замуж за француза, огорченного
эмансипацией соотечественниц, переехала к нему, но, будучи весьма осторожной
дамой, российские свои метры не продала.
За пятьдесят долларов мать Татьяны разрешила нам пожить пару суток в
квартире на Ясном проезде. Через полчаса мы
были в ней. Посадив Бориса с Николаем в гостиной, я позвонил Ольге и сказал, что
сижу с друзьями в прескверной и весьма
перспективной заднице. И посоветовал срочно уехать с Леной на пару месяцев куданибудь
подальше, а лучше - за границу.
- Что, совсем прескверная задница? - спросила она, не ответив на вопрос о
Леночкином здоровье.
- Убили всех у Баламута и Борьки... - ответил я. - И детей тоже... И
Худосоков...
Ольга бросила трубку, недослушав.
В очередной раз переживая разрыв с супругой, я вернулся в гостиную. Друзья
в прострации сидели на диване. Было
видно, что остекленевшими глазами они видят лишь окровавленные тела жен и детей.
Первым молчание нарушил Баламут.
Пряча красные слезящиеся глаза, он попросил у меня пистолет. Я, пожав плечами,
отдал - патронов в нем не было. Взяв
оружие, Баламут подошел к Борису и, положа ему руку на плечо, сказал
подрагивающим голосом:
- Что-то жить совсем не хочется... Пойдем, что ли, воевать?
- Нет, Николай... Мы пойдем другим путем... - покачал головой Бельмондо. -
С одним пистолетом с этой бандой ничего не
сделать... Замочат, как пить дать, и посмеются. И поэтому воевать здесь мы не
будем, а завтра же поедем на Кырк-Шайтан...
- Ты хочешь восстановить "трешку"!? - догадался Баламут. Глаза у него
моментально высохли и наполнились смыслом.
- Да. Восстановим ее, и все будет у нас в руках, все, в том числе, и
правосудие.
- Я - в полный рост! А ты Черный?
Я пожал плечами и согласился.
Трахтенн очнулся от холода. Очувствовавшись, он понял, что релаксатор вышел
из строя от нештатных перегрузок, и
теперь ему до самой смерти, а точнее 44 грега и 11 мер придется ходить
сухослизлым. "Что ж, - вздохнул он, настраиваясь
на философский лад, - придется переходить на военное положение". И пнув
релаксатор соответствующей кручмой,
направился в рубку посмотреть на дисплей, показывающий состояние Синии.
Дисплей к его удивлению "отдыхал". Кровожадные зигзаги WХ целевой планеты
обратились в сонные синусоиды,
десятые доли цифровых характеристик проводящей зоны менялись как бы нехотя.
"Я успею, я успею разрушить эту планету! - возрадовался вон Сер, съеживаясь
от охвативших его чувств. - И стану
величайшим героем Марии! И все ее жители до скончания веков будут рассказывать
потомкам о моем великом подвиге!".
Вдоволь насытившись ощущением своей значимости, Трахтенн лег спать. С
расчетом увидеть во сне бесподобную
Мархен.
1. Остановка в Айни. Реминисценции. - Снежный человек не существует. - Остатки
на голову.
Прилетев в Ташкент, мы купили на автомобильном рынке подержанный "Уазик" в
хорошем состоянии и тотчас уехали на
Искандеркуль.
Первую остановку сделали в Айни, располагавшемся в трех часах езды от цели
нашего путешествия. Поставив машину в
переулке, пошли в чайхану, прятавшуюся под огромной чинарой, взяли шашлыков,
салатов, сухого вина и устроились на
широкой тахте, покрытой потертыми коврами.
Баламут ел и пил неохотно. По его глазам я видел, что прошлое осаждает его
со всех сторон: ведь он сидел в этой чайхане
десятки раз. Вон, на той широкой тахте, застланной обшарпанным полосатым
покрывалом, он лежал, дожидаясь
реанимационной машины, лежал, только что вытащенный из упавшей в Зеравшан
вахтовки... Здесь же, убеждая вернуться в
семью, его грудь поливала слезами первая жена Наташа.
Боясь, что после Наташи он вспомнит Софию и раскиснет, я рассказал историю,
случившуюся с моей матерью в бытность
ее полевым геологом:
- В пятидесятом году, мою мамочку Лену спустили сюда со штолен с острым
приступом аппендицита. В больнице ее
переодели в залатанное солдатское белье - рубашка, подштанники с тесемками - и
положили на операционный стол.
Заморозили, что надо, и хирург к ней со скальпелем полез... А мамуля моя как
увидела его, маленького, черненького, с
бельмом на глазу, с руками скрюченными - у такого семечек на базаре купить
побрезгуешь - и слетела со стола насмерть
испуганной кошкой. И вон убежала. Отец, машину на штольни отправив, коридор
шагами мерил; так она схватила его за
руку и в подворотню потащила, вон в ту, за той шелковицей. Средняя Азия тогда
еще была Средней Азией, и молоденькой
девушке появляться на кишлачной улице в нижнем белье никак было нельзя: камнями
могли побить.
И что делает моя маменька в такой старорежимной обстановке? Она ведет моего
папулю в ближайший общественный
сортир общесоюзного образца и просит его поменяться с ней одеждами!
Представляете общесоюзный сортир? Ну, тогда вы
поняли, как мой папуля любил свою женщину. Он сидел над зловонным очком сутки
(подштанники натянуть не мог, размер
был маловат), потому как мамочка, найдя добрую женщину, переоделась в ее халатик
и тут же в ознобе свалилась. А добрая
женщина наняла машину и отправила, беспамятную уже мою мамочку в ближайший
город, в больницу, в которой хирург
был хоть и не лучше кишлачного, но представительный. Следующим утром у маменьки
едва швы от смеха не разошлись...
Когда она вспомнила, где ее молодой человек ночевал.
...К вечеру мы были на Искандеркуле. У казавшейся вымершей метеостанции нас
остановил старый, дочерна загорелый
чабан в чалме, брезентовых сапогах и ветхом полосатом чепане. Овцы его паслись в
рощице, в которой в советские времена
располагалась турбаза. После обычных приветствий и вопросов, чабан посерьезнел и
сказал:
- Не надо, ашно"Друг (тадж.).", Кырк-Шайтан ходить. Там многа шайтан живет.
Весь человек пугает".
- Какой шайтан? - удивился я. И было чему удивляться: ведь в прошлом году
мы оставили в подземельях под КыркШайтаном
безмолвных лаборантов и служащих Худосокова, которые ни с какого бока
на чертей не походили, и походить не
могли.
- Там пещера барф-шайтан живет, всех кушал, наверна, скоро кишлак пойдет
обедать.
- Барф-шайтан? То есть снежный человек по-русски? - переспросил я.
- Да, снежный человека... Тири метр високий, шерсть дилинный везде, дажа
нос растет, камень рука ломает, дерево
вместе с корен вырывает. Худосоковский подвал живет...
- Его кто-нибудь видел? - спросил Баламут.
- Кто видел - весь умирал!
- Понятно! - улыбнулся Николай снисходительно. - Никто не видел, никто не
слышал, но все страшно бояться...
- Да, силно боялся! - закивал местный житель.
- А люди из города не приезжали его проведать? - спросил я, вынув из
кармана кошелек.
- Три человека из Душанбе приезжал и там пропадал, - махнул сторож в
сторону Кырк-Шайтана. Потом пять или шесть
раис приезжал с автоматчик. Спрашивал, подвал есть или нет.
- Ну и что? - насторожился Бельмондо.
- Мы им говорил, что там ртуть многа течет. И все люди сумашедший
становится. Нам тут человек из город не нужно. Он
жадный, у них автомат есть, а когда жадный люди автомат есть, он савсем плахой,
голова масла нет.
- И что, уехали? - расслабился Борис.
- Конечно, уехал. Бумага писал, что никакой подвал нигде нет, мы
подписывал, баран давал и до свидания говорил.
- А на метеостанции люди есть? - спросил Николай.
- Есть, спят давно.
- Как это спят?
- Они бражка варил в молочный фляга, теперь отдыхать делают.
Посмеявшись, я дал чабану что-то около сотни рублей, похлопал его по плечу,
и мы запылили к Кырк-Шайтану,
возвышавшемуся на противоположном берегу озера.
- А что ты, Черный, можешь сказать по поводу снежного человека, как
объективной реальности, данной нам в наших
ощущениях? - спросил Бельмондо, задумчиво разглядывая спокойные воды озера
Искандера. - Ты же работал когда-то в этих
краях?
- Снежный человек, он же барф-шайтан - это абсолютная фантастика, данная
нам в нашем воображении. Он существует
только в воображении жуликов желающих заработать на гонорарах бульварных
газет... И, естественно, в воображении
доверчивых читателей этих газет.
- Почему? - поинтересовался Баламут, чихнув - ветер неожиданно переменился,
и вся наша машина оказалась
поглощенной облаком тонкой белой пыли.
- Видишь ли, дорогой, - ответил я, когда облако осталось позади, - для
того, чтобы снежный человек в течение
длительного времени мог существовать как вид, популяция его должна быть довольно
многочисленной - не меньше
нескольких десятков человек... Если бы снежных людей было бы столько, они или их
стоянки встречались бы каждому
охотнику и каждому пастуху, не говоря уж о геологах...
- Значит, снежный человек - миф... - задумчиво подытожил Баламут мой
рассказ. - Ну так пусть этот миф поработает на
нас. Чем меньше людей будут ошиваться вокруг подземелья, тем нам лучше....
- Ты зря боишься паблисити, - мягко прервал его Бельмондо. - Наша
организация будет существовать в пещере вполне
легально...
- Под видом сумасшедшего дома, что ли? - съязвил я.
- Нет, - ответил Бельмондо, посмотрев на меня темно. - Мы, скорее всего,
откроем в пещере штаб-квартиру организации
по борьбе за права человека...
- И в скором времени, столица братского Таджикистана, а вслед за ней и СНГ,
переедет на Искандеркуль, - опять съязвил
я, впрочем, уже без всякой надежды на успех.
- Ну, в этом нет необходимости... Впрочем, если благодарный народ захочет,
почему бы и нет? - пожал плечами
Бельмондо. Машина в это время переезжала через речку, за которой темнели
подножья Кырк-Шайтана.
- А вот и наша гора! - воскликнул Борис, когда уазик выбрался на берег. -
Давайте заночуем под ней, как в прошлом году
с Сильвером?
Было уже поздно, и мы с Николаем согласились. Палатка и спальные мешки у
нас, конечно, были, как и все необходимое
для приятной вечеринки под открытым небом.
Споро поставив палатку, мы соорудили из большого плоского камня стол,
покидали на него закуски, овощи, зелень,
фрукты, присоединив к ним, конечно, несколько бутылок десертного вина, и сели
ужинать.
О, господи, как мне было хорошо! Близкое небо устремлялось звездами к нашим
глазам, река ворковала с ночью, костер
распространял вокруг себя таинственные отблески и запах березового дыма. Я
наслаждался... Иногда мои мысли улетали к
Ольге, с которой мы когда-то сидели под этой самой скалой, прижавшись друг к
другу, но очередной глоток вина возвращал
их в настоящее.
Николай с Борисом молчали. Я пытался завести разговор, но безуспешно.
Борис, блестя сумасшедшими глазами, время от
времени что-то строчил в записной книжке. Николай тоже был сам не свой: находясь
в добром здравии, он давно бы
охарактеризовал поведение друга примерно так: "Ленин в Разливе, твою мать!".
Перед тем, как идти спать, я предложил друзьям прогуляться. Лишь только
трава оросилась отработанным вином, сверху,
с самой вершины Кырк-Шайтана раздался жуткий протяжный крик, такой отчаянный,
что всем нам стало не по себе.
- Убили кого-то... - не переставая писать, посмотрел на скалы Борис.
- Ага. Циркулярной пилой, - согласился Баламут, застегивая ширинку.
- Вот идиоты! Никто ведь нас сюда не звал... - буркнул я, последовав его
примеру. - Сами притопали. А представьте, что
здесь все идет по-прежнему? И какой-нибудь безумец дожидается нас, чтобы
выпотрошить наши глупые головы...
- Точно, - нервно хихикнул Баламут. - Чтобы мозги в компьютер вставить.
- На фиг ему твои пропитые мозги... - хмыкнул Бельмондо. - А вот глаза
красные, вполне сгодились бы на индикаторные
лампочки.
Я засмеялся, представив, как быстро моргает глаз Николая на передней панели
компьютера во время работы винчестера.
Минуты три мы стояли, вслушиваясь и вглядываясь в подпиравшую небо
зазубренную верхушку Кырк-Шайтана. Однако
ничего не увидели и не услышали кроме ублажающего шелеста реки.
Постояв еще, пошли к палатке. Как только Бельмондо, шедший первым,
нагнулся, чтобы в нее войти, с вершины КыркШайтана
что-то упало и покатилось вниз, увлекая с собой камни. Когда камнепад
закончился, мы подбежали с карманными
фонариками к подножью горы и увидели обнаженного человека, лежавшего на спине с
распростертыми руками.
Живот у него был рвано разверзнут, внутренние органы отсутствовали, также
как и "филейные части", то есть бицепсы,
бедра и ягодицы.
Ошеломленный этой жуткой картиной, я предложил "выпрямить линию фронта", то
есть отойти на турбазу и ночевать
там. Но Бельмондо, нехорошо улыбаясь, сказал, что снежный человек, судя по
всему, неплохо поужинал, и потому до
завтрака нам опасаться нечего. Николай с ним согласился, и мне ничего не
оставалось делать, как подчиниться большинству.
Когда до импакта осталось 23 грега, интоксикаторы на пункте физиологической
реабилитации закончились. До жидкости
в системе экстренного струнного замедления Трахтенн вон Сер добраться и не
мечтал (конструкторы, зная об ее свойствах,
постарались на славу). Несколько мер послонявшись по кораблю, Трахтенн занялся
починкой релаксатора - а что было
делать? К его несказанному удивлению это поползновение завершилось полным
успехом, и релаксатор кокетливо замигал
спасителю зелеными индикаторами.
Трахтенн тут же полез в него и... и, в конечном счете, утратил душевное
равновесие. Несколько грегов после испытания
починенного релаксатора он ходил как в дрену опущенный, вновь и вновь переживая
испытанные ощущения. Это было
ужасно и... притягательно своей изящной простотой!
...Лишь только релаксатор заискрился разрядами, Трахтенн ощутил себя
прямоходящим существом-гуманоидом,
совершенно лишенным слизистого покрова, с небольшой головой, покрытой белокурым
волосом, с четырьмя удлиненными
пальчатыми конечностями. Между нижними конечностями располагалась еще одна, но
гораздо меньших размеров и без
пальцев. Существо в ожидании удовольствия возлежало на широком ложе, покрытом
блестящей алой тканью... Оно ожидало
другое существо, омывающееся в соседнем помещении жидкой окисью водорода.
Вытянув из Трахтена последнюю капельку вожделения это существо явилось -
белотелое, с длинными блестящими
волосами, с двумя мягкими эластичными полусферами на груди и без пятой
конечности между ног (вместо нее была влажная
щель, поросшая по краям кудрявым волосом). Звали это создание Нинон. Она
опустилась на ложе и, играя глазами,
принялось обнимать и приглаживать бархатными конечностями тело Трахтенна. Это
бесподобно чувственное действо
продолжалось с десяток эхов; их хватило, чтобы мариянин, совершенно сойдя с ума,
обездвижил создание кручмами, нет,
руками и жадно впился своей оральным отверстием в ее отверстие, приоткрытое,
зовущее, так привлекательно окрашенное
по краям красной приятно пахнувшей краской. Во время этого действа пятая
конечность Ван Сера неожиданно отвердела и
увеличилась в размерах. Метаморфоза привела Нинон в совершеннейший восторг, она
обхватила мягкими краями орала
пятую конечность Трахтенна и стала совершать головой неистовые возвратнопоступательные
движения.
Поначалу Трахтенн боялся, что Нинон повредит его нежную конечность своими
белоснежными измельчителями пищи, но
эти опасения оказались напрасными. Измельчители, как незадействованные актеры,
спрятались за кулисы тонких
эластичных... губ (слова, описывающие Нинон, один за другим падали в сознание
Трахтенна, как падают золотые монеты в
драгоценную копилку скупца). О, эти губы! Как они были прекрасны! Как точно они
передавали все грани настроения
Нинон, все ее желания, всю ее половую суть! Но, тем не менее, Трахтенн (не
вытерпев и трех мер) вырвал свою звенящую
радостью конечность из орала Нинон, перегруппировался криглом и неожиданно для
себя вставил ее в щель между нижними
ее конечностями.
О боже! Какое это было непередаваемое блаженство! Всякий раз, когда
Трахтенн вспоминал этот момент, его передние
нижние кручмы начинали мелко вибрировать, он покрывался голубой слизью,
надувался гелием и прилипал к потолку. И
падал вниз, в который раз поняв, что вновь и вновь жаждет того, что случилось
потом. И ни с какого бока не желает более ни
манолию, ни, тем паче, пресыщенную ксенотку. И более того, боится, что в
следующий раз релаксатор предложит ему чтонибудь
другое...
После пятого падения, вон Сер засучил фалды и пошел в приборный отсек с
твердой решимостью добраться до
содержимого системы экстренного торможения. По пути он по привычке заглянул на
командный пункт и в главном
иллюминаторе увидел Желтого Карлика. Третья его планета, Синия, сверкала
звездочкой 10-й величины.
"Скоро она перестанет существовать, - горько усмехнулся Трахтенн, не сводя
с планеты воспаленных глаз. - Перестанет
существовать, чтобы Вселенная-3 существовала вечно..."
Отойдя от иллюминатора Трахтенн, задумался о Нинон, и его мозг болезненно
сморщился. Он понял, что релаксатор
после починки настроился на волну ближайшей обитаемой планеты... То есть на
волну Синии... А для Трахтенна в настоящее
время это означало только одно: через 22 грега и 43 мер прототип Нинон
перестанет существовать вместе со своей планетой.
2. Опять галлюцинации? - Это не человек!!! - Во мраке. - Стриженный пришел за
шерстью.
Утром мы обнаружили, что посланец неба исчез, а трава на месте его падения
выглядит как новенькая.
- Снова галлюцинации? - спросил я Бельмондо.
- Брось! - махнул он рукой. - Тоже мне выдал - галлюцинации! Ты сколько
вчера на грудь принял?
- Литра полтора...
- Вот-вот! После полутора литров и черт на коньках привидеться...
Я разозлился и прошипел:
- Этого манну небесную я видел своими собственными глазами. И Баламут ее
видел. А ты просто видеть ничего не
хочешь!
- Да, не хочу! - ответил Борис, простодушно улыбаясь. - Если там, за
поворотом, нас дожидается рота вооруженных до
зубов барф-шайтанов, я все равно пойду в Центр. И ты пойдешь со мной, и Баламут
пойдет...
- А если рота Худосоковых? - усмехнулся я, вспомнив, сколько Худосоковых
пересекло наш путь за последнюю неделю.
Бельмондо внимательно посмотрел мне в глаза, затем махнул рукой и пошел к
кострищу кипятить чайник.
Доев остатки ужина и попив крепкого чая, мы поехали к входу в подземную
лабораторию Худосокова. За пару сотен
метров до цели Баламут, сидевший за рулем, резко остановил машину и, выйдя из
нее, уставился в следы обнаженных
ступней размера не меньше пятидесятого. Они пересекали дорогу в нескольких
направлениях. Мы с Борисом вышли и
присели на корточки у самого отчетливого следа.
- Это не человек... - наконец проговорил Бельмондо.
- Да... - согласился я - Ступня узкая, пальцы длинные, обезьяньи почти...
- Это не обезьяна... - покачал головой Бельмондо. - Это - снежный
человек... Надо бы разведать все вокруг. Знаешь,
Черный, ты иди в подземелье, а мы с Колей вокруг посмотрим...
"Никак он меня в штрафную роту определил", - вздохнул я и, взяв у него
пистолет, ушел.
"Обезьяны-людоеда мне только не хватало! - думал я, продвигаясь к устью
подземелья.- В юности все эти горы облазил
сверху донизу, и никогда ничего не видел. И местные таджики их не видели.
Слышали и видели их лишь два журналиста из
"Вечерки", которые статьи о них пописывали, и скальпы из бараньих шкур по
телевидению показывали, вместе с
фотографиями, снятыми с километрового расстояния... Игорь Кормушин в маршруте
видел, как эти мошенники следы на
глухой тропе печатали. Так что, скорее всего, этот снежный человек - один из
одичавших кадров Худосокова. Но тогда следы
должны были быть человеческими... А они обезьяньи. И их все больше и больше...
Объективная реальность, никуда не
денешься. Ох, если и дальше так пойдет, то ты, Черный, в самого черта поверишь,
не то, что в реинкарнацию..."
Когда до входа в логово Худосокова оставалось идти не больше сотни метров,
откуда-то сбоку, со стороны вреза дороги
послышалось сдавленное рычание. Я мгновенно обернулся, палец напряг курок, глаза
заметались в поисках гигантской
обезьяны - ничего!
А это что!!? Глаза искали снежного человека и не увидели облезлого
волкодава внушительных размеров, лежавшего на
краю дорожного обрыва.
Посмотрев во влажные глаза собаки, я опустил пистолет: волкодав не угрожал,
своим рыком он, видимо, приветствовал
меня. Или предупреждал об опасности.
- Привет, как дела? - поздоровался я с ним. - Ты тут обезьяны не видел?
Метра под три ростом?
Судя по реакции, волкодав видел снежного человека: окинув меня
сочувствующим взглядом, он поднялся на ноги и исчез
в скалах, внимательно оглядываясь по сторонам.
...На площадке перед входом в подземелье тоже были следы барф-шайтана, в
том числе и затоптанные обычными
человеческими следами. К этому времени мне надоело бояться; я включил фонарик,
вошел в подземелье и, к своему
удивлению увидел, что оно содержится в полном порядке - кругом ни пылинки, все
убрано, стены только-только побелены.
"Все как в прошлом году... - подумал я, рассматривая на полу следы мокрой
тряпки. - Наверное, и обед по расписанию.
Надо пойти, глянуть, время самое то".
Дверь в столовую была приоткрыта и я, вслед за дулом пистолета, осторожно
посмотрел внутрь. И услышал сдавленный
кашель! Отпрянув, перевел дух, и глянул вновь, уже светя фонариком.
Глянул и остолбенел: в столовой за столами сидели люди в белых и синих
халатах!
Это были служащие подземной лаборатории Худосокова. В прошлом году, уезжая
в город, мы предложили им ехать с
нами, но они, как один, не захотели покидать своей привычной норы. И мы не стали
их принуждать: понятно, что в горном
подземелье с такой кухней, конечно же, лучше, чем в голодном приюте для
умственно отсталых.
Придя в себя, я вступил в столовую и пошел меж рядами столиков,
рассматривая в свету фонаря лица бедняг. Да, бедняг -
лица рабов Худосокова, бесстрастные в прошлом году, несли отчетливую печать
горя. "Что-то их ест", - подумал я и,
вспомнив "манну небесную", упавшую с Кырк-Шайтана, заулыбался случайно
получившейся шутке.
Луч фонарика вырвал из темноты поверхность одного из столов - на нем перед
"беднягами" стояли тарелки с жареным
картофелем, залитым мясной поливой. Посреди стола располагались суповые тарелки,
пустые и с остатками борща. На краях
некоторых из них лежали свернувшиеся в трубочку кусочки помидорной кожуры. Кроме
всего этого на столе среди
постоянных его обитателей - пластмассового стаканчика в короне салфеток, горчицы
в розетке, перечницы и солонки -
стояли тонкостенные стаканы с виноградно-грушевым компотом. Я сглотнул слюну
(люблю погрызть на десерт сморщенную
компотную грушу) и подумал: "Недурно живут... В кромешной темноте - жаренная
соломкой картошка. И борщ из свежей
капусты. Откуда..."
Мысль моя не завершилась: в столовой вспыхнул свет, и бывшие служащие
Худосокова, не выразив ровным счетом
никаких эмоций, разом принялись за второе.
Как только глаза привыкли к яркому свету, я увидел хорошенькую официантку;
она, одетая в короткую голубого цвета
униформу с белым кружевным воротником, направлялась к свободному столику с
заставленным тарелками подносом.
"И как только я не заметил ее в прошлом году? - задался я вопросом,
рассматривая очаровательный носик, а затем и
стройные ноги работницы общепита. - Наверное, из-за того, что, кроме Ольги,
никого вокруг себя не видел..."
Поставив тарелки на белоснежную скатерть, официантка посмотрела на меня
глазами, просящими защиты и поддержки,
точнее, глазами, обещавшими за защиту и поддержку неподдельную любовь и нежную
ласку, да так ясно посмотрела, что
мне захотелось немедленно утащить ее в комнату отдыха и там немедленно защитить
и утешить. Жаждущий еды ансамбль
моих органов пищеварения, был моментально забит соло пещеристых тел, однако я,
будучи волевым и достаточно
высокоорганизованным существом, не подчинился бросившим вызов разуму низменным
инстинктам.
Хорошенькая официантка не смогла сделать того же самого (понятно, вынули у
женщины душу). Опустив, вернее, уронив
поднос на стол (салфетница опрокинулась в харчо поверженной королевой), она
схватила меня за оцепеневшую от смятения
руку и увлекла в комнату отдыха. Я был столь изумлен ее поведением, что не
оказал никакого сопротивления. Но, впрочем,
не пожалел об этом - служительница общепита оказалась весьма приятной во всех
отношениях женщиной.
...Мы вернулись в столовую минут через двадцать, и я с удивлением
обнаружил, что посетители столовой по-прежнему
сидят на своих местах. Я спросил девушку, почему они не расходятся по своим
рабочим местам. Она лишь грустно
улыбнулась в ответ и, тронув мою щеку бархатными пальчиками, ушла на кухню
принести мне еды. Пока я расправлялся с
изумительнейшим харчо, она сидела напротив и неотрывно, очень тепло, смотрела
мне в глаза. Вглядевшись в
умиротворенное лицо девушки, я с удовлетворением отметил, что "вагинальная
спермотерапия" пошла ей на пользу.
"Нужен курс... - решил консилиум моих органов чувств. - Курс лечения... И,
мм... продолжительный курс... В целях
закрепления полученного эффекта. К тому же в начале лечении хороший врач всегда
назначает двойную дозу".
Девушка прочла эти мысли. Поставив передо мной второе, она загадочно
улыбнулась, приоткрыла рот и провела по губам
острым кончиком розового языка. Я встал, как заколдованный, мои руки сами собой
потянулись к ее талии. Она уже
подошла ко мне, когда бывшие служащие Худосокова, как один, выдали сдавленное,
повергающее в трепет "А-а-а!" Я
обернулся, скажем, в изумлении, и увидел в дверях высокого, нагого человека, с
ног до головы покрытого щетиной! Да, да,
щетиной! Не шерстью, не волосами, а именно щетиной, трехдневной щетиной! Он -
собранный, устрашающе дикий - стоял и
пристально разглядывал сидящих за столами людей.
"Барф-шайтан! - взорвалось у меня в голове. А человек, как бы подстегнутый
ею, метнулся в комнату, схватил одного из
окаменевших синехалатников (не первого попавшегося, а выбранного во время
стояния в дверях), вскинул его легко на плечи
и был таков...
Трахтенн вон Сер Вила летел на корабле, от киля до клотика и от носа и до
кормы заполненном взрывчатыми
материалами. 1123 торга назад ученые Кардинального узла Марии неопровержимо
установили, что в ядре Синии, третьей
планеты Желтого Карлика зреют необратимые процессы, аналогичные процессам,
приведшим к гибели предыдущих
Вселенных. Проведя дополнительные исследования, ученые установили время начала
основных событий Большого Взрыва-4
и некоторые возможные физические особенности Вселенной-4 (каждый Большой Взрыв
не походил на предыдущие). Из
выкладок ученых получалось, что новая Вселенная сначала пронзит, не повреждая,
предыдущую и лишь затем, заняв весь ее
объем, вытеснит ее вещество в субсеквентный пограничный вакуум.
Всеобъемлющие прецизионные исследования, проведенные по приказу Ведущего
Администратора Марии Прахтена вон
Кифа показали, что переход В3/В4 можно предотвратить, уничтожив Синию прямым
ударом в точку выхода на поверхность
планеты временной зоны проницаемости, пространственно совпадающей с одной из
важнейших во Вселенной космических
струн. И не только предотвратить, но и навсегда ликвидировать способность
Потустороннего Сущего перерождаться в новые
состояния. К несчастью для мариян первая попытка уничтожения Сердца Дьявола
закончилась 30.06.1908 по времени цели
неудачей, то есть промахом на десятки градусов, как по долготе, так и по широте.
Ко второй и последней попытке марияне
готовились долгих 102 торга. На роль символического спасителя Вселенной-3 в ходе
многоступенчатого конкурса был
выбран честолюбивый мариянин Трахтенн вон Сер Вила.
3. Сколько же он их съел? - Худосоков на покое. - Хорошо, что дверь открывается
наружу...
Лишь только снежный человек скрылся со своей жертвой, до моего слуха
донеслись совершенно необъяснимые в
контексте событий звуки. В растерянности я забегал глазами по столовой и увидел,
что поразившие меня звуки вызываются
не чем иным, как ложками! Эти люди доедали то, что оставалось в их тарелках! Их
товарища, пусть не товарища -
сослуживца, только что унесли на заклание, да что на заклание - на съедение! а
они, как ни в чем не бывало, продолжали
свою трапезу! Более того, хорошенькая официантка, талию которой я продолжал
держать в руках, по-прежнему неотрывно
смотрела на меня. И в ее глазах светилось желание доставить мне удовольствие
вполне определенного рода.
Я, вне себя от негодования, выпустил талию девушки из рук, сел за стол и
придвинул к себе второе.
"Все складывается воедино, - думал я, не чувствуя ни вкуса, ни запаха
поглощаемой пищи. - Тот голый Вася, упавший с
Кырк-Шайтана на наши головы, эта бритая обезьяна и, наконец, эта явная
привычность подземного общества к ее набегам...
Не иначе я попал в крааль к тривиальному людоеду... Человек в неделю... Значит,
он съел примерно пятьдесят бывших
подчиненных Худосокова. Если начал их есть сразу после нашего отъезда. Всего
подземных сотрудников было человек
семьдесят-восемьдесят... Значит, через пару-тройку месяцев он должен приняться
за кишлачный народ. А если их, людоедов,
здесь несколько? Вот попал! А эта девица? Судя по ее глазам, у них тут
строжайший сухой закон. Ни-ни секса. Хотя нет,
какой сухой закон. Это Ленькина обработка. Он ведь все из своих служащих-мужиков
выжимал, все, кроме, естественно,
служебного рвения. Ладно, хватит размышлений. Бельмондо с Баламутом уже,
наверное, беспокоятся".
Встав из-за стола, я взял официантку за руку и отправился к друзьям.
Баламут и Бельмондо сидели в тени машины, о чем-то горячо споря. Увидев
нас, замолчали и принялись исподлобья
разглядывать мою простодушно улыбавшуюся спутницу. Сев рядом с ними, я закурил
и, по-хозяйски посматривая на
Клеопатру (так мне пришло в голову назвать девушку, чем-то походившую на
египетскую царицу из известного
голливудского фильма), рассказал о ситуации в подземелье.
- Я думаю, эта обезьяна - продукт физиологических опытов Худосокова... -
выслушав, глубокомысленно изрек Бельмондо.
- А как она на тебя реагировала? - спросил Баламут. - Ты не почувствовал,
что она и тебя рассматривает, как объект
пищеварения, то бишь обычный продукт повседневного питания?
- Да нет вроде... - ответил я, пожав плечами. - Скользнула по мне взглядом,
может быть, даже на мгновение испугалась...
- Испугалась! Ну и прекрасно, господа! - потер Борис руки. - Боится -
значит уважает!
...И раньше Бельмондо был парень не промах, но, испытав душевное
потрясение, он и вовсе сделался не знающим
усталости демоном. Не знаю, каким образом (не поднимая головы и не покладая рук,
я занимался изучением сохранившейся
компьютерной техники и иного оборудования), но через сутки все бывшие сотрудники
Худосокова смотрели на него как на
хозяина и неукоснительно выполняли все его приказы.
Поселились мы в своих комнатах. В тех самых, в которых жили год назад, жили
с женами. Николай, войдя в свою, - я
шел за ним, - совершенно раскис. Лунатиком он приблизился к кровати, сел.
Обнажил подушку, откинув край одеяла. И
отпрянул.
Подойдя, я увидел, что его изумило. Золотой волосок Софии.
Я почернел от досады: "Конец Баламуту... Будет теперь бегать по коридорам
Центра, крича: "Ау, София, ау"".
Я не ошибся. Николай обратил ко мне лицо. Оно, вся его фигура выражали
решимость найти Софию во что бы то не
стало.
- Она здесь! - воскликнул он, ожидая от меня немедленного проявления бурной
радости. - Она определенно здесь! Я
чувствую, понимаешь?
На следующий день мы выяснили, что добраться до жилы медеита нам не
удастся. Потому что подходы к ней взрывал я,
никогда не жалевший аммонита. На разборку завалов потребовалось бы несколько
недель и это при условии использования
буровзрывных работ. Бельмондо посетовал на мою прошлогоднюю рачительность и
поручил поискать Волосы Медеи на
складах Худосокова.
На второй день работы в Центре я установил, что создание "трешки" вполне
возможно без приобретения какого-либо
компьютерного или иного оборудования. В обширнейших складских помещениях мне
удалось обнаружить все необходимое
вплоть до тора. Однако ни медеита, ни неврогаза (или эссенции, как мы стали его
называть) мне найти не удалось. И это
меня огорчало.
Да, в деле усовершенствования человеческого общества я решил идти с
товарищами до конца. Вопросы
самосовершенствования занимали меня постоянно, но собственные успехи в этой
области были мизерными и, вдобавок,
рассеивались так же быстро, как дым у костров. Возникавшие же в связи с этим
рассеиванием реактивные потуги по
улучшению окружающих и близких, то есть общества, всегда кончались моим от него
отторжением.
Впервые я прокололся на строительстве коммунизма. Будучи старшим геологом
геологоразведочной партии и комсоргом
крупной экспедиции, я строил коммунистическое будущее самозабвенно: ежедневно
изматывался в маршрутах, работал в
загазованных и обваливающихся штольнях, питался с голодухи галками и чумными
сурками, воевал с несознательными
проходчиками, буровиками и начальством...
Я с детства был насквозь пропитан коммунистической идеологией. Однажды,
возвращаясь домой с дружеской вечеринки,
я вытолкал из автобуса парня, на куртке которого был изображен американский
флаг. "Нечего чужие флаги носить, у нас
есть свой, советский!" - кричал я ему вслед, потрясая указательным пальцем.
Но прошло несколько лет, и я понял, что происходящее вокруг не имеет ничего
общего со строительством коммунизма.
Большинство людей и практически все начальство строило не коммунизм, а личное
будущее. Они губили нас, простаков,
воровали или "закапывали" народные деньги, приписывали, боролись в верхах за
неперспективные месторождения. Когда я
окончательно понял, что все это не пена, а преобладающий образ жизни, мне стало
скучно.
- Получается, что нормальный, честный, добрый человек, радеющий о всеобщем
благе - это исключение, щепка среди
моря жуликов, - говорил я друзьям. - Или даже не исключение, а несуществующее
явление, фантом, химера...
- Успокойся, дорогой, - отвечал мне Борис, прекрасно приспособившийся к
теневым особенностям развитого социализма.
- Химера, химера... У тебя самого с одной стороны нимб, а с другой - жопа. И
вообще, все поэмы о великой любви сочинены
импотентами или развратниками. А все своды законов - великими преступниками... А
все великие гуманисты были либо
безвольными слабаками, либо злодеями, либо просто неврастениками
С производства геологоразведочных работ я ушел в науку - скопище высоких
интеллигентов. И однажды стал свидетелем
всенародной ссоры двух кандидатов на должность директора одного из славнейших и
старейших московских институтов.
- Я тебя раздавлю! - шипел один. - У меня вице-президент Академии в
кармане!
- А я вас обоих с дерьмом смешаю! - злорадствовал другой. - У меня кореш на
Старой площади!
И везде, где бы мне ни приходилось жить или работать, всем правило зло и
жажда наживы... Но, тем не менее, мечта
жить ангелом среди ангелов не истребилась, и я был готов ради этого на любую
авантюру.
...Один известный режиссер поставил однажды на российской императорской
сцене драму-трагедию по книге Маркса
"Капитал". Она провалилась: массовке платили мало, ведущие актеры зажрались, а
когда в главрежи закономерно выбилось
Ничто, и вовсе развалили спектакль на несвязанные действия.
Так почему же не повторить попытку на новом витке спирали? Тихой сапой,
келейно? Массовка спит и вдруг просыпается
в обществе справедливости! Причем справедливости не моей, не его, не дяди Сэма,
а основанной на лучших кодексах
законов!
И еще один момент. Из всемирной истории я знал, что, скорее всего, из нашей
затеи ничего не выйдет: игры с народом
всегда заканчиваются жестоким поражением. То, что с пафосным таким ударением
называют человечеством, беспощадным
железным катком прокатывается не только по большинству рядовых своих членов, но
и по "чингисханам", "наполеонам",
"гитлерам", "сталинам". И поэтому я рассматривал затею Бельмондо, как игру,
опасную лишь для нас с Баламутом и, может
быть, сотни-другой преступников.
А сам все более и более задумывался об идее, высказанной Худосоковым. А
если действительно каждому
новорожденному вживлять в голову микрочип, который постоянно и эффективно внушал
бы ему то, что пытаются внушить
своим детям ответственные родители: "Ты хороший человек", "Ты счастливый", "У
тебя отличные родители!", "Все люди
хорошие", "Ты не можешь никому причинить зла", "Ты учишься, живешь и работаешь
во благо каждого и каждый учиться,
живет и трудится в твое благо".
И все! Все вопросы будут решены! Люди перестанут ощущать себя несчастными,
перестанут тянуть на себя одеяло и всем
его хватит! Не нужно будет религий, которые пытаются внушить людям то же самое,
но столетие за столетием терпят
поражение из-за лицемерия своих служителей.
А если ничего из этого не выйдет, если человечество не может существовать в
атмосфере добра, то пусть оно погрязнет во
зле, но во зле уже не лицемерном, а в том, честном, о котором любил говорить
Худосоков. И пусть тогда каждый несчастный
знает, что его грабят, унижают и убивают во имя великой цели - во имя сохранения
человечества!
...И я "рыл землю" - искал эссенцию тотально, обшарил каждый квадратный
метр каждой комнаты, каждой камеры,
каждого коридора.
И нашел кое-что... Но не газ, а Худосокова... Он, забальзамированный,
одетый в синий костюм-тройку, белую рубашку и
черные туфли, лежал в красном гробу, стоявшем на покрытом тяжелым драпом
помосте.
"Наверное, он так завещал..." - подумал я, вглядываясь в мертвое лицо
Худосокова. Оно, тронутое предсмертной
усмешкой, было страшным какой-то особой антиживостью, оно жило смертью и не
просто смертью, а смертью, дышавшей
мне в затылок. Моей смертью, смертью моих друзей и близких... "Он что-то
придумал! - замерло сердце. - Его смерть - это
продуманное звено его козней, посмертных козней!"
Сотря испарину со лба, я вынул перочинный нож, непослушными руками раскрыл
его и вонзил в грудь мумии.
Лезвие вошло в нее, как в рыхлый пенопласт Я успокоился и покинул склеп,
насвистывая "Однажды смерть старуха
пришла к нему с косой, ее ударил в ухо он рыцарской рукой..."
Приподнятое настроение помогло мне - не прошло и часа, как я нашел
эссенцию. Она хранилась в химической
лаборатории, в нише, прикрытой фальшивым электрощитом.
Колб с голубым искрящимся газом было штук пятнадцать. Они стояли на
металлических полочках и мерцали в унисон,
как бы обмениваясь мыслями и впечатлениями.
Взяв одну в руки, я обернулся к потолочному плафону, чтобы посмотреть колбу
на просвет и увидел... барф-шайтана. Он,
совершенно нагой, стоял и думал, съесть меня прямо на месте или перенести это
мероприятие в свое логово - мысли эти
были написаны на его зверином лице и в глазах весьма отчетливо. Я инстинктивно
метнул в него колбу; она, отскочив от
мощной груди природного феномена, упала на пол, разбилась. Рассмотреть, как
душевная эссенция высвобождается из
заточения я не смог - прямой в челюсть выбросил мое тело в коридор.
"Хорошо, что дверь открывается наружу", - подумал я в полете.
...В сердце вон Сер Вила закралась печаль. Последнее время он несколько раз
в мер посещал релаксатор и полюбил
ощущать себя жителем Синии. Трахтенн, как и многие марияне, побывал во многих
уголках своей звездной системы,
испытал практически все виды удовольствий, в том числе, конечно, и сексуальных,
но о таких ярких и удивительных по
своему разнообразию ощущениях, он не мог и мечтать...
"Все удовольствия, испытанные мною за всю мою жизнь, не стоят и
единственного эха, проведенного с жительницей этой
планеты, - думал он, не сводя взгляда с Синии, призывно мерцавшей в
иллюминаторе. - И эту удивительную планету я
должен уничтожить...
Да, синийки вскружили ему голову. Вон Сер думал только о них. В очередной
раз вообразив себе лобок Нинон, покрытый
мягким курчавым волосом, вспомнив непередаваемый вкус ее внутренних губок и
вновь пережив совершенно невозможный
для мариянина чувственный взрыв, Трахтенн огромным усилием воли подавлял в себе
добропорядочное желание покрыться
голубой слизью и бежал в релаксатор, не остывший еще от предыдущего посещения...
4. Обезьяна в первобытном состоянии. - Людоедствовал! - Баламут падает в
обморок.
Очнувшись, я увидел над собой барф-шайтана, лишившего меня нескольких минут
сознательной жизни.
- Извините, сударь, - сказала он, прикрывая срам руками. - Так
получилось...
Я вытаращил глаза. Если бы не ступни 47-го размера, я подумал бы, что
передо мной стоит не говорящая обезьяна, а
нормальный человек.
- Я не хотел, вернее, он хотел, не я... - продолжил оправдываться барфшайтан.
Я замотал головой - говорящая обезьяна не исчезала.
- Выпить хочешь? - попыталась загладить вину обезьяна, и я немедленно
пришел к мысли, что в ней очень много
человеческого.
- Угу, - сказал я, ощупывая скулу и челюсть. На скуле что-то непонятное
обнаружил, исследовал на ощупь и пришел к
выводу, что это телесного цвета бактерицидный пластырь с дырочками.
"Дожил... - подумал я, отковыривая его ногтями. - Не-ет, не возьмешь!
Сначала пластырь на рожу, потом в уютный
кабинет с мягким креслом, пластиковыми папками, кондиционером с дистанционным
управлением и смородиновым чаем
"Липтон" в одноразовых пакетиках. И так всю жизнь. Брр! Как фикус в кадке".
В это время мои глаза сами по себе сфокусировались на бутылке полусладкого
десертного вина. Не мешкая, раскупорив
ее, я принялся пить из горлышка. Выпив половину, отставил бутылку и стал ждать,
пока поглощенное вино разделается с
остатками владевших мной страхов.
- Ты это чего вдруг? - спросил я, когда вино успешно справилось с
поставленной задачей.
- Чего чего?
- Зачем синехалатников ел, вот чего.
- А что поделаешь? - погрустнел визави. - Ел, конечно. Я же себя не
контролировал... Так сказать, совершал преступные
деяния в состоянии невменяемости организма.
- Ну и как? - спросил я, не в силах отвести глаз от чудовищных ступней
собеседника.
- Что как?
- Вкусно?
- Ты меня на пушку не бери! Вкусно, не вкусно, я теперь - человек и людьми
питаться больше не намерен.
- Молодец! - улыбнулся я. - А как ты до жизни такой дошел?
- Долгая история... - сказал бывший снежный человек, ладонью очищая грудь и
живот от щетины. Она удалялась также
легко, как обработанная эпиляторным кремом.
- А ты принеси еще бутылку вина, закуски какой и рассказывай. Я послушаю,
мне интересно, да и по служебным
обязанностям полагается...
Через десять минут Барф-шайтан явился в синем халате и с заказом.
- Ну, повествуй, давай, - потребовал я, разглядывая новоявленного
синехалатника.
- Полтора года назад, в Саратове пошел я к одному известному
психоаналитику, - усевшись на полу, начал рассказывать
мой новый знакомый. - Были у меня проблемы с людьми...
- Ты что и раньше их ел!!?
- Да нет, психологические проблемы... - грустно улыбнулся эксбарф-шайтан. -
И этот психоаналитик послал меня к
хорошо известному вам Худосокову...
- А откуда ты знаешь, что эта темная личность мне с друзьями известна?
- А я видел вас с ним, да и вы видели меня... Я - Горохов Мстислав
Анатольевич. Помните такого?
И я вспомнил, как с друзьями наблюдал процесс извлечения невроэссенции из
собеседника. Худосоков тогда рассказал
нам его историю болезни - влюблялся в своих женщин до крайности, превращая их и
свою жизнь в муку. "А я высосу, -
говорил, - из него немножечко души, оравнодушу по краям, и будет самое то - и
жена будет довольна, и любовница, и
доживет счастливым до девяноста двух лет".
- Так ведь он вас вылечил! Я сам видел ваши равнодушные, холодные глаза...
- А помните, как ваши дочки случайно вошли в главный компьютер, в "двушку"?
И Худосокова оравнодушили?
- Ну...
- Так перед тем, как фамилию Худосокова на экране компьютера "кликнуть", и
тем под колпак послать, твоя дочь мою
фамилию "кликнула". Я уже на пути в Самарканд был, когда меня охранники догнали
и под колпак вторично посадили.
- А вы откуда знаете, что именно так и было?
- Китайгородский Константин Сергеевич сказал. Ну, тот, которого вместе со
мной околпачивали... Он еще
сопричастностью страдал, помните? За эфиопов голодных переживал, за экологию
Байкала и рождаемость в Ямало-ненецком
национальном округе...
- Конечно помню. И после второго околпачивания ты полностью обездушил...
- Да... Не полностью, правда, а как раз до уровня обезьяны. Потом "двушка"
вернула бы меня, наверное, в первобытное
состояние, но вы такой тарарам со стрельбой подняли... А без души люди быстро в
обезьян превращаются, в том числе и
телесно. Смотрите, у меня даже стопа разошлась, совсем обезьяньей стала... И
шерсть выросла, как у мартышки...
- А ты, что, брился?
- Да... Иногда... Но сам не понимаю зачем... Видел однажды, как один
синехалатник из моей овчарни брился, вот и начал
по-обезьяньи подражать...
- Слушай, Горохов! - начал я, немного подумав над словами собеседника. -
Значит, это я тебя вылечил?
- Да. Колбой кинул и вылечил...
- Она разбилась, и ты впитал в себя души сколько нужно...
- Да...
- Значит, мы можем всех синехалатников таким же образом в нормальных людей
превратить?
- В принципе, да... Но я бы не стал...
- Почему?
- Худосоков из разных людей их делал... Преимущественно из психов и
неврастеников. Похлестче нас с Константином
Сергеевичем...
- Понимаю... - внимательно посмотрел я в глаза Горохова. И вспомнив манну
небесную, свалившуюся с Кырк-Шайтана
чуть ли не на нашу палатку, посуровел:
- А чего ты это вдруг, Мстислав Анатольевич, людей есть начал?
- Так никакой другой подходящей пищи не было, бананов или ананасов,
например. А картошка ни в каком виде не
пошла... Я деревенский, видите ли, сызмальства ею накушался...
- А мясо мороженое с кухни?
- Фу!
- Ну, ходил бы в кишлак кур воровать... Или, того легче, баранов на
пастбищах.
- Да ладно тебе меня пытать: обезьянья душа - потемки. Оставь винца-то
немного. Я потом еще принесу...
Поговорив по душам, мы пошли к моим товарищам и обнаружили их в гостиной. С
ними творилось нечто необычное:
Баламут сидел в кресле бледный, как полотно, а Бельмондо поил его из стакана
водой.
- Картина Репина "Приплыли", - начал я юродствовать, - или "Иван Грозный
пытается оживить сына".
- Да вот, вошел пять минут назад сам не свой, пролепетал, что в коридоре
Софью видел и упал в кресло, как институтка...
- обернул ко мне недовольное лицо Бельмондо.
- Софью? - искренне удивился я. - Ковалевскую? А может быть, Офелию? Или
тень отца Гамлета?
- Нет, Софью, жену свою бывшую... А это кто с тобой?
- Горохов Мстислав Анатольевич, ваш покорный слуга, - выступила из-за моей
спины бывшая обезьяна.
- А... - вспомнил Бельмондо, критически рассматривая огромные ступни
Горохова. - Выздоровели, что ли?
- Да, полностью...
- А как вы, дорогой Мстислав... - запнулся Борис, припоминая отчество
собеседника.
- Анатольевич, - подсказал бывший шайтан.
- Да, Мстислав Анатольевич, как вы относитесь к благородной задаче спасения
человечества от язвы организованной
преступности и бандитизма?
- Хорошо отношусь. Мне господин Чернов по дороге сюда разъяснил ситуацию и
я готов вам услужить. Тем более, что я
специалист по вычислительной технике и связи.
- Понимаете, дорогой Мстислав Анатольевич, - заговорил Бельмондо, натянуто
улыбаясь, - нам люди нужны, а потом уже
специалисты... Не согласитесь ли вы поработать частью биологического компьютера?
Вы же ученый, вам будет интересно...
- Неожиданное предложение... - задумался Горохов. - Разрешите подумать,
господин Бельмондо?
- Можете подумать пару дней, а потом - в компьютер! Пора дело делать...
Последнюю фразу Бельмондо сказал рассеянно - в дверях появилась... София.
В промежутках времени между посещениями релаксатора Трахтенн, размышлял о
жизни. Подумать было о чем.
Уничтожая себя и Синию, он спасал существующую Вселенную, но уничтожал Будущую,
совершенно невообразимую,
чудовищную, может быть, а может быть, поразительно чудесную. Уничтожая
Естественное Будущее, он сохранял будущее,
маленькое, теплое, безопасное, привычное будущее. Вмешиваясь в естественный ход
вещей, то есть в помысел Божий, он
становился... палачом Естества. Или революционером. Разумное существо может
изменять Природу, знал он. Вернее,
разумное существо не может не изменять Природу. Но до какой степени это
позволительно мельчайшей капельке
конформной протоплазмы? А если это изменение суть превращение тысячелетних скал
в песок, а вековых сосен в
технологическую щепу? Или мариян и других жителей Вселенной в сутолочных черво,
как это произошло в объеме
галактики 774343/999044 после перехода В2/В3? Имеют ли право живущие изменять
Естество ради своего спасения? Имеют
ли они право изменять то, что в миллиарды раз сложнее любой известной им
сложности? Имеет ли они право окостеневать,
вырождаться бесконечно в удовольствиях, лишая Вселенную будущего, без сомнения,
бесконечно прекрасного?
Нет, не имеют! - отвечал он себе, тем не менее, зная, что ни при каких
обстоятельствах не свернет со своего смертельного
пути...
5. Тестирование в постели. - "Трешка" в ажуре. - В зобу дыханье сперло.
- Солярис, твою мать! Опять глюки, - вздохнул я, разглядывая практически
всамделишную Софию. Девушка смотрела на
меня настороженно.
Баламут потряс головой. Придя в себя, выпялиться на приведение. Поняв, что
София существует объективно, встал с
кресла, шажок за шажком подошел к ней вплотную и пристально посмотрел в глаза.
Затем, придвинувшись, понюхал ушко.
Затем обошел кругом, опять встал лицом к лицу, пальчиком оттянул ворот кофточки
и, увидев в ложбинке между грудями
маленькую алую родинку, заулыбался идиотом, сел в кресло и сказал:
- Это она. Один в один. Но не узнает...
- Послушай, Коля, а там, в Москве, ты мертвой ее видел? Может быть, ее и не
убили? - спросил я.
- Видел... Шнурком была удушена, - сказал Баламут, пряча мгновенно намокшие
глаза. - Я целовал ее всю холодную. В
губы, в лоб, глаза. До сих пор чувствую этот холод... Потом ее в черный
пластиковый мешок упаковали и в морг увезли...
- Значит, ты считаешь, что она... она - это галлюцинация?
- Да, но очень качественная, даром не разговаривает, - ответил Коля,
пристально посмотрев на бессмысленно
улыбающееся подобие любимой жены.
- Так это хорошо, что не разговаривает... Молчаливая жена - мечта
нормального мужчины...
- Ты думаешь, мне надо...
- Ну да! Я бы на твоем месте давно бы...
- А она не...
- Ля-ля-тополя... Послушай, Коля, ты случайно в одном месте плесенью не
покрылся? Топай, давай, пока не слиняла...
Баламут взял Софию за руку и, смущенно улыбаясь, увел ее в спальню. А я,
понаблюдав с минуту, как Бельмондо пишет в
своей записной книжке, занялся "трешкой".
Спустя шесть часов все "железо" нового биокомпьютера было готово.
За ужином Бельмондо сказал, что первым номером в "трешку" полезу я (Первый
номер, как же, меня прямо расперло от
гордости!), вторым Баламут. Третьим членом биокомпьютера он назначил одного из
синехалатников, четвертым - Горохова,
пятой - Клеопатру, шестой - девушку, очень похожую на Софию (за три часа
уединения в спальной Баламут ее приручил, но
разговаривать она так и не научилась).
- А я останусь снаружи, - закончив назначения, проговорил Борис с улыбкой.
- Ведь нужно кому-то вас охранять.
- Ага, - согласился я и задумался.
Подумать было над чем. Если Баламут отошел от тоски по потерянной жене,
вернее, если эта материализованная
галлюцинация в виде Софии вылечила его, стоит ли продолжать всю эту чехарду с
улучшением человечества? А с другой
стороны, как поведет себя Бельмондо если мы сообщим ему о нашем решении
прекратить наши игры в правозащитников
человечества? Борис, похоже, не думает выходить из игры... Нет, сейчас лучше не
тыркаться: можно навредить толькотолько
оправившемуся Николаю и к тому же подвигнуть Бельмондо на опасные для нас
шаги. Глубоко тронутый горем
человек - есть тронутый, он может и стрельнуть в упор - пистолет у него всегда
за поясом... Но ведь пистолет можно и
отнять...
- А где она? - металлическим голосом прервал Бельмондо мои мысли. И, черно
усмехнувшись, демонстративно тронул
рукоятку "макара".
Посмотрев на него, я понял, что принял правильное решение не оглашать
манифеста о немедленном прекращении
судебно-правовой компьютерной революции.
- Кто "она"? - переспросил я.
- Твоя, мм... девушка...
- Спит...
- Приведи ее.
Сердце мое упало. И тут же выскочило вон из груди - дверь, ведущая в
столовую из коридора, открылась, и в ее проеме
мы увидели раскрасневшуюся, полную негодования... Ольгу. За ней стояла
заплаканная Клеопатра. Лицо ее было
расцарапано.
- Развел тут бордель, засранец, - сказала моя бывшая женщина, аки кошечка
устраиваясь у меня на коленях.
Ответить я не смог - "в зобу дыханье сперло". Ольга сверлила глазами то
Горохова, то Клеопатру. Убедившись в полной
и безоговорочной капитуляции последней, промолвила, величественно ткнув
пальчиком в Мстислава Анатольевича, донельзя
удивленного происходящим:
- С ним будешь жить. Иди к нему.
Очувствовавшись, я задался вопросом: в мою ли пользу изменилась ситуация?
Клеопатра была женщина хоть куда, а с
Ольгой никогда не знаешь, вознесет она тебя в следующую минуту к небесам или
прикопает под осиной. Но права выбора,
похоже, у меня не было, и я привлек к себе девушку...
Борис попытался взять ситуацию под контроль.
- Слушай, Черный! - сказал он, с неприязнью разглядывая девушку. - По-моему
ты не понимаешь, что делаешь... Это не
Ольга, это кто-то другой...
- Заткнись... шизик, - полуобернувшись к нему, выдавила Ольга, и я понял,
что "караул устал" и руководство
компьютерного заговора низвергнуто. И вплотную занялся губами своей некогда
ненаглядной.
Но Бельмондо одиннадцатью движениями указательного пальца поставил
контрреволюцию в весьма двусмысленное
положение - вытащив мобильник из нагрудного кармана, он набрал номер и, когда
абонент ответил, подошел ко мне и
приставил телефон к уху. И руки мои безвольно разжались, выпустили горячее,
искреннее тело Ольги: в трубке я услышал ее
голос, вернее, голос ее столичного прототипа.
- Ты? - выдавил я, уменьшившись в объеме на несколько размеров.
- Что случилось? Почему звонишь? - возмутились московская Ольга.
Я попытался объясниться, но был немедленно прерван:
- Не звони мне никогда! У меня есть человек, любимый человек и я не хочу,
чтобы у него возникали вопросы. Понял!!? Не
хочу!!!
6. Шрамы отсутствуют, остальное на месте... - Они просто появились.
Я растерянно посмотрел на Ольгу (Ольгу?), по-прежнему сидевшую у меня на
коленях и уразумел, что это создание знает,
с кем я только что разговаривал по телефону.
- Не обобщай, ладно? - сказала она, вжимаясь ягодицами в одно мое место. -
Она там и с кем-то, а я здесь... Чувствуешь
разницу?
Двинув ягодицами еще, копия супруги приложила мою ладонь к своей горячей
груди. Покоренный исходящим от нее
теплом, я, тем не менее, оттянул ворот свитера девушки и... не увидел меж ее
грудей двух небольших шрамов. Тех шрамов,
которые были у подлинной Ольги. Одну из этих пулевых отметин оставил ей в
Приморье Худосоков, другую - Аль-Фатех на
Клязьме. Шрамы эти поначалу были основательнее, особенно от медальона, вбитого в
грудину пулей Худосокова -
пластическую операцию по их сокрытию Ольга делала в лучшей клинике Москвы. И вот
этих шрамов не было...
- Кто же ты такая?.. - спросил я, посмотрев в глаза девушки.
- А какая тебе разница? - усмехнулся вернувшийся из спальни Баламут, Судя
по его улыбке, он уже доподлинно
установил, что в определенном смысле материализовавшаяся София ничем не хуже
своего прототипа.
- А тебе не интересно, откуда и зачем они появляются, и сколько там их
осталось?
- Ты боишься не справиться еще с одной Ольгой?
- С еще одним самим. С еще одним тобой. Сечешь масть?
- Секу, - Баламут попытался погасить улыбку, сиявшую на его лице с тех
самых пор, как он увидел Софию.
- Ничего ты не сечешь... И я не секу. И они не секут... - вздохнул я и,
обернувшись к Ольге, повторил проигнорированный
ею вопрос.:
- Ты кто такая?
- Я? - удивилась девушка. - Я твоя девушка...
- А что ты обо мне знаешь?
- Ну, знаю кое-что... Например, знаю, что познакомились мы в Приморье, на
Шилинской шахте... Дочка Леночка есть у
нас с тобой, она в Москве, у мамы на даче...
- А откуда ты здесь появилась?
- Не знаю. Появилась и все... - развела руками Ольга, растерянно улыбаясь.
Я не смог не улыбнутся в ответ. Она, почувствовав, что мой коготок увяз,
придвинулась ласковой кошечкой и прочла
любимые мной строки Окуджавы:
И в день седьмой, в какое-то мгновенье,
Она явилась из ночных огней,
Без всякого небесного знаменья,
Пальтишко было легкое на ней...
- Нет, ты все-таки попытайся вспомнить! - прервал я лирическое отступление,
явно задуманное для отвлечения моего
внимания.
Девушка подумала.
- Ничего не вспоминается, - наконец сказала она, мастерски используя
улыбку, значившуюся в ее арсенале под названием
"простодушная". - Помню только бирюзовое спокойное море, коралловый остров,
кокосовые пальмы, горячий песок,
старинный особняк с железными рыцарями и картинами. Тебя помню... Наверное, я к
тебе из другого времени явилась. Из
прошлого или будущего... Скорее всего, из прошлого, если рыцарей помню...
- Из прошлого... - повторил, я согласно кивая. - А почему бы и нет? Это
явление Христа народу вполне в духе этих мест...
- Ты думаешь, это что-то наподобие реинкарнации наоборот? - спросил
Баламут, затяжно посмотрев на Ольгу.
- Может быть. Мы с вами в прошлое ныряли, а это особа, похоже, из него
вынырнула... И Софа тоже.
- А почему она похожа на Ольгу? Ну, исключая шрамы? - продолжал вопрошать
Николай. - И Софа на Софию?
- Не знаю. Но, как и ты, хочу узнать.
И как можно ласковее шепнул в розовое ушко Ольги:
- А что у тебя на уме, родная?
- Обольстить хочу тебя, дорогой...
- А для чего?
- А это мой маленький секрет.
Следующую минуту мы все молчали, внимательно изучая узоры на устилавшем пол
ковровом покрытии. Оторвали нас от
этого занятия звуки неуверенных шагов, донесшиеся из коридора. Послушав, я
заулыбался и сказал:
- Догадываетесь, кого мы сейчас увидим?
- Догадываюсь! - воскликнул Баламут и засмеялся. - Это идет... это идет
погибель компьютерной революции!
И зашелся мелким смехом.
Моя догадка оказалась верной. Дверь столовой отворилась, и мы увидели...
Веронику. Секунду постояв на пороге
отрешенной сомнамбулой, она заулыбалась и пошла к Борису.
1. Под Худосоковым.. - Не дышит, но тепленькая, хоть сверху ложись...
Бельмондо излечился от своего бреда, призрак компьютерной революции,
бродивший по его сознанию, исчез бесследно.
"Революции нужны лишь проходимцам, психопатам и несчастным, - думал я, любуясь
счастливыми глазами Бориса. - А
человеку, которому, как говориться, есть чем, есть где и есть кого, они не
нужны...
- Так что мы маем с птицы гусь? - перебил мои контрреволюционные мысли
Баламут, отправив Софию на кухню
спросить к обеду пива с креветками. И сам же ответил:
- Моя ничего про себя не помнит, хоть кол на голове теши. Ни маму свою,
Диану Львовну, ни даже сына Сашку. И
Вероника, судя по всему, тоже ничего не помнит. И простые до умиления. Может,
бандиты их чем-нибудь опоили?
- Надо обшарить эту пещеру, - сказал Бельмондо, путая лицом волосы
Вероники. - Давайте отметим удвоение нашего
коллектива и пойдем искать место, откуда это удвоение появляется.
Мы, конечно же, согласились и направились в столовую. Бельмондо с Вероникой
до нее не дошли: у них нашлось срочное
дело в спальне.
Через некоторое время и мы с Ольгой очутились в своем гнездышке. Поначалу я
был скован. Мысль о том, что рядом со
мной лежит существо, несомненно, искусственного происхождения, не давала мне
почувствовать себя мужчиной, которому
небо преподнесло подарок в виде захватывающей дух женщины. Однако Ольга изящным
ходом изменила витавшее в
воздухе настроение: она, как бы случайно поранила заколкой мизинчик и, по-детски
сморщив личико, показала мне
выступившую капельку крови. Я слизнул ее, алую, живую, и вмиг пропитался любовью
от кончиков пальцев до самой
макушки.
...Посидев за столом около часа, мы разделились на пары, и пошли на поиски.
Конечно же, они ничего не дали. Что,
например, мог найти Николай, идя под руку с раскрасневшейся от шампанского
Софией? Только свою комнату.
Когда мы вновь собрались в столовой, Баламут в разговоре упомянул
Худосокова, и Вероника вспомнила, что видела себя
у его гроба. Через десять минут мы стояли рядом с ним.
- Как огурчик... - увидев мумию, попытался шутить Баламут, несколько
оглушенный неожиданной встречей с давним и
злокозненным знакомым. - Моя мама не моя, если он, даже мертвый, чего-то не
затевает... Посмотрите на его рожу - сейчас
подмигнет или в глаза плюнет...
Вероника его не слушала. Подойдя к помосту, на котором стоял гроб, она
приподняла край покрывала и нырнула под
него. Мы с друзьями удивленно переглянулись и по одному последовали за девушкой.
Под помостом был широкий, метр на
метр люк; его крышка из толстого листового железа была открыта. Спустившись по
винтовой лестнице, освещенной тусклой
сороковатной лампочкой, мы оказались в просторной комнате, напоминавшей комнату
для гостей в крематории... Вероники в
ней не было - она, видимо, прошла в одну из трех приоткрытых дверей.
- Ловушка, мы лезем в ловушку, я чувствую, - озираясь, зашептал Баламут. -
Ленчик нас под собой похоронит, точно
похоронит!
- Кончай паниковать, - поморщился Бельмондо и, пройдя к ближайшей двери,
распахнул ее.
Он застыл, как вкопанный. Я вошел следом и тоже застыл, чуть ли не с
приподнятой ногой. А девушки, как ни в чем не
бывало, продолжали оживленно переговариваться:
- Воздух несколько тяжеловат... - сказала Софа.
- Да, - согласилась Вероника. - Хотела же взять с собой освежитель...
Забыла.
- На такую комнату и такой запах никакого освежителя не хватит, -
улыбнулась Ольга.
Пройдя вперед, она подошла к длинному, во всю стену стеллажу, оббитому
изнутри оцинкованным железом. Подошла,
заглянула в одну из ячеек и сказала тепло:
- Моя норка, - и, обернувшись к Веронике, поинтересовалась:
- А ты где лежала?
- В самом конце. Пошли, покажу.
И они, взявшись за руки и болтая, пошли к дальнему концу стеллажа. А мы с
Баламутом и Бельмондо недоуменно
смотрели друг на друга. После того, как Ольга сказала: "Моя норка", мы вспомнили
прошлогоднюю галлюцинацию, в
которой мы все вместе пролезли вслед за Вероникой под гроб Худосокова, затем
вошли в эту комнату, и Ольга сказала: "Моя
норка..."
- Один в один... - пробормотал Николай. - Значит, мы тогда видели
будущее...
- Пошли, посмотрим, что в ячейках, - сказал я ему, направившись к стеллажу.
И едва не упал - нога моя провалилась в
нечто, напоминавшее узкий колодец. Вровень с полом это нечто было заполнено
клубящимся сиреневым туманом.
- Ой, осторожно! - воскликнула Ольга, увидев, что я балансирую на краю
колодца. В глазах ее стоял страх.
Приняв устойчивое положение, я посмотрел на туман. Как он завораживал, как
тянул в себя, хотя и был почти
прозрачным! Столб воздуха между отверстием колодца и таким же отверстием в
потолке также отливал слабым сиреневатым
цветом, но таким слабым, что не увидь я сиреневого тумана в колодце, то ничего
бы и не заметил.
Полюбовавшись волшебным зрелищем, я заглянул в ячейку, соседнюю с "норкой"
Ольги. В ней лежала... Ольга, одетая в
легкое голубое атласное платьице и тонкий свитер. Она была безжизненно
неподвижной, но в остальном ничем не
отличалась от девушки, которая стояла рядом со мной в точно такой же одежде.
Казалось, пощекочи ее младенчески розовую
пятку, и она улыбнется во сне, протянет руки и, поднимаясь, звучно шмякнется
лбом о верх ячейки.
В смежных ячейках тоже лежали "ольги". Общим числом четыре. В тех же самых
платьицах. Потом шли "черновы".
Пять штук, крепкие, моложе меня на вид (или свежее?). В шортах цвета хаки и
черных майках. За "черновыми" лежали
четыре "баламута" в синих с белым тренировочных костюмах. Тоже совсем неплохие,
хоть лица их и несли отчетливые
признаки похмельного синдрома. За "баламутами" располагались четыре "софии" в
алых атласных платьях. В дальнем
конце стеллажа лежали вперемешку "бельмондо" и "вероники" общим счетом восемь.
Придя в себя от потрясения, Баламут ушел в кают-компанию за водкой. Мы с
Бельмондо задумались над картинками,
посылаемыми нашими сетчатками в наши ополоумевшие мозги. Отчаявшись что-либо
сообразить, Бельмондо хмуро
проговорил:
- Знаешь, Черный, давай отвлечемся и не будем думать, что все происходящее
с нами - это коллективный глюк. Короче,
попытаемся остаться в этом отдельно взятом глюке, как в отдельно взятой жизни.
Мне кажется, что всех нас клонировали,
согласен?
- Это неправильный вывод... - покачал я головой.
- Почему неправильный? - обиделся Бельмондо.
- Потому, что если бы это были наши клоны, то им было бы максимум по году
от роду. Это не клоны... Это гораздо хуже,
это - наши точные копии... Недавно сделанные копии с нашей памятью и нашими
привычками. И в Москве мы с тобой
чувствовали, что они существуют...
- А почему гораздо хуже? - удивилась Ольга. Она стояла сзади, положив
подбородок мне на плечо.
- А потому что клонов в наше время сделает любой продвинутый ученый-биолог.
А вот таких неотличимых копий, как вы
- только господь Бог. Или развитая внеземная цивилизация... - ответил я,
повернувшись и пристально посмотрев девушке в
глаза.
Ольга не выдержала взгляда и скорчила такую уморительно-виноватую рожицу,
что я не смог не обнять и не поцеловать
ее.
Вдоволь нацеловавшись, я подошел к Борису, стоявшему у ячеек с "бельмондо",
и сказал:
- Теперь ты понимаешь, откуда брались "худосоковы", охотившиеся за нами?
- Ты думаешь, они из этой же оперы?
- Из этой же, - кивнул я, наблюдая за Ольгой. Время от времени она бросала
на меня такие взгляды, что мне трудно было
не чувствовать себя счастливейшим из мужчин.
- Чудеса... - рассматривая одного из своих двойников, сокрушенно покачал
головой Борис.
- А это ты видел? - показал я ему бирку из простой фанеры, лежавшую в
норке, которую ожившая Вероника признала за
свою. На ней была надпись "21 июля", сделанная синей шариковой ручкой.
Бельмондо недоуменно пожал плечами.
- Сегодня 21-е июля! - воскликнул я и, посмотрев на часы - они показывали
второй час ночи - поправился:
- Вчера было 21-е...
- Ну и что?
- Вероника появилась 21-го! Посмотри под другой "вероникой", под ней тоже
должна быть бирка.
Бельмондо сунул руку под ягодицу одной из копий Вероники, и, сказав
удовлетворенно: "Тепленькая, хоть сверху
ложись!", вытащил фанерку. На ней синим шариком было написано "18 августа".
В это время в комнате появился Баламут с узлом из скатерти за спиной. Когда
он развернул узел, мы увидели то, что
оставили на скатерти в столовой: тарелки, вилки, фужеры, бутылки (початые и не
початые), перемешанные с кружочками
колбас, ломтиками сыра, кусками растерзанных румяных уток с яблоками, а также
шпротами в чешуе из хлебных крошек.
Все это было приправлено пролившимся спиртным и кетчупом.
Мы не стали корить Николая - по его глазам было видно, что он, добравшись
до пиршественного стола, даже не выпил, а
это было свидетельством крайнего душевного волнения. Не корили его и по другой
причине - никто не хотел тратить на это
время. Немедленно усевшись на полу, мы совершили то, что всегда приводило нас в
хорошее расположение духа. То есть
выпив, закусили, а закусив, закурили.
- Интересные шляпки носила буржуазия... - сказал Бельмондо, сделав
несколько глубокомысленных затяжек. - Бойль на
Мариотте сидит и Бойлем погоняет.
- А не проснутся они от дыма? - опасливо спросил Баламут, заглядывая себе
подмышку, чтобы еще раз восхититься
ажурными пальчиками правой ноги дубликата Софии (он сидел, прислонившись к ее
ячейке).
- Они проснуться каждый в свое время и в назначенный час сделают то, что им
внушили, - сказал Бельмондо, наблюдая за
девушками, болтавшими в глубине комнаты. - И поэтому я предлагаю всех этих кукол
привести в негодность. И сделать это
прямо сейчас.
- А что ты будешь делать, если твоя Вероника завтра растворится в воздухе?
Опять компьтерно-правовую революцию
затеешь? А тут всегда дубликат под боком... - сказал я и пожалел об этом: не
стоило вкладывать персты в подживающие
раны Бориса.
- Запас, конечно, карман не тянет, - попытался усмехнуться Бельмондо. - Но
кто их знает... Сейчас они пушинке не дают
на нас упасть, в рот смотрят, а в час "Икс" на раз, два, три горла нам
перережут. Если на что-нибудь другое фантазии не
хватит.
- Пессимист ты! - приняв серьезный вид, начал я ерничать: - На вещи надо
смотреть оптимистичнее... Представь, все
девушки просыпаются и...
- Что "и"? - пристально посмотрел мне в глаза Бельмондо.
- Гарем. У каждого у нас будет идентичный гарем, - рассмеялся я.
- У тебя крыша на сексуальной почве поехала, - махнул рукой Бельмондо. -
Хотя, если подумать, ничто так не объединяет
людей как женщина...
- Козлы вы, - пробурчал Баламут, разливая по стаканам остатки водки. - Наши
дубли ведь тоже могут проснуться. И
захихикал:
- Представляю, как Черный Черному будет морду бить. Я буду не я, если не
натравлю их друг на друга.
Посмеявшись, он выковырял шпротину из закусочного террикона, возвышавшегося
посереди достархана, положил ее на
кругляш копченой колбасы и, дружески глядя, предложил мне все это в качестве
закуски. Затем чокнулся с нами и принялся
пить водку мелкими глотками. А мы с Бельмондо не пили - мы видели, что
происходит за спиной Баламута.
2. Николай Второй просит водки. - Память образца прошлого года. - Конец ученого.
Лишь только Баламут прикоснулся к рюмке губами, за его спиной из нижней
ячейки стеллажа появились голые ноги,
потом все остальное, вплоть до головы Баламута. Встав, дубликат Николая сладко
потянулся, затем затряс головой, затем
увидел рядом с собой улыбавшуюся Софию, затем - что в двух шагах от него пьют
водку. И тут же, решительно отстранив
подавшуюся к нему девушку, направился к нам.
По моим глазам Николай Первый, то есть исконный Баламут, понял, что за его
спиной происходит нечто
экстраординарное, но пить не перестал.
И правильно сделал. Николай Второй, видимо, не потреблявший спиртное с
момента своего сотворения, втиснулся в наш
кружок и, увидев, что все бутылки опорожнены, начал поочередно смотреть нам в
глаза. Жалобно и очень выразительно, так
выразительно, что я вырыл из закусочного террикона граненый стаканчик, вычистил
его изнутри указательным пальцем и,
перелив в него половину своей водки, протянул жаждущему. Тот принял стакан и, не
меняя выражения лица, протянул его
Бельмондо. Борис, вздохнул, поджал губы и также поделился водкой. Николаю
Первому все это не понравилось и он, забыв
закусить, недружелюбно уставился на двойника.
- Ты кто? - наконец спросил он, поглаживая кончиком языка сносившуюся
пломбу.
- Николай Сергеевич Баламутов, к вашим услугам, - ответил двойник, доставая
из террикона огуречную четвертинку. - А
ты кто?
- Хрен в пальто! - не удержался Баламут в оригинале. И, вынув из нагрудного
кармана шариковую ручку, старательно
нарисовал жирный крестик на лбу своей захмелевшей и потому достаточно
индифферентной копии. Окончив труд, спрятал
ручку и сказал нам с Бельмондо серьезно:
- Это чтобы вы меня от этого пьяницы отличали.
Покачав на это головой, Бельмондо повернул ко мне и спросил:
- Что будем с ними делать?
- Да ну их! - махнул я рукой. - Оставим здесь, выход завалим. А там все
само собой решится.
- Правильно! - согласился Николай Второй. - Пошлите в столовую. Как она?
По-прежнему функционирует?
- Функционирует, - покивал я.
- А какое сегодня число?
- Двадцать первое июля...
- Какого года?
Я ответил.
- Понятно, значит вы на год нас старше...
- Почему это?
- Потому что на моих часах, - постучал Николай Второй костяшками пальцев по
своему лбу, - на год меньше.
- Ты хочешь сказать, что скопировали тебя с Николая Первого в прошлом году?
- Я думаю, что скопировали меня не с него, ха-ха, а с простыни на которой
он спал с женой. А сделали совсем недавно.
- Так ты, Николай Второй, знаешь, что ты поддельный? - насторожился
настоящий Баламут.
- Ну, зачем так категорично? Я просто появился, из этого колодца появился.
И я точно такой же, как и ты, ну, может быть,
пока немного кое в чем уступаю... Пока уступаю, потому как остро чувствую, что в
твоем обществе мой ай кью, как член
молодой поднимается.
- Если ты просто появился, то откуда у тебя моя память? - продолжал
спрашивать Николай.
- С простыни, наверно. А сначала ее вообще не было... Помню только, что жил
с женой на острове в пальмовой хижине...
Потом память начала фрагментами появляться. То "семью восемь пятьдесят шесть" в
голове появилось, то как телевизор
включать, то "два паса - в прикупе чудеса". Потом колодец начал... - копия
Николая запнулась, вспомнив, видимо,
неприятное или то, что нельзя (запрещено?) было говорить. Некоторое время он
смотрел мне в глаза отсутствующим
взглядом, затем потряс головой, что-то из нее изгоняя; затем принялся
сосредоточенно жевать забытую было в руке
огуречную четвертинку.
А мы с Бельмондо и Баламутом молчали. Нас поразила одна и та же мысль: "У
него наша память образца прошлого
года... Значит... значит, он не знает, что настоящую Софию зверски убили, не
знает, что Баламут ("я" - подумал сам
Николай) чуть не свихнулся после этого... Значит, этот поддельный Баламут лучше,
здоровее, добрее, счастливее настоящего
("меня" - подумал сам Николай) Баламута?
- Нужно еще выпить... - вышел из ступора Бельмондо, - А то мозги набекрень.
Пошлите, что ли, в столовую?
Николай-Второй покидал хранилище копов (позже мы его назвали Погребом) в
задумчивости.
- Ты чего насупился? - спросила его София.
Взглянув в ее лучащиеся глаза, Николай Второй определился. Клейко посмотрев
на девушку, он стремглав вернулся в
хранилище, нашел ячейки с копиями Софии и принялся просматривать лежащие под
ними бирки. Выявив ближайшую по
дате воскрешения копию, вытащил ее, взвалил на плечи и бодро направился к нам.
- А ты знаешь, зачем вы вообще появились? - спросил я, когда он поравнялся
со мной.
- Конечно, знаю. Мы должны в вашем присутствии стать точно такими же, как
вы. И только после этого начать изучение
колодца с сиреневым туманом. А потом поставить на нем кое-какое оборудование,
чтобы чудес не было. А насчет
Худосокова вы не беспокойтесь. Я ведь, как не крути - Баламут, и к этому типу
отношусь аналогично.
Но мы его не слушали, мы оглохли, онемели и застыли, как идолы - из колодца
с сиреневым туманом показалась... голова
Худосокова! Мы стояли, объятые ужасом, а Ленчик являлся торжественно, примерно
так, как является из пусковой шахты
уверенная в себе стратегическая ракета... И вот, он уже повис перед нами в
воздухе в полуметре от пола, повис, одетый в
серую хлопчатобумажную пижаму, повис двуногий, живой, но бездушный...
Повисев с минуту, Худосоков мешком упал на пол. К нему бросился Баламут
Второй (тело своей Софии он сунул в руки
остолбенелого Баламута Первого). Подбежав, взял Худосокова на руки и осторожно
вложил в одну из свободных ячеек.
Затем сунул в сиреневый столб руку с распахнутой вверх ладонью и схватил
немедленно воплотившуюся над ней
надписанную уже бирку. И сделал это так, как будто занимался этим всю жизнь.
Первым пришел в себя Бельмондо. Он бросился к ячейке, вытащил давнего врага
за ноги, бросил на пол и ударами ног
попытался привести в чувство.
Худосоков на пинки не отреагировал. Борис, выругавшись и вытря пот с
покрасневшего лица, подошел к нам. Я похлопал
его по плечу:
- Равнодушнее, дорогой, равнодушнее.
Увидев, что мы более не собираемся предпринимать против Ленчика никаких
действий, Баламут Второй вложил его тело
в стеллажную ячейку.
- Вы что-нибудь понимаете? - спросил я товарищей, обозревая потрескавшиеся
пятки Худосокова.
- Все они появляются из воздуха, - сказал Бельмондо. - А из этого следует,
что мы опять коллективно глючим...
- А может быть, и нет... - проговорил я, разглядывая вторые экземпляры
своих товарищей. - Помните, что Худосоков
говорил об этом месте? Что через Искандеркульскую зону проницаемости в космос из
земного ядра выбрасывается черт те
что, вплоть до неизвестных науке элементарных частиц? А помните, нам "двушка"
рассказывала, что в Сердце Дьявола
творится что-то неладное? И что из-за этого все глюки и происходят? А помните, я
вам говорил о распечатке, которую выдал
принтер, когда я в прошлом году перед отъездом в Москву прощался с останками
"двушки"? Я хорошо запомнил последнюю
строчку: "Вероятность перехода В3/В4- 89,98%". И еще в ней шла речь о каком-то
слиянии точек нестабильности... Так что
вполне возможно, что мы с вами являемся очевидцами ранее неизвестного природного
явления...
- Если ты, прожженный материалист, допускаешь, что из воздуха могут
рождаться стаи худосоковых, то я,
непоследовательный реалист, готов верить во все, что угодно, - пробурчал Баламут
в оригинале. - Даже в то, что сейчас в
этой комнате смеха появится Дева Мария в бикини и на пятнадцатисантиметровых
тоненьких каблучках...
Но мы его уже не слушали, мы оглохли, онемели и застыли, как каменные
изваяния - посреди комнаты, на том же самом
месте, над которым появился Худосоков, прямо из воздуха воплотилась новая, как с
конвейера, бетономешалка!
...Привело нас в чувство явление Горохова с непрерывно говорившей
Клеопатрой. По их счастливым глазам было видно,
что излечение бывшей невольницы Худосокова завершилось отнюдь не аплодисментами,
но пылкими объятиями и
обоюдными действиями, обычно следующими за таковыми.
Явление бетоносмесителя Горохова заинтересовало и он, истинный ученый,
забыв о возлюбленной, направился к нему. За
ним хвостиком последовала Клепа. Удостоверившись, что бетономешалка вполне
материальна, хотя и отличается по
конструкции от известных ему передвижных бетоносмесителей (отсутствовали
загрузочный ковш, подъемный барабан,
электродвигатель и некоторые другие части) Горохов заинтересовался двумя
кнопками (синей и красной), торчавшими из
пульта.
- Думай, не думай, три рубля не деньги, - сказал Баламут, подойдя к
строительному агрегату. - Интересно, работает она
или нет?
И бросив в бетономешалку узел из скатерти, погладил ее как медную лампу по
боку, поцеловал, и лишь затем нажал на
синюю кнопку. Машина заработала, издавая характерные для стиральных машин звуки.
Довольно хмыкнув, Баламут нажал на красную кнопку. Машина остановилась.
Николай хотел заглянуть в ее чрево, чтобы
посмотреть, что сталось со скатертью и завернутыми в нее продуктами, но
задумчивый Горохов со словами: "Она на чем-то
стоит...", бесцеремонно отстранил его и принялся отодвигать бетономешалку в
сторону. Мы с друзьями не стали ему
говорить, что она стоит на колодце с сиреневым туманом - настоящий ученый ничему
не поверит, пока не увидит все своими
глазами. Склонившись над колодцем, Горохов некоторое время обозревал его
содержимое пытливым взглядом. Затем,
удовлетворенно кивнув, встал перед ним на колени, засучил рукав и сунул в
сиреневый туман руку по самое плечо. По
завершении этого действия случился дефолт: Горохов дернулся (как будто кто-то
потянул его за руку) и упал во чрево
таинственного явления природы. Клеопатра попыталась удержать его за плечи, но,
совершив несколько напрасных
хватательных движений, исчезла сама.
3. Боливар не вынесет двоих... - В лаве. - Без "трешки" не обойтись. - Крысы
бегут в небо.
Мы не стали испытывать судьбы и спешно покинули погреб. Выбравшись из-под
постамента, разломали его вместе с
гробом и мумией Худосокова, покидали все в люк, задраили винтами крышку.
Отряхнув пыль с рук, направились в столовую
снимать стресс.
Выпив рюмку водки, я задумался. Взгляд мой блуждал по лицам друзей и копов:
"Ольга, две Софии, Николай Второй... И
еще полный стеллаж Ольг, Софий, Борисов и Черновых... Сердцем чувствую - надо
уходить отсюда... Боливар не вынесет
двоих, а нас тут по пять штук каждого...
По глазам своих товарищей я видел, что думают они о том же. А вот копов,
судя по их виду, ничего не тревожило.
Ольга поглаживала мое бедро. В ее лучащихся глазах светилось желание как
можно скорее остаться со мной наедине.
Николай Второй самозабвенно закусывал, время от времени по-хозяйски
поглядывая на бездыханную Софию Третью,
лежавшую на диване.
Вероника Вторая не ела, не пила, она - загадочность напополам с нежностью -
ласкала Бориса взглядом.
Пропустив еще по рюмке, мы уединились в комнате отдыха. Баламут,
естественно, прихватил с собой бутылку водки и
рюмки, а я - миску квашеной капусты.
- Может быть, пора кормить верблюдов? То есть сматываться отсюда подобрупоздорову?
- спросил я, поставив миску на
журнальный столик и усевшись на диван.
- Без женщин? - спросил Бельмондо, опустившись в кресло.
- Женщин возьмем! - сев рядом со мной решительно сказал Баламут. - Как без
них?
- А Николая Второго оставим? - рассматривая ногти, покачал Борис головой. -
Представляешь, что он тут может
натворить? Напьется, как Баламут, и запустит биокомпьютер с помощью копов...
В это время случилось необычайное: из-под журнального столика показался...
язык раскаленной лавы... Спустя минуту
пузырящийся и дымящийся оранжевый поток приблизился к нашим с Баламутом ногам.
Мы подняли их, не сводя
зачарованных глаз с ног Бельмондо - они были в лаве, но Борис никак не
реагировал.
- Ты посмотри, в чем твои ноги! - выдавил, наконец, я.
Борис заглянул под стол и, побелев от испуга, вскинул ноги на диван.
- Ни фига себе! - сказал он, разглядывая свои совершенно целые кроссовки. -
Опять глюки! Что ты поделаешь...
- Лава, текучая, базальтовая... Один к одному, - констатировал я, погрузив
правую ногу в поток.
Бельмондо осмелел, видя, что я не вою от боли, встал, подошел к двери,
выглянул в столовую и увидел лаву и в ней. Копы
мирно беседовали, не обращая внимания ни на него, ни на быстро
распространявшийся оранжевый поток. Вернувшись к
столу, Борис не придумал ничего лучшего, как наполнить наши рюмки. Мы выпили, не
чокнувшись.
Когда я потянулся за капустой, сквозь потолок посыпались темно-красные
брызги и черные вулканические бомбы. Это
была впечатляющая картина - некоторые из брызг и бомб прошивали нас насквозь.
Одна из бомб пролетела сквозь бутылку.
Коля импульсивно бросил к ней правую руку, схватил за горлышко и, увидев, что
она невредима, нервно засмеялся.
Отсмеявшись, предложил не испытывать судьбы и немедленно допить ее содержимое.
Прием третьей дозы улучшил настроение Николая, и он воскликнул, оглядывая
комнату:
- Интересные шляпки носила буржуазия! - Сдается мне, что все эти чудеса
связаны со сверхглубинной зоной
проницаемости имени гражданина Худосокова... И это меня волнует.
- Меня это тоже волнует... - задумчиво протянул Бельмондо. - И потому я
предлагаю...
- Наладить "трешку", - закончил за него Баламут.
- Верно, - покивал Борис. - Пусть разбирается. И еще пару зайцев можно
убить...
- Ты... ты предлагаешь запихать в нее... Николая Второго? - догадался я.
- И ему подобных, - хмыкнул Баламут.
- А не жалко тебе их? - спросил я, представив себя, сидящим с тором на
голове.
- Жалко у пчелки, - твердо ответил Баламут. - Вот появится у тебя двойник,
тогда поймешь, каково рядом с самим собой
жить и знать, что он все о тебе до последней закорючки знает... Все мысли
читает. Блин, как перед богом себя чувствуешь...
А свои мысли маскирует, гад, думает в сторону. Не-е-ет, в "трешку" его и чем
быстрее, тем лучше...
- А его Софию? - усмехаясь, спросил я. - Тоже туда же?
- И Софию тоже. Мне одной по самую крышку хватит.
- Еще четверых надо... - проговорил я, думая о предстоящей ночи с Ольгой.
Звонкий ее смех раздавался из столовой, и я
понимал, что смеется она для меня.
- Смотаемся в погреб и мобилизуем тех, которые проснулись... Твою мать!
Последним выражением Баламута охарактеризовал странные изменения,
произошедшие в окружающем пространстве.
Неожиданно все мы оказались в толпе, вернее, в стае бегущих существ высотой
около двух с половиной метров, весьма
похожих на гигантских прямоходящих крыс. Но удивительным было не это,
удивительным было то, что эти крысы бежали
сквозь нас и бежали по вертикали, то есть снизу вверх!
Никто из нас не мог вымолвить и слова. Одеревенев, мы разглядывали короткую
шерсть, покрывавшую крыс, их
напряженные уши, выпученные от страха глазки.
- Похоже, крысы покинули Землю... - пробормотал Бельмондо, когда в потолке
исчез хвост последней твари. - Надо с утра
запускать "трешку"...
Трахтенн вон Сер был расстроен. Приборы показывали, что генерация
Вселенной-4 началась раньше расчетного времени.
И началась не с одной, а с многих точек, существенно отстоящих друг от друга,
как по расстоянию, так и во времени... Это
значило, что наряду с начальными порциями вещества новой Вселенной могут
возникнуть и какие-то отдельные ее сквозные
цивилизации, в том числе, и способные понять происходящее и защитить себя от
действий жителей Вселенной-3. Защитить,
уничтожив его космическую торпеду. Об этой возможности Трахтенна предупреждали
ученые...
4. Пятна, каверны и дырки. - Когда топор был найден и проверен на остроту...
Утром почему-то подавали суп. Черепаховый, очень вкусный. Я думал, не
заказать ли мне вторую порцию, когда
Николай, сидевший напротив, чертыхнулся. Посмотрев на него, я увидел, что он
недоуменно разглядывает скатерть под
своей тарелкой.
- Протекает... - сказал он, наконец, сам себе. - Только что была
нормальной, а теперь протекает.
Я встал, подошел к нему, взял тарелку в руки и, вылив остатки супа в свою,
осмотрел. И увидел на дне маленькую, с
маковое зернышко, дырочку. Она расширялась, медленно, но расширялась.
И это было не все - вся тарелка было покрыта едва заметными коричневыми
пятнышками, медленно превращавшимися в
каверны...
- Мы влипли! Это какая-то зараза! - увидев, что я ошеломлен увиденным,
почернел Баламут.
- Боишься, что и в бутылках появятся дырки? - пытался шутить я.
- Дурак! - возмутился Коля. - Все рассыплется, все. И пещера эта, и
бутылки, и... и Земля!
- Наверное так... - вздохнул вдруг Николай Второй, доселе тихо сидевший на
своем месте. - Хотите, я вам кое-что покажу?
- Что ты нам покажешь? - вперил я в него насторожившиеся глаза.
- Иди, посмотри на мою руку...
Я, стараясь выглядеть невозмутимым, подошел к копу и вперил глаза в его
ладонь.
На ней хорошо различались десятки алых каверн. Некоторые из них были
размером в два-три миллиметра. И они
расширялись, очень медленно, но расширялись.
В порыве брезгливости, я отбросил руку и, отирая ладони о бедра, пошел к
своему стулу. Усевшись, посмотрел на тарелку
Баламута.
В ней уже зияло три дырки.
Спустя пятнадцать минут нам было известно, что каверны покрывают также
потолок, стулья, столовые приборы и правую
руку не очнувшейся еще Софии. Той, которую принес Баламут Второй. Подумав, мы
решили, что источником заразы
является именно он. Спас его от заточения в Погребе Бельмондо, принесший из
кладовки ящик шампанского, все бутылки в
котором по понятной причине были пустыми или полупустыми...
Этот ящик сделал нас неврастениками. Мы стали избегать друг друга,
старались ни к чему не прикасаться, не ели, не
пили. Через некоторое время Баламут Второй ополоумел и решил отрубить себе руку
- одна из каверн на тыльной стороне его
ладони добралась до кости. Но, когда топор был найден, наточен и проверен на
остроту, каверна перестала увеличиваться в
размерах и на глазах затянулась...
Трахтенн Вон Сер, весь синий от переживаний, пришел на командный пункт,
чтобы посмотреть с тоски на мерцающие
звезды. Однако взгляд его приковал дисплей, показывавший состояние Синии: вон
Сер увидел, что процессы генерации
Вселенной-4 прекратились.
"Как здорово", - порадовался Трахтенн и, улегшись на спину, принялся
соображать, как ему отметить это событие. И, в
конце концов, решил не оригинальничать, а просто выпить еще. Выпив пол-литра,
пошел в свою каюту, улегся на кровать и
отдался тяжелому наслаждению. Как только в его глазах сине-розовые разводы
сменились малиновыми, заныла сирена
общей тревоги.
"На борту появился чужой..." - лениво подумал Трахтенн и, не открывая глаз,
пошарил активным перлом сенсорной
кручмы по пульту управления, нашел соображало и вставил его в заднюю (бордовую)
кручму. И, продолжая наслаждаться
(малиновые разводы трансформировались в пьянящие звездочки третьей величины),
неспешно переварил информацию,
переданную соображалом с бортового Мыслителя. Получалась, что в тысяча сто
тридцать третьем отсеке с ПВВВ появился
фрагмент Вселенной-4, проявляющий активность и после прекращения деструктивных
процессов в ядре Синии. "Аг.. Ак.. ?"
- только и смог подумать на это Трахтенн. "Нет, активность не агрессивная" -
ответил сообразительный Мыслитель.
Компьютер еще что-то сказал, но Трахтенн уже не слушал: выжав соображало и
повысив давление в системе со струнным
замедлителем, он отключился.
Надо сказать, что Трахтенн вовсе не был токсикоманом, по крайней мере, по
мариинским меркам. Мариинская
цивилизация с незапамятных времен основное внимание уделяла всестороннему
развитию индустрии всевозможных
удовольствий. Еще тысячу торгов назад все ксеноты по генетической склонности к
тому или иному образу жизни были
разделены точными научными методами на шесть групп. И с тех пор около десяти
процентов ксенотов - природных
наркоманов - с момента рождения, вернее, с момента определения природных
склонностей, помещалось в так называемые
кадушки - специальные высокотехнологичные емкости, в которые в определенной
последовательности подавались
совершенно безвредные и индивидуально подобранные наркотические вещества.
Другие десять процентов новорожденных (с ярко выраженной склонностью к
насилию) после достижения ими семи
торгов наделялись титулом "хор" и отправлялись на планету Уруш, лишенную
собственной фауны и флоры, и вообще всего
того, чего мариянам было бы жалко потерять или испортить.
Такой высылкой мириинская цивилизация решала три проблемы. Во-первых, она
освобождала себя от прирожденных
убийц и насильников; во вторых, оттачивала хирургию и трансплантантологию (на
Уруше воевали постоянно, и хирургия
развивались на нем стремительно); а в-третьих, в ее распоряжении всегда было
несколько миллионов прекрасных и на все
готовых солдат.
Третья часть населения Мария, самая большая и самая в психическом отношении
здоровая (около 50 %), носила титул
"вон", который давал им право получать удовольствия самостоятельно и в широком
их спектре. Эти удовольствия включали
всевозможные и хорошо организованные приключения разной степени опасности, секс,
туризм, в том числе, как вы уже
знаете, и секс-туризм, потребление произведений всевозможных искусств, в том
числе и кулинарных, разнообразная и
безвредная интоксикация, спорт, политика и так далее.
Четвертую часть населения (около десяти процентов) можно было бы назвать
отбросами общества, если бы не ее
огромный творческий потенциал. Ее составляли психопаты и неврастеники всех
мастей. Эти десять процентов носили титул
"сай" и жили в концентрационных лагерях со всеми удобствами; в них они безвредно
для общества могли сублимировать
свои душевные заболевания в открытия, изобретения, инженерные разработки и
произведения искусства.
Пятую часть населения Марии (тоже десять процентов) составляли трудоголики.
Они не имели титула и работали с утра
до вечера, обеспечивая всем необходимым все остальное население.
Шестую часть мариян составляли ксеноты, уставшие от существования. Они
скапливались на Затаенном острове и ждали
там момента, наиболее подходящего для осознанного расставания с жизнью.
Как вы уже, наверное, догадались, Трахтенн вон Сер принадлежал к самой
большой группе мариинского населения, то
есть к нормальным ксенотам, которые с самого рождения беспрестанно предавались
удовольствиям. Выйдя из анабиоза
(анатексиса) на заключительном отрезке полета, он оказался в непривычной
обстановке, в которой невозможно было
получать привычные с детства удовольствия; он оказался в атмосфере, в которой
витало такое непривычное для "вонов"
слово "надо", в которой витали страхи, сомнения и прочие стрессы. И, конечно же,
он пытался избежать их. С помощью
интоксикации и релаксатора.
Вы можете спросить, почему руководителем жизненно важной миссии мариинские
Управители поставили нормального
ксенота? Ведь были же полковники с Уруша, гениальные маньяки из концентрационных
лагерей, неусыпные трудоголики,
наконец? Да не могли они назначить никого из перечисленных групп ксенотов!
Потому что закон № 173 Мариинской
цивилизации гласит: Руководителями ксенотов, так же, как и исполнителями
ответственных заданий могут быть только
"воны". То есть нормальные ксеноты.
5. Копы не против. - "Трешка" в действии. - Компот из селедки. - Дело дохлое?
Баламут, обрадованный прекращением кавернообразования, сходил за шампанским
(не все бутылки оказались
попорченными) и мы сели отходить от стресса. Но веселья не получилось - мысли о
том, что вот-вот начнется какая-нибудь
маленькая или большая крупная неприятность не давала нам покоя.
С таким настроением лезть в "трешку" самим не хотелось и мы уговорили
веселенького уже Баламута Второго послужить
пару дней главной составляющей компьютера. Так быстро уговорили, что мне эта
сговорчивость показалось странной. Но
подозрения жили в наших сердцах недолго, а именно до тоста в честь мужественного
добровольца. Опорожнив фужер,
доброволец развеселился и предложил немедленно идти в погреб:
- Приоткроем люк, - сказал он, - и первым пятерым моим собратьям, желающим
подышать свежим воздухом, предложим
лезть в компьютер вместе со мной.
...Так получилось, что первыми в наши сети попали копы всех нас, то есть
Софии, Вероники, Ольги, Бельмондо и мой.
Шестым хотел выскочить Николай Третий, но мы его не пустили А отловленных и в
общем-то не сопротивлявшихся копов,
усыпили эфиром, найденным в медпункте, перетащили в комнату "трешки" и
прикрепили с помощью белохалатников к
креслам и датчикам. Когда копы опамятовались, надели им на головы тор и
напустили в него голубой эссенции.
И "трешка" заработала. К нашему, надо сказать, несказанному удивлению - в
душе никто не верил, что у нас с ней чтонибудь
получится. "Все великое просто" - думал я, набивая биокомпьютеру первый
вопрос: "Что происходит?"
Ответила "трешка" немедленно:
- Что происходит, что происходит, - услышали мы с потолочного динамика ее
уверенный голос. - Да сейчас вокруг вас
происходит миллион процессов. Колиньке Баламуту, к примеру, я посоветовал бы
немедленно заняться Софией, ибо через
два часа тридцать семь минут она поплывет в ежемесячный отпуск. А ты, Черный,
вообще охамел... Какого черта ты
Оленьку в сердце свое не впускаешь? Она же на пятьдесят два с половиной процента
лучше той самки, которая лежит сейчас
с первым советником шведского посольства на диване в отдельном кабинете модного
московского ресторана "Пушкин"... А
ты, Бельмондо? Столько женщин познал, а как был дураком, так и остался - два
года с Вероникой живешь, а не доставил себе
труда понять, что оргазм у нее клиторный... Кстати, хотите анекдот на эту тему?
Однажды послал бог мужику бутылку
шампанского, а жена его была против этого дела, хоть плачь. Так мужик придумал:
Приду домой, спрячу бутылку в сливной
бачок, а когда заснет - выпью. Так и сделал. Легли они спать, жена с краю, он у
стенки, а в соседней комнате - Вовочка.
Выждал мужик минут пятнадцать и полез через жену к сливному бачку. А она тык ему
локтем в живот: Подожди, Вовочка
еще не спит. Выждал мужик еще пятнадцать минут. И опять в живот получил.
Наконец, добрался он до бачка, стал бутылку
открывать, а она возьми и стрельни! А Вовочка кричит матери из своей комнаты: Ну
что, довыпендривалась? Папка в
туалете застрелился!
- Ну и хам же ты, "трешка", - покачал я головой. Анекдот вне всякого
сомнения перешел в биомашину от Чернова-2. А к
нему от меня.
- Неправда твоя, начальник! - возразила "трешка". - Я не хам, я - все вы
вместе взятые. И потому я даже не мужчина и не
женщина, я не голубой и не зеленый, я не мальчик и не муж, я - все вы!
Посмотрите на себя со стороны и содрогнитесь,
встретившись глазами с ничтожными обывателями! Чем вы занимаетесь? О чем вы
думаете? Вы пьете и трахаетесь,
трахаетесь и пьете... И думаете только об этом...
- Ты нам мораль не читай, - рассердился я. - Мы тебя не затем собрали. У
нас тут черт те что творится, а ты турусы на
колесах разводишь. - Ты лучше скажи, что это за странные дырки появляются на
тарелках и прочих местах?
- Да... - вздохнула "трешка". - Это вопрос серьезный и как-то связанный с
появлением копов... Знаете что, суньте-ка
тарелку в анализатор, он стоит в комнате номер четыреста четыре...
Когда просьба "трешки" была выполнена, она надолго замолчала. А это
означало, что дело наше плохо.
6. Всех по паре. - Двенадцать против шестерых.
Поговорив с полчаса на диване, София с Вероникой пошли прогуляться. А мы
развалились на креслах в кают-компании и
принялись ждать "аудиенции" с "трешкой". Когда я раздавливал в пепельнице
четвертую сигарету, София с Вероникой
вернулись, сопровождаемые дюжиной враждебно настроенных копов. В их толпе всех
нас было по паре - двое "черных",
двое "баламутов", два "бельмондо" и так далее.
...Сначала нам пришлось драться каждому со своими копами, но скоро
нападавшим это перестало нравиться. И все из-за
того, что я, например, легко избегал ударов совершенно аналогичных мне Черновых
- может быть, из-за того, что арсенал
приемов нападения и обороны у них был тот же, что и у меня. А может быть, просто
реакция у них, недавно появившихся на
свет, была похуже. В общем, минуты через три безрезультатной и явно
бесперспективной битвы все мы - и нападавшие, и
обороняющиеся - на секунду приостыли. Но только на секунду - по крайней мере, я
услышал только два удара своего сердца.
Когда третий только назревал, копы, как по команде, сменили соперников и передо
мной оказались две недобро
улыбающихся "бельмондо".
Зря они теряли время на недобрые улыбки. Зная, где у Бельмондо, любителя
женщин, самое святое место, я короткими
расчетливыми ударами ног вывел их из строя и тут же бросился на помощь
настоящему Бельмондо, только что получившему
от одного из копов Баламута очень неприятный, по-видимому, удар в солнечное
сплетение. Оригинал Баламута всерьез
дрался с двумя "ольгами", вооружившимися ножками разломанных дубовых стульев.
Получив несколько ударов по голове
(я, пожалуй, от них свалился бы) он прояснел мозгами и поспешил вооружиться
огнетушителем, висевшим на стене. И две
"ольги" тотчас покрылись облаком белоснежной пены, из которой, впрочем,
продолжали вырываться их кулачки.
В самом начале драки я опасался, что присоединившиеся к нам девушки
перейдут на сторону своих бывших "сестер". Но,
к счастью, этого не произошло - они мужественно приняли бой на нашей стороне.
Ольга-2 легко связала малохольных
Вероник неизвестно откуда взявшимися у нее колготами и тотчас же принялась
помогать Веронике из своей команды,
которую и видно-то не было под телами мутузящих ее "софий". А наша София
схватились не на жизнь, а на смерть с
"черновыми". И успешно им сопротивлялись, видимо, из-за того, что оригинал
Чернова хоть и любил Ольгу, но к
златокудрой Софии был неравнодушен. И это отношение, естественно, наследовалось
его копами.
Завершающие минуты битвы прошли с переменным успехом, но с заметной
тенденцией к полной и безоговорочной
победе превосходящей по численности стороны. Так оно и случилось. Нас одного за
другим скрутили и привязали к
колоннам, удерживавшим своды кают-компании.
Как только дело было сделано, копы собрались в кружок и после короткого
обмена мнениями решили нас... повесить.
Однако когда веревки были найдены и проверены на прочность, обнаружилось, что
прикреплять их не к чему - на сводах
кают-компании не было ни люстр, ни крюков. Тогда один из "черновых" предложил
вместо повешения просто освежевать
нас, как баранов. Остальные копы согласились, и один из "бельмондо" пошел на
кухню за разделочными ножами...
Сначала мне показалось, что они просто не в состоянии нас убить. Ко мне
подходили "ольга", "баламут", "чернов", но ни
один из них не смог ни вогнать нож в мое сердце, ни перерезать горло. Что-то
было такое в их глазах. Жалость?
Беспомощность? Или просто сказывалось отсутствие мясницкой квалификации?
Когда они один за другим захохотали, мы озадачились. А когда нас развязали
и повели к накрытому столу, мы поняли,
что над нами просто шутили...
Места за обеденным столом хватило всем участникам так благополучно
закончившейся драки. А шампанского в подвалах
Худосокова было достаточно. "Трешка" по-прежнему думала, но мы уже не
беспокоились о будущем, ибо в тот момент всех
нас интересовало лишь ближайшее будущее в объятиях наших подруг. Уже в конце
вечера, когда мне стало совсем уж
хорошо, я спросил своего копа, сидевшего рядом:
- А с чего это вдруг вы на нас набросились?
- Послал кто-то... Мы уже от голодухи хотели в колодец лезть, как в мозгах
зашевелилось: "А сможете вы, малохольные,
с ними шутку сыграть?"
- А как вы вылезли? Мы ведь завалили выход из Погреба? И люк был завинчен?
- София Вторая его развинтила, - ответил мой коп, как-то странно вставая. Я
изумленно обернулся и увидел, что стащила
его с места одна из "ольг", стащила, потянув за ухо. Так они и ушли.
Когда вон Сер очнулся весь в разводах и версовых полосах, до Синии
оставалось лететь около 15 грегов. Струнного
замедлителя в системе уже не было, на экране дисплея по-прежнему горело
сообщение о наличии в тысяча сто третьем отсеке
с ПВВВ фрагмента Вселенной-4. Трахтенну ничего не оставалось делать, как
переместить туда свое значительно
обезвоженное тело. Проползая мимо релаксатора, он старался на него не смотреть.
До третьего отсека было около сорока
мариинских стадий, и к концу своего вынужденного путешествия Трахтенн чувствовал
себя значительно лучше.
...Инородное тело представляло собой овалоид диаметром в полкратца,
изготовленный из серебристого металла большой
прочности. Частью оно сидело в штабеле ПВВВ, так, как мизим сидит в булкане -
ящики с взрывчаткой, прилегающие к
овалоиду были просто-напросто срезаны его поверхностью. Штабель располагался у
самого борта корабля и вон Сер
подумал, что если длина овалоида превышают полтора кратца, то этот фрагмент
Вселенной-4, пожалуй, повредил и внешний
корпус его космической торпеды. Живо разобрав ящики (ПВВВ обладает низкой
детонационной способностью), Трахтенн
увидел, что овалоид и в самом деле сидит в борту корабля...
7. Конец света. - Нулевая линия. - "Трешка" переезжает. - Жесткая зачистка.
"Трешка" заговорила следующим утром (23 июля). Мы только-только собрались в
кают-компании и принялись за
овсяную кашу, как она покашляла и спросила:
- Хотите на сладкое анекдот, только-только из Интернета вытащила?
Ухохочешься! Шел, значит, домой выпивший муж
одной строгой женщины. Все чин чином, в заднем кармане чекушка, на лечение
припасенная. Гололед был, и он
поскользнулся, и упал на мягкое место, да так неудачно, что чекушка разбилась.
Дома мужик в ванную бросился, подлечил
рану зеленкой, пластырем заклеил и спать тихонько лег, радуясь, что жена пьяным
не застукала. А утром она ему говорит
злорадно: Ну что, опять скажешь, что трезвый пришел? Да, - отвечает мужик. А
жена спрашивает: А кто тогда зеркало в
ванной зеленкой облил и пластырем заклеил?
Копы засмеялись; мы, хорошо знавшие анекдот, тем не менее, к ним
присоединились
- Посмеялись, а теперь поплачьте, - прервала смех "трешка" металлическим
голосом. - Нашей Вселенной осталось
существовать считанные месяцы, а может быть и дни. Пока я предполагаю ее
летальный исход с вероятностью 55,8%, но
интуиция мне подсказывает, что эта цифра гораздо выше.
- Интересные шляпки носила буржуазия... - нахмурился один из "баламутов". -
А нельзя точнее установить, когда
случится этот ваш Конец света? Хотелось бы загодя составить завещание...
- Ну, я не стал бы называть назревающее событие Концом света... Извиняюсь
за высокопарность, но оптимистичнее было
бы назвать его Началом Иного. Я имею смелость предполагать, что будущая
Вселенная будет где-то четвертым или около
того по счету вариантом...
- Вариантом!!? - раздалось сразу несколько голосов, и три из них были
моими.
- Да... Генеральный пробует... И, видимо, первые варианты Вселенной его не
устроили. И он решил начать заново. А
каверны - это... это... Как бы вам объяснить... Понимаете, в этих кавернах наша
бедная Вселенная выворачивается
наизнанку. Знаете, в старину перелицовывали брюки... Так и наша Вселенная
перелицовываться. Причем, интересно, что
перелицовывается не только материя, но и время. Так что не удивляйтесь, если
заметите, что оно ведет себя как-то не так.
- А что инициирует этот процесс? - спросил я только лишь затем, чтобы
скрыть свою обескураженность.
- Этого я пока не знаю.
- Пока? - спросил Баламут только лишь затем, чтобы казаться невозмутимым.
- Да, пока. Меня необходимо перенести в Погреб и установить над колодцем.
Через этот колодец проходит Нулевая линия.
Поясню вам, что Нулевая линия, или космическая струна - это нечто такое, что
вкупе с аналогичными линиями пронизывает
всю Вселенную, как кровеносная система пронизывает ваш организм. Подключившись к
ней, я все пойму и даже, может
быть, все смогу.
- Значит зона проницаемости Худосокова или, как ты ее назвала, Нулевая
линия - это нечто такое, что соединяет Землю со
всей Вселенной? - спросил Борис.
- Да, - коротко ответила "трешка".
- Но, если мне не изменяет память, - начал я с сарказмом, - Земля вертится
вокруг своей оси и вокруг Солнца, а Солнце
движется куда-то согласно динамике Млечного Пути? И если это верно, то твоя
Нулевая линия, во-первых, из-за вращения
Земли закручивается, описывая коническую поверхность, во-вторых, делает то же
самое, но в другой ориентации из-за
вращения ее вокруг Солнца, в третьих...
- Ты еще забыл, что земные континенты взад-вперед движутся... - с не
меньшим сарказмом ответил "трешка". - Конечно,
все это трудно представить в вашем трехмерном сознании... И еще, вне всякого
сомнения, Нулевая линия, ассоциируется у
вас с чем-то наподобие телефонного кабеля или, ха-ха, с небесной скакалкой...
Да, призвездно-припланетные части таких
линий находятся в непрерывном разнонаправленном движении, но именно это движение
относительно субсеквентного
вакуума обеспечивает их энергетику...
Баламут почесал затылок.
- Но это еще не все, - продолжила "трешка" задумчиво. - С данной Нулевой
линией совмещена так называемая "кротовая
нора", по которой в доли секунды можно попасть в отдаленнейшие уголки Вселенной.
- В метановую атмосферу Юпитера, например? - ухмыльнулся Бельмондо.
- Можно и в метановую атмосферу. В истинном мире столько необъяснимого с
точки зрения человеческой логики... И
многое из этого необъяснимого вам, жителям ограниченного пространства, не нужно
и неприемлемо ни с какого бока.
Баламут хотел еще что-то спросить, но "трешка" его прервала:
- Хватит разговоров, - сказала она сурово. - Несите меня к норе.
...Нас было девятнадцать и мы перенесли "трешку" без проблем. Сложнее было
с проводкой электроснабжения, сетевых и
иных кабелей, но трое Баламутов, в студенчестве подрабатывавших электриками,
справились с этим. Ровно в полночь я
включил рубильник и "трешка", окутавшись сиреневым туманом, вернулась к жизни.
Думала она долго, ни на что не
реагируя.
Отчаявшись хоть связаться с ней, мы решили идти спать и по одному
потянулись к двери.
- Подождите, господа копы! - услышали мы голос "трешки", когда первый из
нас прикоснулся к дверной руке. - Пришло
время выполнить ваше задание. Подойдите ко мне и встаньте вокруг.
Хотя все это было произнесено тихим, отнюдь не приказным голосом, все копы,
помимо наших девушек, направились к
биокомпьютеру. Первым подошел Баламут Четвертый. И тут же растворился в
раздавшемся облаке сиреневого тумана. Один
только пистолет "ТТ", прятавшийся у него на спине под ремнем не растворился, а с
глухим стуком упал на покрытый
линолеумом пол. Затем растворились Третья и Четвертая Ольги. Я бросился к ним в
безотчетном порыве, но руки мои
скользнули по пустоте. А на ногу упал пистолет. Но я не растворился!
- Так-то лучше будет, безопаснее! - усмехнулась "трешка", когда копы
поздних генераций исчезли все до одного. -
Меньше народу - больше кислороду! Развелось тут бомжей с пистолетами. И откуда
они только берутся? Вы знаете? Нет? А я
догадываюсь...
- Догадываешься? - удивился я.
- Догадываюсь, догадываюсь, но пока ничего не скажу.
- А эти трое? - настороженно спросил Николай, имея в виду девушек,
оставшихся с нами.
- Они не опасны. Любите их, и они ничего плохого вам сделать не смогут.
Опасными будут те, которые...
"Трешка" осеклась.
- Что еще будут копы? - догадался я.
- Вполне возможно. Но вы не беспокойтесь, я вам сообщу об их появлении
заранее.
- Понятно. Ну тогда мы пошли, - взяв Софию за руку, деловито повернулся к
двери Баламут.
- Любить? - ухмыльнулась "трешка". - Хотите историю про любовь?
И, невзирая на то, что мы все удалились, принялась рассказывать анекдот на
тему "Как не забеременеть".
Анализатор, внедренный в овалоид, показал, что он заполнен инертными газами
и аммиаком. Организм ксенота мог
некоторое время обходиться внутренними резервами окислителя, и Трахтенн решил
проникнуть на таинственный объект.
Сходив в инструментальный отсек за круговым резаком, он вырезал в овалоиде
отверстие. Удивляясь своей инициативности,
неизвестно как сохранившейся после приема внутрь ста с лишним кронов
замедлителя, вон Сер полез в него
(предварительно, конечно, посветив внутрь фонариком и ничего особенного не
обнаружив) и очутился в небольшой рубке, по
стенкам которой в разных направлениях распространялись кабели и трубопроводы. В
переборке напротив вырезанного им
отверстия виднелась задраенная дверь. "Похоже, я ищу приключений на серцало, -
подумал Трахтенн, пристально ее
рассматривая. - Или надеюсь напороться на нечто такое, что отвернет мой корабль
от цели... Или уничтожит. Надо будет
сегодня перед сном принять побольше выверителей поведения".
Открыв дверь, Трахтенн увидел ярко освещенное округлое помещение, в центре
которого располагалось три высоких
кресла. В них сидели безжизненные... ксеноты. Весь их вид (серый цвет слизи,
нервный излом кручем, выпавшие ресницы и
прочее), свидетельствовал о том, что они погибли в муках и в муках не
физических, а душевных.
Бесстрастно констатировав этот факт, Трахтенн осмотрел рубку и через
некоторое время пришел к твердому убеждению,
что таинственный объект был создан не на Марии, и более того, не для ксенотского
экипажа. Об этом в первую очередь
говорили лежавшие повсюду скафандры странной формы. "Три неравновеликие
конечности, приплюснутая голова,
субцилиндрическое тело... - отметил вон Сер, рассматривая один из скафандров". В
это время одно из существ застонало,
Трахтенн мгновенно обернулся и увидел, что оно тщится что-то ему сказать.
Придвинувшись, разобрал едва слышные слова:
- Опасность... Марии и... и вашей... Вселенной грозит опасность.
- От кого? - всколыхнулся вон Сер.
- От нас... четвертых хорланов... - выдавило существо и с ног до головы
начало покрываться быстро углубляющимися и
расширяющимися кавернами ярко-синего цвета. Такие же каверны покрыли и остальных
хорланов. Через пятнадцать эхов от
них ничего не осталось.
Огорошенный случившимся, Трахтенн не знал, что и думать. В чувство его
привел тонкий свист. Кинувшись к месту, из
которого он исходил, вон Сер увидел в стенке едва заметное (и увеличивающееся!)
отверстие, сквозь которое в безвоздушное
пространство уходила газовая смесь, наполнявшая овалоид. Через несколько эхов
таких отверстий стало четыре.
Трахтенн был хорошо подготовленным астронавтом. Опрометью выскочив из
овалоида, он герметизировал
поврежденный отсек прежде, чем в него ворвалась космическая пустота. Малиновый
от волнения, он бросился к Мыслителю
за разъяснениями.
- Процессы перерождения Вселенной-3 начались повсеместно, - ответил ему
тот. - В ряде участков пространства уже
сформировались отдельные разновременные фрагменты цивилизаций Вселенной-4.
Исследованный вами овалоид направлен
на борт нашего корабля одним из наиболее развившихся таких фрагментов...
- С какой целью? - спросил вон Сер, чувствуя, что его задние кручмы стали
дыбом...
- С целью остановить наш корабль, сохранить Синию, и дать своей Вселенной
время развернуться.
- А что с овалоидом? - продолжал интересоваться вон Сер. - Почему он
разлагается?
- Овалоид изготовлен из материала Вселенной-4, неустойчивого во Вселенной3,
- ответил мыслитель.
- А сейчас кораблю что-нибудь угрожает? - поинтересовался Трахтенн, уже
успокаиваясь.
- Кораблю и ПВВВ - пока нет, - ответил Мыслитель. - А вот вам - да...
8. Семя Вселенной. - Звезды могут быть зелеными? - Ограничимся Солнечной
системой.
На следующее утро (24 июля), вернее уже практически к обеду, мы столпились
вокруг "трешки". Она молчала, но всем
было ясно, что нам скармливается многозначительная пауза. Когда мы ею насытились
по самые уши, "трешка"
смилостивилась и заговорила.
- Сначала договоримся о терминах, - сказала она, явно играя роль убеленного
сединами всезнающего академика. - В
своем сообщении я постараюсь употреблять лишь известные вам слова и доступные
образы. Итак, располагайтесь удобнее и
слушайте. Скажу сразу, что мне удалось выяснить, что колодец с сиреневым туманом
ведет к некой первичной сущности... К
Душе Вселенной... Или к Вечному ее Семени. Когда Вселенная, мякоть этой сущности
созревает и начинает приходить в
негодность, Семя это начинает прорастать новой Вселенной. Происходит, образно
выражаясь, реинкарнация, ибо новая
Вселенная обладает Душой прежней... Или Душа прежней обладает новой Вселенной.
Таким образом, реинкарнация - это
свойство не только живых существ, но и Вселенной.
- Да уж... - проговорил Баламут, покачивая головой. - Ария "трешки" из
оперетты Чарльза Дарвина "Происхождение
видов"...
- И это Вечное Семя начало прорастать... - не обращая внимания на реплику
Баламута, продолжила "трешка". Готовиться
переход В3/В4. То есть второй по счету переход с момента сотворения мира.
- А первый? Когда был первый? - спросил я.
- В Первой Вселенной не было ни Земли, ни существ, напоминающих людей. А
вот переход В2/В3 был мягким и
завершился на горе Арарат. Ноя с его ковчегом помните?
- Шутишь? - спросил я на всякий случай.
- Конечно, - засмеялась машина.
- Кончай базлать, нам не до шуток! - прервал "трешку" Баламут. - Перескажи
лучше все, что ты сказала, но, умоляю, без
образов. Без семян, короче, и, тем более, вечных.
- Хорошо, - просто ответила "трешка". - Правда, без образов получится одна
математика, а у вас, Николай Сергеевич, с
первого класса по пятый курс были по ней в лучшем случае тройки...
- Кончай лапшу вешать, у меня от нее похмельный синдром в клиническом
варианте, - покраснел Баламут. - Давай по
существу, а?
- Если по существу, то в настоящее время я располагаюсь в своего рода
синапсе, соединяющем нейроны вашей Вселенной
с нейронами, извините за выражение, Потустороннего Мира. Когда я полностью
разберусь в его строении и условиях
функционирования, мы, скорее всего, сможем прекратить рост Вечного Семени,
прекратить начавшийся перерождение
В3/В4. Или... или даже управлять этим перерождением.
- Ты хочешь сказать... - первая пришла в себя Вероника, - что мы сможем
создать новую Вселенную по своему вкусу?
- Ну, не совсем так... - ответила "трешка" самодовольно. - В природе все
связано...
- А можешь ты сделать так, чтобы звезды в новой Вселенной были зелеными? -
простодушно спросила Вероника,
посматривая на свои ноготки, выкрашенные зеленым лаком.
- Можно попробовать...
- А уголовников и бандитов на Колыму? - спросил Бельмондо, не веривший
"трешке".
- Это сложнее... - задумчиво проговорил машина. - Ведь уголовники и бандиты
начались с того самого момента, когда
один одноклеточный организм впервые съел другого. Но вполне возможно, что,
контролируя Нулевую линию, можно
корректировать историю - например, можно оставить Наполеона на Корсике,
позволить Скобелеву взять Константинополь,
сделать Ельцина трезвенником и так далее...
- Но ведь если ты переменишь что-то в начале Вселенной, то эти изменения
могут, да что могут, непременно выразятся в
будущем весьма непредсказуемым образом...
- Да, чтобы Ельцин родился трезвенником, в Землю обетованную вместо евреев
должны уйти египтяне вместе со своим
фараоном... А чтобы Америка продала России Калифорнию, Колумб должен открыть не
Вест-Индию, а Северный морской
путь... Но в принципе можно избежать далеко идущих последствий и соорудить
Вселенную-4, аналогичную по многим
параметрам существующей, но качественно лучшую с точки зрения моральных
воззрений творцов, то есть нас. Дело в том,
что далеко идущие последствия возникают при развитии Вселенных из одной точки.
Если начать с нескольких заранее
определенных точек и в нужные моменты времени, то процессы пространственно
временной интерференции позволят нам
внедрятся в ключевые события таким образом, что перемена будущего не будет
кардинальной. Например, если в нужное
время устроить взрыв сверхновой звезды в Крабовидной туманности одновременно с
устройством парочки магнитных бурь
на Солнце, непродолжительным потеплением в Северном полушарии Земли и обычным
штормом в Центральной Атлантике,
то корабли Колумба приплывут не в Америку, а в море Лаптевых... В результате
великая европейская эмиграция будет
направлена не в Северную Америку, а в богатейшие в сырьевом отношении Восточную
Европу, Сибирь и Дальний Восток.
Русские, находясь на фронте этого великого переселения, переселятся на
Североамериканский континент и колонизируют
его. Со временем им покажется, что земли у них слишком много и они продадут
Калифорнию Западной Европе.
- То есть в принципе ничего не изменится, - усмехнулся Баламут.
- Ну да. - ответил "трешка". - Октябрьская революция все равно будет,
правда в Америке...
- Послушай, "трешка", я так понял, ты нам предлагаешь поучаствовать в
творении новой Вселенной? - спросил я,
отчаявшись представить себе Жириновского, сенатора от штата Алабама, клеймящего
по телевидению евреев, бессовестно
завладевших Нью-Йорком.
- А почему бы и нет?
- В принципе можно попробовать... - пожал Бельмондо плечами.
Выражение лица у него было скептическим.
- Я чувствую, вы мне не доверяете... - почувствовала "трешка" отношение
Бориса. - И это плохо...
- Да нет, доверяем, но парочка чудес превратила бы это доверие в дружбу и
преданность... - сказал я первое, что пришло в
голову.
- Будут вам чудеса... А теперь оставьте меня, мне надо поработать.
- И что же мне угрожает? - спросил Трахтенн у Мыслителя, роняя ресницы.
- Трудно ответить... - задумался Мыслитель, и вон Сер понял, что дело
серьезно - впервые в его практике бортовой
компьютер не ответил сразу.
Подумав 73,13 эха Мыслитель, заговорил:
- Ты, конечно, удивился, обнаружив в овалоиде ксенотов...
- Конечно.
- Этот интересный факт помог мне понять многое. И, в конечном счете, привел
к обнаружению неизвестной ранее
краеугольной сущности мироздания... Сущности, которая проявляется в триединстве
пространства и времени, с жизнью... В
общих чертах я постиг эту сущность всего 1135 эхов назад и пока не вполне
готов...
- Короче, Склифосовский! - неожиданно для себя сказал Трахтенн. Эти слова
были абракадаброй для любого мариянина,
и он от изумления густо пожелтел.
- Да, да, конечно, - ответил Мыслитель бесстрастно. - Понимаете, любое
живое мыслящее существо переходя из
породившей его пространственно-временной системы в чуждую, вернее, в другую,
постепенно меняет свой облик... То есть
превращается в живое мыслящее существо, свойственное для нового окружения... Мы
не знали об этом ввиду того, что по
воле своих руководителей Марианская цивилизация отгородилась железным занавесом
от своих соседей, гуманоидов
Тройной Кракодобры и конической галактики 1453-89/438/11111...
- Чушь какая-то, - поморщил кручмы Трахтенн. - Ты хочешь сказать, что
маринянин, попав в окрестности Кракодобры,
станет ромбогубым баронетом, а в окрестности Синии - человеком?
- Да, это так.
- А если в пространственно-временной системе существует два типа
гуманоидов?
- Исходя из особенностей выявленной мною краеугольной сущности это
невозможно. Одна система - один гуманоид. Это
фундаментальный закон мироздания. На блинарии может вырасти только блин...
- И, по-твоему, если на блинарию привить зеленую кракодобру, то она
немедленно превратится в блин?
- Как ни странно, это так. И эти три ксенота, обнаруженные вами в овалоиде,
вовсе не ксеноты... Они превратились в
ксенотов, попав в нашу систему. И мне сдается, что такие превращения совершаются
весьма просто, по крайней мере, в
физиологическом плане. Я уже подготовил методику наблюдений вашего, Трахтенн вон
Сер Вила, предстоящего
превращения в человека.
- А почему они погибли? Я имею в виду тех троих из овалоида?
- А если бы вы, Трахтенн, превратились в ромбогубого баронета, много было
бы у вас шансов выжить, не помешавшись?
Трахтенн представил себе ромбогубого баронета и содрогнулся. Мыслитель,
довольный его состоянием, начал пространно
рассказывать о разработанной им методике наблюдений, но Трахтенн его не слушал,
он думал. Он был не глуп и сообразил,
что жизнь его действительно в опасности...
9. Зеленые звезды. - "Трешка" контролирует. - Нам предлагают преисподнюю.
В столовой нас ждал накрытый к обеду стол. Повар, видимо, решил похвалиться
своим искусством, и преуспел в этом -
мы закончили с едой только через полтора часа. "Трешка" все еще работала, и
Вероника предложила прогуляться на свежем
воздухе. Это предложение поразило нас своей оригинальностью, и мы немедленно его
приняли.
Стоял теплый летний вечер, близились сумерки. Ходить по горам после
молочных поросят, плова и бешбармака никто не
захотел и мы, усевшись на ближайшем пригорке, принялись любоваться малиновой
зарей, быстро темнеющими облаками,
горами, готовящимися ко сну... Когда стемнело, я разжег небольшой костерок, и
еще с час другой мы сидели вокруг него, кто
что вспоминая. Закончились наши реминисценции тем, что София, с улыбкой
вспоминавшая о первой встрече с Баламутом
("бананы чистил, кофе с пенкой готовил"), подняла глаза к небу и вдруг
замолчала. Мы вскинули головы и увидели на
небосводе едва проступившие неяркие звездочки. Они были... зелеными.
Представьте чувства, охватившие нас... Восторг, испуг, ночная свежесть,
мрачная красота спящих гор, неясность
будущего - все смешалось.
- Это "Трешка... - пролепетала Вероника.
- Сегодня звезды в зеленый, завтра нас в черно-белую полоску... -
проговорил Бельмондо, ища в карманах сигареты.
Баламут протянул ему пачку "Честера".
- Начнет чудить - останется без питания, то есть без электричества,.
Пойдемте к ней.
"Трешка" бесстрастно сказала, что к перекрашиванию звезд она не имеет
никакого отношения. И что мы двоечники -
звезды никак не могут окрасится одновременно, ибо свет от них идет к Земле от
нескольких до многих тысяч лет. Сообщив
это, она задумалась и, в конце концов, предположила, что цвет звезд поменялся в
связи с изменениями свойств слоя
элементарных частиц, выброшенных из Сердца дьявола.
- Это слой повел себя как зеленый фильтр, - сказала она чуть высокомерно. -
И потому зелеными должны быть не только
звезды, но и...
- Луна и Солнце? - догадался я. - Значит, сейчас на Земле паника?
- Да нет. Слой стал зеленым только над Кырк-Шайтаном...
- Это как-то связано с переходом?
- Да...
- А ты, как, разобралась в своем синапсе?
- Да, но надо еще поработать.
- Слушай, а если с тобой что-нибудь случится? Перегоришь, например? Или
Баламут с перепоя выключит?
- Тогда Вселенная через пару недель разлетится в пух и прах вместе с
Баламутом.
Голос "трешки" посуровел.
- Да не выключу я тебя! - смущенно заулыбался Николай. - Что, я дурак, что
ли?
- Ты нам чудеса обещала... - поспешил я переменить тему разговора.
- Будут вам чудеса. Я уже придумала! Ад! Я вас отправлю в АД! Служащими,
конечно. Там вы сможете мучить своих
кровников, так долго, как вашим душам будет угодно. И вернетесь, когда захотите.
Каково? Не слышу аплодисментов,
переходящих в овацию.
Я похлопал Трешке. Она, довольная, продолжила:
- Больше всего люди боятся бояться. А мы с вами сделаем так, что каждый
преступник, каждая сволочь будет всю жизнь
бояться. Мы проведем рекламную компанию, проведем в Аду презентацию, и люди
поверят в него, и он войдет в их жизнь.
Боязнь неминуемой расплаты, не какой-то предполагаемой, а действительно
неминуемой, вылечит общество, нескоро, но
вылечит и вылечит естественным путем. Каждый человек, совершивший грех, получит
почтовое уведомление о характере
посмертного наказания. "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД! Господин Крутопрухов А.Г., сим
уведомляем Вас, что за убийство
г-жи Баламутовой Софии Васильевны, в девичестве Благоволиной, и отрока
Баламутова Александра Николаевича Вашей
ДУШЕ назначено 999 лет гигиены огненной, с последующей стерилизацией в жестком
гамма-излучении. Ждем Вас с
нетерпением!".
- А Крутопрухова ты придумала? - спросил Баламут, насупившись.
- Нет. Это тот мерзкий тип, который с твоей семьей разобрался. Зовут его
Анатолий Григорьевич Крутопрухов, 1963 года
рождения. Женат он на Клушкиной Валентине Николаевне 1972 года рождения, имеет
двоих детей - Бориса 1990 года
рождения и Светлану 1992 года рождения. Сейчас его после разборки собирают в
реанимации Склифа. Ночью его
"случайно" отключат от искусственной почки. Я предлагаю сделать его первым
клиентом нашего Ада.
- Пойдет! - согласился Баламут. - А как ты его душу изловишь?
- Да все они в колодец-нору попадают. И распределяются в ней согласно
своему состоянию. Да не вникайте вы в
действительность! Вам легче будет оперировать привычными категориями.
Николай перешел в практическую плоскость.
- А где этот Ад располагается? - поинтересовался он, разминая руки.
- Как где? В норе, там места много...
- Понятно. А душу моего кровника нельзя в нем поселить? - осторожно спросил
Бельмондо.
- Да жив он пока...
- Значит, нельзя... - расстроился Николай.
- Я не говорила, что нельзя... Для тебя лично я утащу душу убийцы из
будущего, аккурат после его смерти и,
соответственно, до реинкарнации...
- Из будущего? - удивился я.
- Нет, все-таки вы непроходимые тупицы. Путешествовали, путешествовали по
прошлому своих душ, а ничего не поняли...
- Чего не поняли? - не обиделся Баламут.
- А то, что у души нет прошлого, настоящего и будущего в вашем понимании.
Она существует одновременно во всех
своих временных проявлениях.
- То есть Адам, Александр Македонский, Аладдин и я существуем одновременно?
- И да, и нет. Души ваши, то есть души Адама, Македонского и Аладдина
существуют одновременно, ибо они часть
единого целого.
- Чушь, лапшу вешаешь, - скептически сморщился Бельмондо.
- От тебя ничего не скроется! - засмеялась "трешка". - Но душу своего
кровника ты все равно получишь, головой своей
ручаюсь.
- У тебя их шесть, - засмеялся я.
- Всеми шестью ручаюсь, - твердо ответила "трешка". - Главное в жизни - это
хотеть. И вообще, в колодце как нигде
действует принцип "Если нельзя, но очень хочется, то можно"... Однако, ближе к
делу. Как я поняла, вы не прочь поработать
чертями в Аду?
- Да, - одновременно ответили Борис с Николаем.
- Нет, - сказал я.
Душу мою ели сомнения. А что если она просто хочет от нас избавиться? Мавры
сделали свое дело, запустили ее, и могут
теперь умереть?
- Нет? - удивилась "трешка" моему отказу. - Ты не хочешь заняться грехами
своей бывшей тещи Светланы Анатольевны?
Я ведь могу и ее душеньку в Аду нарисовать.
- Заняться грехами Светланы Анатольевны? - удивился я. - Да она ведьма! Она
хозяйкой в твоем аду будет!
- Вот и прекрасно! - воскликнул "трешка". - Возьмете ее вольнонаемной. С
утра пусть мучается, а с обеда помогает... Ведь
Бельмондо с Баламутом наверняка сообразят для своих кровников широкую программу.
- Ладно, я подумаю, - пробормотал я, впрочем, уже предвкушая трогательную
встречу с бывшей тещей, оставившей в свое
время немало неизгладимых царапин в моем ливере. - А как души мучить научишь?
Они же бесплотные?
- Для бесплотных душ - бесплотные орудия... Да, кстати...
Голос "трешки" окрасился злорадными нотками.
- Что кстати? - переспросил Бельмондо, заподозрив неладное.
- Я не хотела вам говорить...Сюрприз хотела устроить...
- Какой сюрприз? - заволновался уже я.
- Приятный, приятный, не беспокойтесь. Худосоков вас там дожидается.
- Он главный там, наверное... - насупился Баламут.
- Да нет, на общих основаниях.
- А как же с переходом В3/В4? - спросила Ольга. - Вы так Адом своим
увлеклись, что забыли о главном.
- Я его контролирую, - важно ответил "трешка". - Теперь без моего ведома
ничего не случится. А теперь идите!
- Погоди нас отправлять, - присел Баламут перед "трешкой". - Я хочу
спросить и вот о чем... Ты нас не лоханешь? Твой
Ад и в самом деле существует? Короче, настоящим он будет?
- Я вам удивляюсь! Вы говорите себе - вот это настоящее, это жизнь, а это -
фикция, фантом, обман зрения. Тогда как на
самом деле все наоборот. Жизнь - это обман зрения, жизнь - это второстепенное.
Многие, кстати, религии совершенно
справедливо это постулируют. Главное, настоящее, начинается за ней, за жизнью,
за чередой жизней. Однажды, прожив
миллионы жизней, твоя душа перестанет цепляться за плотские одежды и умчится в
космос, умчится в безвременный вакуум
и будет жить лишь воспоминаниями, переплетенными с воспоминаниями других душ...
И будет смеяться, как она миллиарды
раз боялась смерти, миллиарды раз дрожала за свою жизнь, как она миллиарды раз
страдала из-за ревности, зависти, как она
переживала свое уродство и неудачливость, как она верила шарлатанам, задорого
продававшим то, что есть у каждого. И как
она всеми силами оттягивала это чудесное владение всеми Вселенными, как она
берегла себя, как по сути дела отказывалась
от жизни, окружая себя забором из привычных вещей, людей и событий...
- Тень на плетень наводишь, - махнул рукой Баламут, не дав "трешке"
закончить. - Ну ладно, если что будет не так, мы
тебя из преисподней достанем.
Трахтенн был мариянином и летел спасать мариинскую цивилизацию. Спустя
несколько грегов, ему суждено
превратиться в человека. Превратившись, он, без сомнения, поведет себя как
добропорядочный гражданин Синии... То есть с
точностью до наоборот.
Короче, ему было о чем подумать. Но одно было ясным, как день - Мыслитель
думать не будет. Он лишит жизни
Трахтенна-человека. Вне всякого сомнения, в его программе предусмотрена
возможность уничтожения капитана корабля в
определенных нештатных ситуациях.
Трахтенн не хотел быть убитым. "А ведь время работает против Марии... -
думал он, вглядываясь в свое отражение в
настенном рефлекторе. - Против Марии и в пользу Нинон..."
10. Друг Кукарра. - Костыли, книксен и медленный вальс. - Дурной вкус и звезда
Давида.
- Что-то мне все это не нравиться... - сказал Баламут, усаживаясь за
обеденный стол. - Может, разобрать ее на части пока
не поздно?
- Глупости! - в один голос воскликнули Вероника с Ольгой. - Она такая
лапушка!
- И железка к тому же, - добавила София. - Она все сделает, чтобы нам с
вами было хорошо. Ведь мы для нее и няньки, и
собеседники. Да и кто в ней сидит? Мы ведь сидим! И, следовательно, она наша
родственница. Наша сестра и ваш брат.
- Ладно, ладно, уговорила, - махнул рукой Баламут. - Пусть живет. Давайте
вечерять.
Как только он это сказал, в столовую вошли официанты и ровно через минуту
наши фужеры искрились шампанским.
- Слушай, Коля, - спросил я, любуясь игрой выжимок французского лета,- я
вот все думаю, зачем Ленчик столько
шампанского в Центр натаскал? Ведь сам он не пьет и его подчиненные ни-ни?
- Да, - согласился Бельмондо. - второй год пьем, а все не кончается...
Загадка. Надо будет спросить его при встрече.
Мы все, кто с недоумением, а кто и с откровенным испугом, посмотрели на
Бориса - похоже он не сомневался в том, что
Худосоков еще не раз окажется у нас на пути. Настроение, и без того неважное,
упало, мы выпили, не чокаясь. Не успели
опорожненные фужеры опуститься на стол, как на всех накатила сонливость. Я
боролся со сном успешнее других и заснул
последним.
Проснулись мы на поляне под Кырк-Шайтаном, связанные по рукам и ногам. Наши
глаза еще не привыкли к яркому
полуденному солнцу, как из-за горы, натружено тарахтя, вылетела Ми-восьмерка
цвета хаки. Спустя три минуты она
приземлилась невдалеке, тут же из нее выскочили чернокожие(!!!) солдаты. Еще
через пару минут мы были схвачены и
брошены на ребристый пол винтокрылой машины. Стоит ли говорить, что перед
погрузкой наши рты были заклеены липкой
лентой, а на головы надеты черные матерчатые мешки?
...Сколько продолжался перелет неведомо куда, сказать я не берусь. С
вертолета мы были перемещены в насквозь
пропахший керосином транспортный самолет. Раз десять он взлетал и садился, пока
нас, полумертвых от голода и холода, не
выгрузили в маленьком африканском аэропорту (в щелочку в мешке, надетом на
голову, я разглядел на обочине посадочной
площадки стайку толстых вислогрудых африканок). Через пятнадцать минут после
приземления мы мчались в машине (повидимому
- в крытом грузовике) по хорошему шоссе, а еще через полчаса нас
выгрузили, перетащили в какое-то просторное
помещение и лишь там освободили от мешков, наклеек и пут.
- Опера "трешки" "Приплыли", - первым выразил свои чувства Баламут, со
сморщенным от боли лицом растирая
онемевшие руки. - Похоже, ребята, мы в теплой Африке...
- Не ходите, дети в Африку гулять, - механически продекламировал я, пытаясь
привести бесчувственную Ольгу в
сознание. Но видимых успехов добиться не успел - комната, в которой мы
пребывали, неожиданно наполнилась
чернокожими людьми в белых халатах. Они схватили каждого из нас под руки и кудато
потащили.
...Меня принесли в небольшое помещение с кафельными стенками, положили на
кушетку и заколдовали над моим
полубесчувственным телом. Сначала невозможно черная медсестра сделала мне
несколько безболезненных инъекций в
ягодицу и живот, затем клизму из пахучих трав, затем полуголый умащенный индус в
тюрбане принялся массировать меня с
ног до головы. Через полчаса я чувствовал себя как Марк Тайсон перед выходом на
победный ринг и не преминул заметить,
что у медсестры прекрасная фигура, весьма чувственные губки и что ее правое
запястье несет отчетливые следы укусов
крупного животного.
Я не успел спросить у красавицы, что за зверь так безжалостно ее искусал -
сразу же после окончания массажа меня
переодели в свободные белые одежды и провели в пиршественный зал. Да, настоящий
пиршественный зал, с широкими
столами, застеленными белоснежными скатертями, с услужливыми слугами и важным
высоким метрдотелем.
Усевшись на свободное место, я начал разглядывать висящие на стенах
натюрморты, очень неплохие. Как только я
закончил с живописью и перешел к рассмотрению совершенно изумительного столового
фарфора, вошли мои друзья. Стоит
ли говорить, что все они выглядели весьма и весьма свежо, особенно девушки,
особенно моя Ольга, особенно ее алые,
ожившие губки...
- Мне, пожалуйста, африканского буйвола под винным соусом, - сказал
Бельмондо, проходя мимо метрдотеля. И,
обернувшись, серьезно добавил:
- Целиком, пожалуйста!
Пиршество получилось странным. Во-первых, нас посадили на большом
расстоянии друг от друга, а во-вторых, не
предложили меню. И в результате Баламут с Ольгой получили лишь жареную форель с
плевочком картофельного пюре,
Бельмондо с Софией - тушеные бобы в количестве трех дюжин на двоих, мне же с
Вероникой предложили одно мясо. Я
попытался поделиться с насупившимся Баламутом запеченным слоновьим хоботом,
весьма аппетитным на вид, но моя
попытка была довольно грубо прервана покрасневшим от негодования официантом.
Ольга, по нескольким словам,
произнесенным при этом метрдотелем, поняла, что мы находимся во франкоязычной
стране, и обратилась к нему с просьбой
объяснить происходящее. Выслушав ответ, перевела его нам:
- Он говорит, что нам назначена строгая диета, учитывающая состояние
здоровья каждого из нас. Президент страны,
гостями которого мы являемся, желает нам крепкого здоровья.
- А я уже подумал, что нас для него откармливают! - захохотал Баламут. -
Скажи ему, если это так, то пусть принесут мне
мяса и побольше, а не то я расстроюсь, что у меня испортится вкус!
Ольга перевела и метрдотель, подумав с минуту, сделал знак одному из
официантов. Спустя минуту перед Николаем
стояло блюдо с приятно пахнувшим жаркое из слоновьего хобота.
Во время еды все молчали. Я тщательно пережевывал пищу и мысль, прочно
засидевшую у меня в голове: "Не Худосоков
ли является президентом этой страны?"
А что еще могло придти в мою бедную голову? Что негры начали торговать
белыми людьми? Глупо. "Худосоков, это -
Худосоков, - думал я, механически разжевывая очередной кусочек слоновьего носа.
- Уж очень похоже это наше похищение
из Канчоча на прошлогодние штучки Ленчика. Да и вполне в его натуре устроить
переворот в малоразвитой африканской
стране и объявить себя ее пожизненным президентом... Особенно после неудачных
попыток самоутвердиться в России... А в
прошлом году был убит не он, а его двойник... Коп!!? Может, первый его коп
появился еще в прошлом году? А может, и я,
сам, не Чернов Евгений Евгеньевич, не Черный вовсе? Может, меня подменили моим
копом в прошлом году? Подменили во
время одной из галлюцинаций? И моих друзей подменили? Во время последней драки?
А настоящий Чернов с настоящими
друзьями давно мертвы? И кости их белеют где-нибудь в горах Центрального
Таджикистана? И звери их обнюхивают по
дороге на водопой? Или не мертвы, а живут в свое удовольствие где-нибудь в
веселой Ницце или беззаботном БуэносАйресе?
Или не живут, а мучаются в каком-нибудь подземном застенке Ленчика?
...Нет, я сумасшедший. Да сумасшедший. Нет, определенно - я не Чернов... И
Баламут - не Баламут... И Бельмондо не
Бельмондо, так же, как и сидящая напротив меня Ольга - не Ольга. И так бесстыдно
прекрасная София - не София..."
В общем, как это было не дико подозревать в устройстве наших злоключений
вот уже как год мертвого человека, но я
подозревал. И не только я - по напряженно-задумчивым глазам моих друзей было
видно, что они думают о том же.
Первым решил провентилировать ситуацию Баламут. Пропустив очередной
стаканчик "Бифитера", он, повернувшись ко
мне, спросил:
- Ты кто?
Я пожал плечами. Баламут задумался. Поразмыслив с минуту, я подозвал к себе
метрдотеля и попросил Ольгу перевести
ему свой вопрос: Кто и с какой целью устроил нам эту восхитительную
экваториальную прогулку?
- Кутосокоу, - расплылся в улыбке метрдотель и принялся что-то радостно
объяснять Ольге.
- Он сказал, что их президент был близким другом и должником Худосокова. -
бесстрастно пояснила девушка, когда тот
закончил говорить. - У нашего злодея, оказывается, был специальный компьютер.
Если он не отмечался в нем три дня
подряд, то этот компьютер посылал сообщение Королю и Пожизненному Президенту
Двадцати Трех Миллионов Кукарре
"Кукарра Десятый так официально и назывался: В начале девяностых годов население
его страны превысило двадцать три
миллиона, но Кукарра не захотел изменить свой титул. Он изменил численность
своих подданных..." и еще троим
ближайшим сообщникам Ленчика, базирующимся в Восточном Афганистане, стране
Басков и Чечне. В таком сообщении,
полученном Кукаррой в прошлом году, содержалась настоятельная просьба
разобраться с обстоятельствами гибели адресанта
и принять неотлагательные меры к наказанию его убийц самым жесточайшим способом.
Но Кукарра всю прошедшую зиму и
весну был занят вконец расстроившимися внутренними делами страны и смог
выполнить просьбу Худосокова только
сейчас...
- Значит, нас будут мучить... - сокрушенно покачивая головой, заключил
слова Ольги Бельмондо. И только после этих
слов до сознания Вероники дошел смысл сказанного метрдотелем. Вилка выпала у нее
из рук, на глазах появились слезы. И
так же, как и София, она до самого конца трапезы не вымолвила ни слова.
- Скажи ему о переходе В3/В4, - попросил я Ольгу, смотревшую на меня с
надеждой. - Скажи, что только мы сможем
спасти его вонючую страну от неминуемой и абсолютной гибели.
Ольга сказала, метрдотель задумался, прикусив губу. Подумав немного,
рассеянно оглядел нас и пошел прочь из зала.
Отсутствовал он недолго - всего через пять минут мы вновь могли лицезреть его
улыбку от уха до уха.
- Ваш компьютер вас обманул, - сказал предводитель официантов Ольге. - Дело
в том, что в прошлом году, покидая
Центр, вы не уничтожили галлюцинатор... А в нем была обширная программа
галлюцинаций на тему конца света... И еще
кое-что...
- Врешь, гад! - воскликнул Бельмондо выслушав очередной перевод. - Не было
в Сердце Дьявола никакого
галлюцинатора!
- Вру, вру, - махнул рукой метрдотель, которому явно надоела неблагодарная
роль пресс-секретаря белых идиотов. - Если
вы закончили с обедом, прошу вас пройти в ваши спальни.
Целую неделю мы жили "у бога за пазухой". Нас кормили всевозможными
деликатесами, многочисленные слуги
выполняли практически любое наше желание. Свободное время мы проводили,
прогуливаясь по парку со стайками розовых
фламинго на берегах искусственных ручьев, ручными носорогами на зеленых
подстриженных лужайках и совершенно
дикими и вечно голодными крокодилами в беломраморных бассейнах. Когда мы
забывали о Худосокове, жизнь нам казалась
прекрасной и удивительной.
Казалась целую неделю. На восьмой день нашего заключения Баламут с Софией
не пришли ни на завтрак, ни на обед, ни
на ужин. Увидели мы их только через день. Они вошли в столовую на костылях,
бледные, измученные, но с каким-то
бесовским, явно наркотического происхождения, блеском в глазах. У обоих не было
левых ног - они были отняты целиком. В
ужасе мы смотрели на них, не в силах вымолвить и слова.
- Людоед наш Кукарра, - подмигнул мне Баламут слезящимся красным глазом. -
Но, знаете совсем не больно, наркотик
какой-то дает - плясать тянет, хоть пой.
И как бы в подтверждение своих слов, повернулся к Софии и жеманно предложил
ей танец. В столовой играла тихая
музыка, какой-то медленный вальс. София, явно определяя, как танцевать,
послушала его несколько секунд, затем
улыбнулась и сделала Николаю книксен (представляете книксен одноногой?). И они
начали танцевать медленный вальс! Это
было невыносимо! Стук костылей друг об друга и об пол, самозабвенные улыбки на
лицах и в финале, явно не
предусмотренное падение на пол. И после этого падения они еще целовались...
...Что нам было делать? Бежать мы не могли - президентский дворец бдительно
охранялся мотострелковым полком
туземных войск Кукарры и, по меньшей мере, батальоном французского Иностранного
легиона. Покончить с собой тоже
было сложно - даже ночью за каждым из нас следило не менее полудюжины телекамер.
И мы смирились... Смирились, а метрдотель (позже слуги нам раскрыли, что
никакой он не полководец официантов, а сам
Кукарра Десятый, Король и пожизненный президент двадцати трех миллионов)
продолжал издеваться над нами: как-то в
воскресение предложил нам изумительно вкусные котлеты (а ля Кукаррэ), которые,
как выяснилось позже, были изготовлены
из правой ягодицы по-прежнему веселой Софии.
Баламута с Софией Кукарра Х с приближенными съел первыми. Жизнь им
сохраняли до последней возможности и
закололи только тогда, когда отрезать у них хоть что-то без летального исхода
уже было нельзя. Затем настала очередь
Вероники с Бельмондо (они не страдали совсем - нервные системы их не вынесли
издевательств и отключились)...
Читатель (ну, конечно, тот, который еще не забросил книгу под диван), уже,
наверное, обвиняет автора в дурном вкусе. Но
что я могу поделать, если все так и было? Да, все так и было, но не в жизни, а
галлюцинации. Потому что все пережитое
нами в стране Кукарры, пожизненного президента двадцати трех миллионов было
галлюцинацией, и она закончилась лишь
тогда, когда людоед отделил мою голову, лишенную век, щек и ушей, от моего
бесконечного уже торса.
Но отрицать наличие дурного вкуса у автора сюжета наших весьма болезненных
приключений невозможно. По крайней,
мы с друзьями в нем (в дурном вкусе) убедились двукратно. Двукратно, ибо после
жаркой Африки очутились в 1940-ом году
и не где-нибудь, а немецко-фашистском Освенциме, Освенциме, жарко натопленном
газовыми печами. К тому же мнению (я
имею виду признание дурного вкуса автора наших галлюцинаций) пришли бы и вы
читатель, оказавшись за колючей
проволокой в простом полосатом костюме да еще со звездой Давида на груди...
Почти три месяца мы, кожа да кости (видели,
наверное, таких в документальных фильмах), работали в каменоломнях. Нас
изнуряли, насиловали, ставили над нами
разнообразные медицинские опыты, а потом, когда все стало нам совершенно
безразличным, сожгли... Особенно близко к
сердцу принял сожжение Баламут - он почему-то счел, что его вечная душа не
сможет выбраться из газовой печи и погибнет
в бушующем газовом огне... А я с остальными моими товарищами не переживал - мы
знали, что таким оригинальным
образом просто заканчивается очередной глюк. Но все равно было очень, очень
больно.
1. Добро пожаловать в Ад. - Кирпич в Петровском пассаже. - Рога или малиновые
петлицы?
Из высокой освенцимской трубы мы попали на поляну под Кырк-Шайтаном. И
бросились к реке купаться - после газовой
печи всем хотелось освежиться. Поплескавшись, улеглись погреться на солнышке.
Как только я в который раз понял, что
жизнь прекрасна и удивительна, Бельмондо спросил меня:
- А ты уверен, что ты это ты? Может быть, нас, настоящих подменили в
прошлом году копами? Случаев сделать это было
много...
- Ты знаешь, Борис, я думал об этом... - ответил за меня Баламут. - И
пришел к мысли, что беспокоиться не следует...
- А если в Москве явиться к тебе поздней осенью Николай Сергеевич Баламутов
и потребует немедленно освободить
квартиру и отдать права? - засмеялась София. - Вот прикол будет!
- Пусть приходит, - не совсем уверенно ответил Баламут, вспомнив свои
непростые взаимоотношения с Николаем
Вторым.
- А ведь это здорово... - умиротворенно проговорил Бельмондо, наслаждаясь
каждым падающим на него солнечным
лучиком. - Представьте, что в мире - в России, в Бразилии, в Швейцарии где-то,
живут еще Борисы Ивановичи, Баламуты и
Черные. С таким ощущением в душе мир становиться ближе, добрее...
Я хотел сказать, что все перечисленные лица могут находиться вовсе не в
солнечном Рио-де-Жанейро, а в подвале гаража
какого-нибудь сподвижника Худосокова, но смолчал.
Искупавшись еще раз, мы оделись и пошли в Центр. Не одолев и километра,
увидели облако пыли, поднимаемой
спускающимся с Кырк-Шайтана автомобилем. Спустя три минуты перед нами
остановился красный "Форд", за баранкой
которого сидел невозмутимый синехалатник.
Машина довезла нас до входа в Центр. Выйдя из нее, мы увидели
синехалатника, который, стоя на стремянке, прикреплял
к порталу кумачовый транспарант. На транспаранте большими черными буквами было
написано "Добро пожаловать в АД!"
Баламут вошел в кают-компанию первым. Вошел, положил руки на пояс и крикнул
в потолок:
- Ты почто над нами издеваешься? В комиссионку захотела?
- Так вы же сами чудес просили, - ответила "трешка" удивленно. - Чудес и
гарантий, что я вас не обману. А теперь у вас
нет по отношению ко мне никаких сомнений - я ведь вернула вас! И не куда-нибудь,
а к своему рубильнику.
- Это точно... - согласился Бельмондо.
- Ну, ладно, - выпустил пар Баламут. - Как там у нас с ужином?
Пока мы ужинали, "трешка" рассказала, что основные затребованные души в Ад
доставлены и Худосоков готовит их к
истязаниям.
- И... как его там... Круто... - напрягся Баламут, вспоминая фамилию своего
кровника.
- И Анатолий Григорьевич Крутопрухов там, и Карликов Леонид Евгеньевич там,
и Светлана Анатольевна Асетринская
тоже там.
- А Карликов Леонид Евгеньевич - это мой клиент? - спросил Бельмондо. Уши
его покраснели, кулаки сжались.
- Да, он. Повезло тебе. Давеча ему кирпич на голову упал... В Москве, в
Петровском пассаже...
- В пассаже, говоришь, упал?.. - механически переспросил Борис, думая, как
разделается с кровником. - Наверное,
импортный был...
- Нет, кирпич был отечественный. Импортные легкие, сам знаешь.
Мы все замолчали. Нам было о чем поразмышлять. Представьте, что вы
напросились на вакантную должность первого
помощника Вельзевула и получили согласие...
"Трешка" вернула нас на землю:
- Как наряжаться-то будете?
- Не понял? - спросил Баламут.
- Ну, в аду как хотите выглядеть? Чертями или кем-нибудь еще нарядитесь?
- Нет, чертями - это пошло и маловысокохудожественно, - покачал я головой.
- Представляю, как обрадуется Светлана
Анатольевна, увидев меня в образе черта. За родственника, не дай бог,
признает...
- А давайте ничего не выдумывать... - предложил Бельмондо. - Пойдем в своих
одеждах... И мучить будем от своего
имени.
- Понятно, - приняла к сведению "трешка". - Второй вопрос: Сколько вы там
собираетесь находиться?
- Как сколько? Пятнадцать суток, - хихикнул Баламут.
- Заметано. А женщин своих берете?
- Ни в коем случае! - воскликнул Бельмондо. - Представляю, что будет, если
Вероника увидит, как я иголки под ногти
Крутопрухову загоняю... Да и тебя, драгоценную нашу, не стоит без присмотра
оставлять. Мало ли кто появиться...
- Ну, спасибо за заботу! - растрогалась "трешка".
- Да ладно уж! - похлопал Баламут ладонью по тору. - Так где тут калитка в
Ад?
- Как где? Подо мной, в колодце, где ей еще быть?
Трахтенн лежал в своей каюте без движений. В его сердцах боролось два
желания. Умереть героем мариинской
цивилизации или умереть безвестным, но насладившись вволю синийками, поразившими
его до глубины души? Вбить
корабль в Синию или притормозить?
Кручмы его задрожали - Трахтенн вспомнил, что выпил весь струнный
замедлитель и теперь затормозить не сможет. И,
что обидно, Мыслитель об этом не знает - перед тем, как нанести непоправимый
материальный ущерб системе струнного
торможения, Трахтенн закрепил датчик уровня жидкости на положении 100%. Хотя
нет, наверное, знает... Мыслитель всегда
все знает... Когда они разговаривали в последний раз, в его интонации было чтото
ехидное. А если и знает, что корабль
невозможно остановить, то все равно попытается ликвидировать - мертвый безопасен
на сто процентов. И значит ему,
Трахтенну вон Сер Вилу выбирать не из чего - придется стать героем. И героем с
подмоченной репутацией - ведь перед тем,
как вогнать корабль в Синию, Мыслитель передаст всю информацию о полете на
Марию. И в том числе и то, что он лишил
жизни Трахтенна, героя всех времен и народов, а также сексуального маньяка и
алкоголика... На всякий случай лишил.
2. Лицензия от Вельзевула. - Коньяк с привкусом дыма. - Крутопрухов и дон
Карлеоне.
...Первым в колодец друзья доверили лезть мне. Как только я окутался
сиреневым туманом, сознание мое развернулось и
устремилось круговой волной, бледнея и растворяясь, к границам Вселенной.
Достигнув их, отлетело назад и пришло в себя
на высоком черном кожаном диване.
Очувствовавшись, я увидел, что диван председательствует в просторной
комнате, по всем параметрам напоминавшей
приемную преуспевающей западной фирмы, отъевшейся на российских хлебах. На
стенах ее висели обычные для таких фирм
фотографические виды ночного Чикаго, утренней Филадельфии, Большого Каньона в
полдень и Сан-Франциско в дождь.
"Брокерская контора, не иначе", - решил я и направился к встроенному в
стену аквариуму с желанием полюбоваться его
обитателями - игривыми болотными черепашками.
Но до черепашек не дошел: мое внимание привлекла лицензия в золотой рамке,
висевшая на половине расстояния между
Филадельфией и Чикаго. В ней говорилось, что ПБОЮЛ "Вечность" в лице ее
владельца Худосокова Л.И. предоставлено
право на очищение душ сроком на 999 (девятьсот девяносто девять) земных лет.
Внизу лицензия была подписана
"Вельзевул", сверху под "Согласовано" стояла вторая подпись, в которой
разборчивыми были лишь буквы "Г" и "Б".
Естественно, у меня вырвалось: "Ни черта себе!" Это восклицание
подействовало как "Сим-сим", единственная дверь
отворилась, и в ее проеме восстал широко улыбающийся Худосоков, одетый в
белоснежную рубашку (в нагрудном кармане
мобильник) и кремовые брюки с отворотами.
От этого натюрморта я обмер; Ленчик же влетел в комнату с распростертыми
объятиями и, уловчившись обезьяной, обнял
как старинного друга.
Вырваться из его лап мне удалось лишь после того, как в приемной
воплотились Баламут с Бельмондо. К моему
глубокому удовлетворению Худосоков приветил их также тепло, как и меня.
Покончив с выражением чувств, Ленчик пригласил нас занять кресла, стоявшие
вокруг журнального столика. Пока мы
рассаживались, на нем появились графинчик коньяка, три хрустальные рюмки и
цветистая коробка настоящих гаванских
сигар.
- Коньяк откуда? - поинтересовался Баламут, потянувшись к искрящемуся
графину.
- Собственного изготовления, "Черный Дьявол" называется. Из алкоголиков
перегоняем... - подмигнул ему Худосоков,
опускаясь в свободное кресло.
Усевшись, глава "предприятия без объявления юридического лица" внимательно
осмотрел нас одного за другим и сказал:
- Вот и прекрасно, джентльмены! А я грешным делом думал, что побрезгуете
моим гостеприимством. Ну и правильно,
дело у нас с вами общее, а кто старое помянет, тому глаз вон. Ведь так,
Колинька?
- Не пьешь по-прежнему? - проигнорировал вопрос Баламут, разливая коньяк в
рюмки.
- Да вот, не пью... В моем теперешнем ведомстве трезвость нужна, как нигде,
- виновато ответил Худосоков и тут же,
напугав нас, вскочил со словами "О, Господи, я же забыл!", бросился к небольшому
холодильнику, стоявшему в углу
комнаты, извлек из него тарелочку с аккуратно порезанными лимонами и большую
коробку шоколадных конфет. Расположив
все это на столе, уселся, довольный, и мы выпили. Коньяк оказался отменным, хоть
и попахивал то ли дымком, то ли
смольем.
- А где наши кровники? - закусив конфеткой, взял быка за рога Борис.
- Здесь они, здесь! - успокоил его Худосоков. - Пригласить?
- Пригласи... - выцедил Баламут.
Худосоков вынул из кармана рубашки мобильник, нажал несколько кнопок, и
через минуту в комнату вошли двое в
одинаковых джинсах и ковбойках. Продырявив нас глазами, они переглянулись и,
взяв у стены по стулу, уселись по обе
стороны от Худосокова.
- Не понял? - вздернул брови Бельмондо. - У вас, что, здесь камерная
демократия?
- Демократия, демократия! - закивал Худосоков. - У нас же здесь Ад, здесь
одни грешники, да мы, ха-ха, - черти... Не
разлей вода, так сказать. Кстати, познакомьтесь. Это, - указал он подбородком на
сидевшего справа от него плотного
круглоголового мужчину с безжалостными черными глазами, - Анатолий Григорьевич
Крутопрухов, можно просто Толян, а
это (ткнул указательным пальцем в невзрачного человека с бесцветными глазами) -
мой тезка, Карликов Ленька, мы его
доном Карлеоне зовем, ему нравится...
Мы посмотрели на дона Карлеоне. По всем параметрам он был средним и потому
как бы не существовал индивидуально,
а был олицетворением неприметности...
"И этот ничем непримечательный тип убил Веронику, ее сына Вадима, Диану
Львовну, Пал Петровича..." - подумал я,
рассматривая его исподлобья.
- Да, это он всех домашних Бориса пришил... - виновато вздохнул Худосоков.
- А Толян - Софию-с ...
Худосоков не договорил - Баламут и Бельмондо как по команде вскочили и,
одновременно вцепившись в горла своих
кровников, опрокинули их на пол. Графинчик, задетый Баламутом, со звоном упал;
коньяк полился на стол, источая густой
приятный запах. Ленчик, не обращая внимания на хрипы и ругань, раздававшиеся
справа и слева, молниеносно схватил
одной рукой графинчик, а другой - две устоявшие рюмки, затем встал и, переступив
через бутерброд Борис-Карлеоне,
прошел к холодильнику. Поставив на него штатное имущество "Вечности", обернулся
и хлопнул в ладоши.
Не успел он опустить рук, как в комнату ворвались шестеро здоровых
красномордых мужиков в защитной форме... Они
накинулись на нас, и очень скоро я провалился в черное небытие...
3. Таитянка на коленях. - Он сдержал слово, он нас достал... - Бутылка рома бьет
в голову.
Веревочные путы на руках и ногах, страшная духота, тьма кромешная и женский
смех - вот, что я почувствовал, увидел и
услышал, когда в меня вернулось сознание (или душа?). Следующее, что я ощутил -
мерное покачивание того, в чем я
находился - привело меня к мысли, что я лежу в трюме небольшого суденышка,
скорее всего яхты. И тотчас воображение
развернуло перед глазами чудесную картинку - белоснежный парусник покачивается в
заводи кораллового острова, на его
надстройке загорает прекрасная светловолосая богиня в кроваво-красном бикини, а
я... А я, черт побери, лежу в трюме, я - в
лапах Худосокова! И в аду...
Страх ворвался в каждую мою клеточку; вывернутый им наизнанку, я закричал
во весь голос. "А-а-а!!!"
И тут же яркий свет ворвался в мою темницу - это открылась крышка люка. Как
раз надо мной.
- Чего базлаешь, милок? - раздался из него бесцветный голос дона Карлеоне.
- Счас вытащу, потерпи чуток.
Я распахнул глаза, перед этим инстинктивно закрывшиеся от слепящего света,
и на переднем плане увидел серое лицо
дона с замученными глазами, а на заднем - невозможно голубое небо.
Спустя пять минут, наряженный в цветастый пляжный халатик и бейсболку, я
сидел в шезлонге и изумленно смотрел то
направо, то налево, то прямо перед собой. Челюсти моей было от чего лечь на
грудину: справа сидел пьяненький Баламут в
ковбойке, безграничном сомбреро, с фужером ярко-оранжевого коктейля в руке и
сигарой в зубах. Слева располагался голый
по пояс Бельмондо в пробковом шлеме, обшитом тканью цвета хаки, с удивительно
изящной темнокожей девушкой на
коленях (о, господи, какие у нее были губки!).
Напротив сидел дочерна загорелый Худосоков в выцветшей майке и белой
пионерской панаме.
- Что, интересные шляпки носила буржуазия? - обратился он ко мне,
обезоруживающе улыбаясь.
- Да... - согласился я, с восторгом рассматривая гладкие от природы ножки
девушки.
Мне не надо было косить глазами - предположив во мне будущего поклонника,
эта кокетка весьма эротичным движением
положила свои оглобли на мои бедра.
- Коль, а как же София? - изгнав из себя Худосокова, предприняло мое
подсознание попытку передела собственности.
Рука же, попав под влияние животных чувств, моторно потянулась к шелковой
коленке девушки и принялась ее поглаживать.
- Не бери в голову, - ответил Баламут на мой вопрос. - Понимаешь, мы... как
бы тебе сказать... мы - на том свете... А
здесь... а здесь все по-другому...
- На том свете!? - переспросил я, пугаясь. - А как же Ад? Мы же в Аду?
- Ад, понимаешь, тоже на том, то есть, на этом свете... - ответил
Худосоков, грустно улыбнувшись.
- Так ты хочешь сказать, - я прочертил подбородком полуокружность, - что
все это Ад?
- Ну да... И Ад настоящий... Видите ли, уважаемый Евгений, представления
того света, я имею в виду тот, который вы
недавно покинули, об этом (Ленчик прочертил подбородком неполную четверть
окружности) в силу определенных, большей
частью субъективных причин, а также недостатка информации, значительно
отличаются от реального положения дел...
Понимаете, нет ничего вечного, в том числе и вечной боли... Человек быстро
привыкает ко всему и, например, жарка на
сковородке неприятна наказуемому лишь в течение нескольких дней...
- Значит, ада нет?
- В общепринятом понимании - нет.
- А как же наказание? Очищение? Лицензия твоя, наконец? Драка в офисе?
- Это все "трешка" перестаралась. Офис, лицензия, охранники в защитной
форме, - поморщился Ленчик. - Любит она, как
и ее предтеча, прошлогодняя Двушка, глюков напустить. А что касается очищения...
Видишь ли, этот "рай" - это классное
наказание, абсолютное, я бы сказал... Представь, что тебе предстоит провести на
этом райском острове, ну, хотя бы 999 лет...
- Мне!!? Мы с "трешкой" договаривались на пятнадцать суток
- Лоханула она вас. Обвела вокруг пальца. Вечно будете сидеть... И я тоже,
и Крутопрухов с российским доном
Карлеоне... Посмотри туда.
Я взглянул в сторону, указанную подбородком Худосокова, и увидел дона
Карлеоне, сидевшего, обречено раскачиваясь,
под накренившейся кокосовой пальмой.
- Видишь, какой плохой... - сочувственно вздохнув, продолжил Худосоков. - А
ведь всего второй день пошел.
- Я доволен им выше крыши! - сказал Бельмондо, тепло глянув на дона
Карлеоне.
- Что-то мне все это не нравится... - покачал я головой.
- Еще бы... 999 лет - это тебе не пятнадцать суток. - Ленчик улыбнулся с
искренним состраданием в глазах. - Выпить
хочешь? А то я сейчас тебе такое расскажу...
- Конечно, хочет, - пьяно заулыбался Баламут. - Принеси ему рома.
Худосоков встал и принес из каюты полдюжины больших желтых груш, граненый
стакан и литровую бутылку кубинского
рома "Негро".
В дни юности, подымаясь в горы, в свою геологоразведочную партию, я
частенько брал с собой пару "бомб" этого
крепкого напитка в качестве подарка для товарищей. Мне вспомнилась последняя
бутылка - мы выпили ее с начальником
поискового отряда Игорем Кормушиным в моей землянке в базовом лагере Кумархской
ГРП. Сидели за шатким, деревянным
раскладным столом у маленького оконца, конечно же, на зеленых, опоясанных
брезентовыми ремнями ягдтанах, ягдтанах,
набитых истрепанными журналами документации штолен и буровых скважин, закусывали
докрасна жареным сурком, диким
луком, горячим, только что из пекарни, хлебом и говорили обо всем на свете... С
Игорем Кормушиным было о чем
поговорить... Джеймс Ласт, Иисус Христос и Андрей Платонов, способы изготовления
хрустящих маринованных огурчиков...
О, господи, как мне было тогда хорошо! Вот где был рай - на разведке, среди
товарищей и гор, среди грохота взрывов и рева
бульдозеров!
...Мои реминисценции прервал стакан с ромом, образовавшийся перед глазами.
Вручив его мне, Худосоков одарил
брезгливым взглядом задремавшего Баламута и заговорил:
- В прошлом году, когда "двушка" сюда меня закинула, я поклялся вас
достать. Но подумал, подумал и пришел к мысли,
что месть ради мести - это пошло... И решил заняться Колодцем. Незадолго до
смерти я узнал, что через него можно попасть
не только куда угодно, но и туда, откуда все появляется, туда, где источник
всего и конец всего. И еще я узнал, что этот
источник можно контролировать, если заглушить Колодец машиной типа "двушки",
заглушить в определенном месте,
которое "трешка" остроумно назвала синапсом.
В общем, поставил себе задачу и взялся за Колодец. Но ничего у меня не
получилось. Хотел залезть в него - пустил до
пояса, но потом выбросил как из пушки. Короче, и так я с ним, и эдак,
разговаривал даже и на колени становился - ноль
внимания.
Но я не отчаялся - здесь отчаиваться дохлое дело, да и чувствовал: должно
что-то прояснится, должно что-то произойти!
Ведь не природой любоваться меня сюда посадили!
Так и случилось. Сижу однажды на берегу, закатом от нечего делать любуюсь.
Когда солнце к горизонту прикоснулось, за
спиною шум невнятный послышался. Оборачиваюсь и вижу: из Колодца... я вылезаю! Я
обомлел, а он вылез, похлопал
глазами от удивления, потом под ноги себе посмотрел, потому что второй, вернее,
третий я меж ними появился... Я полчаса с
разинутым ртом стоял, но после успокоился и начал потихоньку разбираться...
- Ну, зачем ты так, кисонька! - недовольно воскликнул Бельмондо.
Мы с Худосоковым посмотрели на него и увидели, что слова были адресованы
прелестной полинезийке, в страсти поцелуя
прикусившей ему то ли губу, то ли язык.
- Ну и что дальше? - отвернулся я к собеседнику, недоумевая, почему Борис
сидит на яхте, а не лежит со своей красавицей
в прохладных островных зарослях.
- В общем, начал я этих двойников изучать, - продолжил Худосоков, не помужски
холодно посмотрев на упругие ягодицы
и бедра совершенно забывшейся девушки. - И скоро узнал, что они ничего не помнят
из моей жизни и почти ничего не
знают, но очень послушные. И самое главное, я убедился, что колодец пускает их в
себя без всякого напряга. Спустя
несколько дней память у них восстановилась, но нормальными они и не думали
становиться. Не хватало в них чего-то. И,
главное, себя они чувствовали созданными для чего-то... Или для кого-то... И
потому резких телодвижений не делали и на
самостоятельные поступки были не способны. Как стиральная машина...
Яхту качнул порыв ветра. Баламут, не раскрывая глаз, спросил Худосокова
- Пиво есть?
- Сам возьми, не фон-барон, - не взглянув на него, бросил Ленчик. И,
досадливо помотав головой, продолжил свой
рассказ:
- Через недельку еще парочка моих дубликатов нарисовалась. К этому времени
я уже придумал, что делать. Первонаперво
послал разведчика в Колодец, с заданием в Центр попасть. Через день он,
к моему удивлению, вернулся и рассказал,
что в Центре все нормально, все функционирует, хотя Горохов персонал потихоньку
выедает... Я обрадовался, провел
инструктаж и послал троих компьютер собирать, руками синехалатников, конечно, но
те не захотели им подчиняться. И
тогда я залег под пальмой, полежал немного, полежал и придумал, как цели своей
достичь.
Я все понял... Понял, как Худосоков восстановил "трешку"... Нашими руками.
И, сжав кулаки, приподнялся в шезлонге.
- Ты что, Черный! Брек! - подался назад Ленчик.
- Не трогай его, Женька, не ломай кайфа... - послышался сонный голос
Баламута. Повернувшись к нему, я увидел, что
Николай довольно жмурится на солнце. И напустился:
- Так он твоих убил, и домашних Бориса тоже, чтобы ты на Искандер поперся
"трешку" ему восстанавливать!
- Ну-ну... Опять Ария Глинки из оперы Грибоедова "Иван Титаник", -
усмехнулся Николай, не открывая глаз. - Здесь Ад,
Черный... Или рай, какая разница? А мы - всего лишь души... Очень, между прочим,
неплохо устроившиеся.
- Какие души! Смотри, как кровь его поганая сейчас потечет!
Схватив бутылку рома за горлышко, я ударил ею Худосокова по темени.
Худосоков ойкнул и упал, обливаясь кровью. Не
прошло и минуты, как он задергался и умер...
- Ну и дурак! Сам палубу мыть будешь, - сказал на это Бельмондо, с трудом
оторвавшись от губ девушки. - Я, пока ты в
себя приходил, пять раз его убивал.
- И пять раз он оживал... - усмехнулся Баламут.
- Шутишь!? - глянул я на раскроенный череп Худосокова. - Он же мертв, как
Рамзес!
Николай скептически посмотрел на труп:
- Мертвый-то, он мертвый, но через пару-тройку часов опять оживет...
Бельмондо, посмотрев на истекающий кровью труп, приказал девушке встать.
Когда та выполнила приказ, встал сам и,
потянувшись, подосадовал:
- Вечно ты все ты портишь, Черный! Пойдем-ка мы к озеру...
И, шлепнув отвернувшуюся к морю девушку по попе, пояснил:
- Там, в середине острова озерцо такое симпатичное... Голубое, аж странно,
вокруг зелень буйная, вся фруктами и цветами
украшенная, а в берегах - прохладные гроты. Очень уютные, я тебе скажу, гроты.
И, что интересно, в некоторых из них
амазонки бесхозные живут, прямо беда с ними. Такие привлекательные... Ну, пока.
Взяв свою улыбчивую красавицу за руку, Борис прыгнул вместе с нею в
бирюзовую воду.
- Так что, ему действительно все до лампочки? - спросил я Баламута, вытирая
с лица брызги.
- Ты Худосокова имеешь в виду? - уточнил Николай.
- Естественно.
- Не совсем. Ты после того офиса с черепашками и вечерней Филадельфией два
дня в себя не приходил - голове твоей
душевной, видно, крепко досталось. Бредил, на всех бросался. Нам пришлось тебя
связать и в трюмную прохладу
забросить...
- Ты это к чему?
- Так вот, эти два дня мы его с утра до вечера пытали... - сказал Баламут,
равнодушно пнув ногой труп Худосокова. -
Больно ему было, как всякому человеку... Даже больнее - подлые, они боли втройне
боятся. Когда он первый раз скопытился
- Бельмондо не рассчитал немного, в кипятке его маленько передержал, мы
огорчились: столько у нас заплечных творческих
планов было... Но не успели в себя прийти и по стаканчику пропустить, как он
опять жив, здоров, с нами сидел. Ну, мы
обрадовались, засучили рукава и снова начали с его телом пагубно
экспериментировать. Сначала четвертовали - я отрезал
все, что у него справа, Борис - все, что слева. Бог мой, как он орал, как молил,
как плакал! Потом Борис отрезал все, что
снизу у него оставалось, а я - то, что сверху. И поджарили весь образовавшийся
шашлык с косточками на пионерском костре.
Пляски с бабами вокруг устроили. И, знаешь, сожжение с тем же успехом прошло -
утром он опять вместе с нами на яхте
раскачивался... Ну, мы продолжили по инерции издеваться, хотя кайфа уже особого
не было... Не знаю даже почему... То ли
не наше это призвание, то ли просто поняли, что своими этими воскресениями он, в
общем-то, над нами издевается...
- А эти двое? Дон Карлеоне и Крутопрухов?
- Их мы тоже пытали... После Худосокова... Так, для очистки совести. Пару
раз четвертовали, пару раз акул на них
ловили...
- Акул?
- Да, акул... Если хочешь, вечером можем повторить... По первости
интересно. Хотя и гаденькое чувство потом
появляется, что ты такой же гестаповец... Как и они...
- Я бы с удовольствием половил...
- Валяй. А на кого будешь ловить?
- На Крутопрухова... Харя его мне не нравится.
- Ты, знаешь, за ноги к леске его привязывай... Впрочем, что советовать? Я
с тобой пойду, покажу все... Хотя, честно
говоря, чем с акулами возится, лучше бы грот с девушками опробовал...
- В грот я успею... А вот акул на гангстеров ловить, где еще такой
аттракцион прикупишь?
- Галочку в своей биографии хочешь поставить?
- Ага... Послушай, а что, мы действительно на всю жизнь сюда загремели?
- На всю жизнь? - горько усмехнулся Николай. - Нет, братец милый, похоже,
мы тут навечно. Если, конечно, Худосоков
чего-нибудь не придумает. Сволочь, он, конечно, сволочь, но тыква у него
соображает. Злой гений, короче... Так что ты его
особо не травмируй, не отвлекай, от мыслительного процесса... Он сейчас,
наверное, оживет. Слабость у него к тебе
душевная... Поспрошай его, он обо всем тебе расскажет... А я, пожалуй,
переберусь на озеро, поплаваю с девицами...
- Подожди, а что, через колодец вы не пробовали уйти?
- Почему не пробовали? Пробовали по разу...
- Ну и что?
- Да ничего. Выплюнул он нас в песок
- Понятно...
- Есть еще вопросы? А то я пойду...
- Да куда ты торопишься? У нас ведь впереди вечность? - схватил я Николая
за руку. Мне не хотелось оставаться одному
рядом с трупом, который вот-вот оживет. Вот он, лежит, только-только убитый,
холодный, серое лицо с остекленевшими
глазами, покрытое пятнами уже засохшей крови, скрюченные пальцы... И вдруг они
приходят в движение, выпученные глаза
оживают, руки поднимаются к лицу... Ощупывают его... Тьфу, гадость!
- Да не хочу я слушать, как он тебе рассказывать о своих похождениях
будет... Знаешь, он, гад, любит живописнуть, как
Софу убивал. Сорвусь, опять пытать его начну... А это противно... Входит в кровь
что-то ползучее, что-то такое, что делает
тебя другим... Палачом... Сволочью... А я не хочу... Лучше баб за сиськи
дергать, человеком, по крайней мере, себя
чувствуешь...
И махнув мне рукой на прощанье, Баламут прыгнул в воду головкой и поплыл
саженками к берегу. Вода была такая
прозрачная и нежно-бирюзовая, что я не удержался и с разбегу нырнул в сторону
океана.
Минут через двадцать, наплававшись вволю, я подплыл к яхте. На борт мне
помог взобраться Худосоков.
4. Акул на Крутопрухова. - Ну и сволочь! - Осталось двадцать дней. - "Трешка"
отвалилась.
- Вечером акул идешь ловить? - с тревогой в глазах спросил Ленчик, лишь
только я взобрался на палубу.
- Наверно... - ответил я, вытряхивая воду из ушей.
- На Крутопрухова?
- А ты откуда знаешь? - спросил я, внимательно посмотрев на будущего своего
живца. Он сидел в прострации на самом
носу яхты.
- Я все знаю... Пиво? Шампанское? Джин-тоник?
- Джин-тоник со льдом... - сказал я, усаживаясь в шезлонг.
Вид вокруг был изумительным. Морской, пахучий до горизонта воздух...
Голубая океанская гладь... Белый остров в ста
метрах... Остров, заросший пальмами, диковинные разноцветные птицы на берегу и в
небе. Знать бы мне раньше, что Ад так
чарующ... Не мучался бы угрызениями совести.
Я дремал, когда Худосоков вернулся с серебряным подносом, на котором стоял
высокий стакан с джином-тоником.
Поставив его передо мной, он увидел, что забыл соломинку и ушел за ней в каюту.
Его возвращения я не заметил - мое
внимание привлекла появившаяся на берегу стройная женщина в коротком
обтягивающем синем платье. На шее у нее был
алый шарфик, в руках она держала синие туфельки на высоком каблуке... Несколько
секунд она смотрела на яхту, как мне
показалось, подавшись к ней (ко мне???) всем существом. Затем ловким движением
скинула с себя платьице и, оставшись в
бикини, улеглась в тени пальмы. "Совсем не загорелая!" - отметил я, механически
принимая от Худосокова стакан с
соломинкой.
- Не любишь загорелых девушек? - спросил Ленчик.
- Нет...
- Я так думаю, она тебя дожидается... - улыбнулся Худосоков, усаживаясь
рядом. - Небось, Бельмондо шепнул ей, что на
острове новый кадр появился... Не спеши, пусть посохнет... Времени у тебя, хаха,
достаточно...
- Так ты, значит, Софию с Вероникой намеренно убил?
- Да... Не я, правда, а мои копы... На это у них мозгов хватило...
- С ментами договориться? Адресочки, небось дал?
- Конечно, дал. Правда, не все гладко получилось... Не понимаю, зачем им
надо было из гранатомета в Баламута и
Бельмондо палить. Да еще на перекрестке... Идиоты!
Вспомнив, как сидел в мусорном баке, я вышел из себя и, зло прищурив глаза,
обернулся к Худосокову.
- Ну, ладно, ладно, забыли! - отпрянул он.
- Сволочь, - выцедил я.
- Ну, сволочь. Но по большому счету, они, копы мои, все сделали, как надо.
Обложили вас со всех сторон.... Бельмондо
помогли обчистить... Диане Львовне с Пал Петровичем что надо шепнули, что надо
показали... Согласись, неплохо было
придумано, а?
- Любишь ты театральные эффекты. А московскую Ольгу, тоже твои копы
охмуряли?
- Да так, по мелочи... Не хотелось ее убивать... Симпатия у меня к тебе, ты
же знаешь. И потому обошелся парой звонков
от якобы твоих поклонниц да парой душистых писем от них же. Под занавес героялюбовника
из шведского посольства ей
подложил, и все, прощай, Женечка, свободен. Да это и не трудно было вас
развести: Ольга давно устала от приключений.
Женщиной стала... Ей милее номера в пяти-звездной гостинице теперь нет ничего...
И пижона в кровати с запахом "Олд
спайс" из подмышек...
- Сволочь! На тебя буду акул ловить! - зло выкрикнул я, вспомнив искрящиеся
глаза Ольги... И такие равнодушные и
чужие...
Худосоков от моих слов сжался, в глазах его встали слезы. Подрагивающим
голосом он сказал:
- За что!? Я же по-честному все рассказываю... Ну, давай, врать буду...
Тебе это надо? И вообще, на Крутопрухова акулы
лучше идут, он жирный...
- Сука.
- Так если бы я сам все мог сделать, я бы изящнее вас на Искандер
заманил... Помнишь, как в прошлом году? Одноногий
пират Сильвер, драка в забегаловке, золотые драхмы Александра Македонского!
Ренессанс, как вы говорите. А эти
полудурки...
Отпив джина-тоника, я успокоился.
- А откуда эти копы? Не соображал?
- Соображал...
- И что?
- Понимаешь, столовая или, как вы ее сейчас называете, кают-компания,
аккурат над погребом находится... А крааль, в
котором я вас в прошлом году томил - аккурат над столовой...
- Ну и что?
- А то, что в прошлом году вы все, как и я, большую часть времени провели
именно в краале, и именно в столовой...
- Ну и что?
- А то, что ты с дружками постоянно болтался в непосредственной близости от
Колодца... И он вас сканировал и
размножил, используя белок, который вы оставляли на простынях. Для чего, правда,
размножил, не знаю.
- А почему тогда Нулевая линия не скопировала сине- и белохалатников?
- Так они же не люди... Они же биомашины...
- Ну и что? Бетономешалку она же скопировала?
- Слушай, Чернов! Если бы я все знал, то сидел бы не здесь, в Аду, а рядом
с НИМ!
Раздраженно покрутив головой, Худосоков продолжил:
- Вот я ЕМУ удивляюсь! ЕМУ бы такого, как я! Мы бы горы на пару свернули!
Такую бы Вселенную заварганили! А ОН
сидит, в затылке чешет... Что не сделаю, говорит, все одно получается - вода
мокрая, небо голубое, а жизнь дерьмо! Ты что
так на меня смотришь?
- Ты забыл, что я атеист и потому не надо мне голову морочить. И вообще,
знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты с
"трешкой" заодно...
- Ну, ты даешь, атеист в Аду! Я с ней заодно? Да она целиком и полностью
моя! Стал бы я ее для кого-то другого
макерить!
- Полностью твоя!?
- Моя, моя. Если бы ты знал, сколько нервов я потратил, чтобы Вероника c
Софией вставили в нее одну маленькую
штучку...
- Вероника с Софией!?
- Да, Вероника с Софией и... - Худосоков посмотрел на меня с жалостью, - и
Ольгой!
Я глотнул из стакана. Струйка тоника потекла по подбородку.
- И как же ты их перевербовал?
- Очень просто. Я, в виде копа, разумеется, напел Веронике, что за некую
незначительную услугу она может получить в
личное пользование прекрасную копию своего безвременно умершего сыночка... Она,
естественно, с благодарностью
согласилась и убежала. К Софии, конечно, новостью делиться... Ей я тоже
пообещал.
- И Ольге пообещал? - спросил я, усмехнувшись. Если бы Худосоков решил на
тех же условиях завербовать Баламута или
Бельмондо, они бы, безусловно, согласились.
- Естественно, пообещал.
- Ну, ты и гад! А какую такую штучку они в "трешку" вставили?
Солнце палило нещадно, и нос Худосокова начал краснеть.
- Генератор волн высокой частоты. Если она ерепенится, то я его по
мобильнику включаю. И она сходит с ума.
- Понятно... Это ты ее попросил нас сюда отправить?
- Разумеется, нет... На фиг вы сдались на мою задницу? Это она
самостоятельность проявила... После того, как Баламут
пригрозил ее обесточить. Я вас хотел помучить, к Кукарре отправил, потом в
Освенцим... После Освенцима намеревался на
галеры Барбароссы определить лет на триста, но "трешка" все испортила.
- За это, небось, электрошоком ее лечил?
- Да... - мстительно улыбнулся Худосоков.
- А тебе не кажется, что она играет не в твою, а в свою игру? Если бы меня
отправили в пионерский костер, то я бы не
поверил, что сделал это мой друг и единомышленник. Ты ведь, наверное, просил нас
назад забрать, и она тебе отказала?
- Просил. "Трешка" сказала, что в интересах дела мне надо потерпеть. Вот
дрянь! Если бы она испытала то, что я здесь
терплю!
- Они сказали, что не будут тебя больше мучить...
- Ну-ну... Николай иногда так на меня посмотрит... Чувствую, что оставил в
покое, пока в голову что-нибудь живописное
не придет. Вчера, паразит, предлагал и вполне серьезно предлагал: "Давай через
соломинку тебя надую, и пойдем купаться?"
- Не будут мучить, обещаю. У нас с тобой сейчас одна задача - отсюда
выбраться.
- Да не волнуйся ты! "Трешка" все придумает...
- Ну-ну... Все придумает... Простой ты стал, Ленчик... Зачем мы "трешке",
ты не подумал? Она наверняка помнит, как в
прошлом году твой сынок ее предтечу из автомата расстрелял...
- Не трави душу, Черный... Нам остается только верить, что "трешка" нас не
бросит... Не сможет бросить.
Я отвел глаза на океан и задумался... Худосоков также ушел в себя. Минут
через пять я сделал джина-тоника, выпил в
несколько глотков и, отставив стакан, посмотрел на лежавшую под пальмой девушку.
- А почему ты тещей бывшей не интересуешься? - вдруг спросил Ленчик.
- А что, она здесь? - неприятно удивился я. - Ну да, конечно... Какой Ад
без Светланы Анатольевны...
- Как тебя увидела, слиняла куда-то в тропические заросли. Если захочешь
повидаться с ней, дай знать, овчарок немецких
тебе найду...
- Пусть пока посидит там... - рассмеялся я. - Светлана Анатольевна в роли
Маугли! Это надо вообразить!
- А что ты так ее не любишь? Вроде обычная на вид женщина?
- Подлая она...
- Все в той или иной степени подлы.
- То, о чем ты говоришь - это нормальная человеческая подлость. Нормальная,
потому что ее высвобождение рано или
поздно вызывает у человека угрызения совести. А Светлана Анатольевна
наслаждается своей подлостью.
- Наслаждается, ибо знает, что все замешано на подлости! И успех, и
достаток, и влияние! Ты, после того, как помучишь
ее...
- Да не буду я ее мучить! - неожиданно взорвался я. - Просто хочу ей с
большого расстояния несколько вопросов задать,
вернее, один: Как в ее душе могут сосуществовать и подлость, и глубокая вера?
- Поня-я-тно. Загнул, как всегда Мебиуса... Подлость и вера... Ну, в общем,
когда намучаешься с ней... Ну... как тебе
сказать...
Худосоков к моему удивлению чуточку покраснел.
- Тебе ее, что ли, отдать? - заулыбался я.
- Да... - ответил уже совершенно красный Ленчик. - Понимаешь, я, как только
ее глаза увидел - холодные, настороженные
- так сразу понял, что мой она человек...
Тут зазвонил мобильник.
Мой собеседник встрепенулся и торопливо прижал телефон к уху.
- А откуда у тебя эти данные? - послушав звонившего, спросил Ленчик,
вытирая со лба капельки пота.
Он еще о чем-то спрашивал звонившего, но я не слушал: мое внимание
привлекли маска с ластами, лежавшие на корме
на канатной бухте. Скоро я плавал среди кораллов, распугивая стайки невероятно
пестрых тропических рыб.
Поднявшись на палубу, я увидел Худосокова сидящим в шезлонге и мрачно
думающем.
- Что там стряслось? "Трешка", что ли, звонила? - спросил я, смешивая
очередную порцию джина-тоника.
- Да, "трешка"...
- И что случилось?
- Понимаешь, она узнала, что какой-то тип по имени Трахтенн летит к нам на
гигантском космическом корабле...
- Трахтенн... Трахтенн... Что-то знакомое, - напрягся я, пытаясь вспомнить,
при каких обстоятельствах это имя вошло в
мою память. Но джин-тоник, впитавшись в кровь, вынудил меня зевнуть и пожать
плечами:
- Ну и что? Пусть летит. Мы в аду, нам все до фени.
- Корабль этот начинен сверхмощной взрывчаткой... Они хотят уничтожить
Землю...
- Землю??? - отрезвел я.
- Земля им до лампочки... Вместе со всеми нами... Они хотят уничтожить
синапс, уничтожить его вместе с Землей с тем,
чтобы предотвратить переход В3/В4...
- А на какое число намечена такая трогательная встреча двух цивилизаций?
- Сегодня 29-е июля... Двенадцать тридцать галактического времени, - сказал
Худосоков, посмотрев на часы. - А
вмажется этот придурок в Землю 18 августа ровно в полдень... Значит, у нас на
все про все остается двадцать дней без
получаса... Дикий случай...
- И что предлагает "трешка"?
- Ничего пока...
- Послушай, а мы же - бесплотные... Нам ведь уже все до лампочки...
- Не все... Если планета разлетится на мелкие кусочки, то остаток срока нам
предстоит провести в межпланетном
пространстве... Представляешь - холодрыга, пустота вокруг и твоя душа прозрачная
витает... Брр!
- Ты это серьезно?
- Да... В аду можно воссоздать только существующие поблизости условия... -
кривясь, потер Худосоков протез. - Ну,
понимаешь, телевизор в тюремную камеру можно поставить только там, где есть
телевидение и все, что с ним связано...
- Ну, с другой стороны, если мы этого камикадзе с пути истинного как-то
свернем, то нам все равно конец. Большой взрыв
похлестче взрыва Земли будет...
- С ним проще с большим взрывом. Мы ведь на Нулевой линии сидим...
Придумает что-нибудь "трешка"... Она каждый
день ума прибавляет, - махнул рукой Худосоков.
- Позвони ей, может быть, уже придумала.
- Сам позвони! - и передал мне телефон. Я взял его и посмотрел
вопросительно.
- Чего смотришь?
- Номер какой?
- Ну и простой ты, Черный! Догадайся с трех раз.
- Три шестерки, что ли?
- Ну конечно!
Я начал звонить, но "трешка" не ответила.
- По-моему, она отвалилась... - сказал я, ища ответ в почерневших от
предчувствия беды глазах Худосокова.
- А это мы сейчас проверим, - ответил он, нажимая на телефоне клавишу за
клавишей. - Волнами СВЧ проверим.
Спустя некоторое время он бросил мобильник на палубу и принялся его
топтать, истерично выкрикивая: "Отвалилась
"трешка"!! Отвалилась!! Отвалилась!!
5. Законов лучше не нарушать.
Посидев за столом в прострации, Худосоков, решил плыть на остров.
- Баламута с Борисом тебе пришлю. Вы порыбачьте, а я подумаю в одиночестве,
- сказал он, перебираясь в резиновую
лодку.
Послонявшись по яхте, я остановился у Крутопрухова. Некогда безжалостные
его глаза выглядели выцветшими,
благодаря сидевшему в них животному страху.
Мне стало жаль его: не люблю, когда меня боятся, и я решил отменить
рыбалку. Но, посмотрев на золотое солнце, уже
клонящееся к горизонту, вспомнил золотые волосы убитой им Софии, ее звонкий
смех, ее влечение к жизни... Вспомнил, как
стремился к ней частичкой, нет, частью души, как всем сердцем любя Ольгу,
завидовал Николаю, который мог целовать ее
не так, как было позволительно другу. Вспомнил, и тут же внутренний голос стал
выговаривать мне, что я, вообще-то, в аду,
можно сказать на работе, которую надо кому-то делать, чтобы зла на свете стало
меньше. И поэтому я должен отбросить в
сторону слабости, засучить рукава и сделать так, чтобы этому человеку стало
больно, очень больно.
И гуманная моя ипостась, сдалась моей зловредной ипостаси, и та обратила
нетерпеливый взор к друзьям, уже
наперегонки плывшим к яхте.
Взобравшись на палубу, Бельмондо подмигнул мне и, не мешкая, занялся
подготовкой судна к выходу в море. Баламут
же, выказывая себя профессионалом, не торопился. Он посидел в шезлонге с
баночкой пива из холодильника, выкурил
сигарету, и лишь затем занялся Крутопруховым. Достав из рундука тонкий стальной
трос, он обвязал им щиколотки своего
оцепеневшего кровника. К образовавшемуся узлу троса Николай прикрепил три
стальных поводка с большими крючками,
два из которых подвязал к запястьям. Крутопрухова, а третий - к шее. Затем
потащил за волосы снаряженную снасть на
корму. Яхта в это время, чуть слышно тарахтя мотором, уже выходила из бухты.
Пройдя около полумили, впереди по курсу
мы увидели акульи плавники. Баламут оживившись, заходил по палубе, что-то
выискивая.
- Что, спасательных кругов больше нет? - спросил его Бельмондо от румпеля.
- Нет...
- А там, в каюте, на стене?
- Жалко интерьер ломать из-за поганца...
- Да ладно тебе! Ленчик же говорил, что побольше нам яхту найдет - эта на
троих маловата.
- А зачем нужен спасательный круг? - удивленно спросил я.
- Понимаешь, - начал объяснять Баламут, - если его в воду без круга
бросить, он быстро утопнет и акулы его уже дохлого
рвать будут. И еще этим кругом он от них обороняться будет, а это вообще
уписаешься...
Баламут сходил в каюту, принес круг с черной надписью "GROBOVAYA TISHINA" и
сунул его в руки мелко дрожавшего
от страха Крутопрухова.
- Ну что, начнем? - спросил он меня, критически осмотрев наживку с ног до
головы.
- Можно и начать... - буркнул я, находясь во власти противоречивых чувств.
- Так иди, разбей ему морду до крови и столкни в воду. Или прикажи, чтобы
сам нырнул.
- Сам прикажи...
- А морду?
- А что, без этого нельзя?
- Нельзя, кровь нужна. Без крови акулы с ним кокетничать начнут, а через
час будет уже темно - мы же где-то в низких
широтах ада, вечера здесь короткие.
- Слушай, Коля, это твой кровник, ты и бей... Мне что-то не климат.
- Ты чистоплюй, да? Ну и черт с тобой! - презрительно улыбнувшись,
направился Баламут к Крутопрухову,
продолжавшему дрожать мелкой дрожью. Подошел, наливаясь злобой, постоял над ним
с минуту. Налившись до красноты
ушей, спросил сурово:
- Что, дрожишь? А помнишь мою Софию? А сына моего годовалого? Не помнишь?
Так вспоминай, сука, вспоминай! - и,
совершенно разъярившись, начал избивать Крутопухова. Расшибив кулаки в кровь,
схватил шезлонг и продолжил расправу
уже с его помощью...
- Третий шезлонг за два дня, - услышал я сзади осуждающий голос Бориса, попрежнему
стоявшего у румпеля. - Скоро
сидеть не на чем будет.
А Баламут продолжал избивать Крутопрухова, тот заслонялся, как мог, Время
от времени бедняга оборачивал лицо,
искореженное ужасом, к морю и смотрел на акул, привычно круживших вокруг яхты,
не раз поставлявшей им поживу. Я
понял, что собственно побои Крутопрухову уже не страшны - он вновь и вновь
переживает апофеоз наказания, то есть
неминуемое свое съедение морскими чудовищами... И попытался представить чувства
человека, уже побывавшего в пасти
акул, уже знающего, как больно, как невыносимо больно, когда острые и
безжалостные зубы раздирают на части твое
несчастное тело...
Разломав свой шезлонг на куски, Баламут нашел глазами мой и уселся в него
перекуривать. Сделав несколько торопливых
затяжек, раздавил окурок в рогатой морской раковине, лежавшей под столиком,
встал деловито, подошел к Крутопрухову.
Увидев, что тот лежит без сознания, сходил к надстройке, вынул из пожарного
шкафчика брезентовое ведро на веревке,
зачерпнул им воду и с размаха облил свою жертву. Соленая вода, въевшись в раны,
моментально привела Крутопрухова в
сознание. Отбросив ведро в сторону, Баламут склонился над душегубом и привел в
порядок поводки с крючками, затем
наклонился к уху бедняги и прошипел:
- Я тобой, сволочь, еще долго акул кормить буду. Привыкай, гад!
И, выдавив побольше слюны из слюнных желез, плюнул оппоненту в лицо, затем
сунул ему в руки спасательный круг и,
добавив к плевку еще один, столкнул в воду.
Акулы были тут как тут. Взбудораженные запахом крови, они набросились на
Крутопрухова со всех сторон. Через десять
минут стальная леса натянулась струной, да так сильно, что Борису пришлось
убавить ход яхты.
...Забыв обо всем на свете, я зачаровано смотрел, как бурлит и красится
кровью морская вода. В это время кто-то ткнул
меня чем-то твердым в спину; я обернулся и увидел Баламута, протягивающего мне
морской бинокль. В него я увидел, что
все три крючка без поживы не остались. Одна попавшаяся акула была длинной не
менее трех с половиной метров, другие две
были несколько короче, но, тем не менее, выглядели весьма внушительно.
Баламут сначала не хотел обрубать троса, но яхту так вело, что акул
пришлось отпустить. Сделав вокруг освободившегося
"кукана" пару кругов, мы направились к берегу, по которому уже минут пятнадцать
нервно ходил взад-вперед Худосоков,
ходил, призывно крутя рукой.
6. Со злом бороться бесполезно. - Оскар Уайльд об аде. - Нам предлагают сыграть
в колодец.
Яхта уткнулась носом в береговой песок уже в сумерки. Выплывшая на небо
луна выглядела линялой, но света ее хватило,
чтобы мы без затруднений добрались до особняка, белевшего посреди джунглей.
Особняк был самый настоящий "барский" - с башенками, балкончиками,
беломраморными колоннами, украшенными
чертями, химерами и прочей нечистью. К тяжелой двустворчатой двери красного
дерева, вели широкие ступеньки из
призрачно иризирующего лабрадорита.
- Нет, лакеев в ливреях в доме нет, - предупредил мой вопрос Худосоков,
остановившись у беломраморного фонтана с
рогатыми амурами. - Можно было, конечно Крутопрухова с доном Карлеоне попросить
прислуживать, но у них такая
нервная жизнь... И какие из них лакеи? Руки трясутся, глаза бегают, ноги
подкашиваются.
Баламут с Бельмондо присели на край фонтана и закурили. Жизнь казалась
прекрасной. Райскую, точнее, адскую тишину
нарушал лишь шелест прибоя, из лесу время от времени раздавалось завораживающее
пение ночных птиц, иногда оно
прерывалось звонким девичьим смехом.
Худосоков присел рядом со мной и, выдержав паузу, заговорил:
- Ты, Черный, много книг прочитал, а ничего не понял...
- Чего я не понял?
- А то, что со злом бесполезно бороться. Или очень тоскливо. Все, что
человек может сделать, так это то, чтобы его
меньше рождалось. Человек должен вырасти счастливым, тогда он зла совершать не
будет... Или мало совершать... Вот как
вы... А чтобы человек вырос счастливым, должны быть счастливы его родители... А
таких людей на миллион единицы...
Я изумленно посмотрел на Худосокова:
- Ну, ты даешь! В прошлом году об Империи зла толковал, говорил, что только
злом мир держится, а сейчас вот как
запел... Никак пытки подействовали?
- Когда они меня пытали, я никаких угрызений совести не испытывал. И, тем
более не клялся, что "больше не буду". Я
только боль испытывал... И если я отсюда выберусь, то опять что-нибудь
придумаю... Потому как с несчастными людьми
можно только по-плохому...
- Ты же небесный переворот задумал... - проговорил Баламут, искоса любуясь
луной, ставшей к этому времени вполне
жизнерадостной.
- Это само собой...
- Ну и что ты сделаешь, когда синапсом завладеешь?
- Я сделаю всех счастливыми. Я при рождении вобью людям в головы, что они
счастливы и всегда будут счастливы...
- Э, дорогой! - усмехнулся я. - Когда пара потомственных алкоголиков
сношается, то знаешь, какие они счастливые? А
когда у них дебильный ребенок рождается без нёба и с одним ухом, он тоже, в
общем-то, очень счастливый... Несчастными
люди становятся пересекаясь.
- Ты юродствуешь, Черный! Я просто стану действующим богом, богом, который
будет внимать и помогать, помогать и
карать за зло...
- Ты? Редкостный злодей?
- А что? Добрый человек не может сделать ничего великого... Да что я тебе
говорю... Ты сам когда-то об этом думал...
- Думал, может быть, и думаю, но никогда не... - начал я оправдываться, но,
вспомнив, с какими волюнтаристскими
намерениями появился в Сердце Дьявола, смешался.
- Ладно, хватит философствовать, пошлите в дом, - усмехнулся Ленчик,
прочитав мои мысли, мысли одного из
несостоявшихся организаторов компьютерно-правовой революции.
По дороге я поинтересовался у Худосокова, где его сын Кирилл. Со слезой в
голосе он поведал, что душа бедняги в
настоящее время проходит по этапу в соседнем департаменте, то есть в чистилище.
И начал торопливо рассказывать, каким
хорошим и перспективным во всех отношениях был его мальчик.
Тем временем мы подошли к дому. По широкой мраморной лестнице Худосоков
провел нас в костюмерную - большую
комнату, по всему периметру которой располагались старинные шкафы с зеркальными
дверцами; в них находились
новехонькие одежды многих исторических эпох. Примерив тюрбаны, треуголки,
цилиндры перед зеркалами и вдоволь
насмеявшись друг над другом, мы оделись в привычные нам джинсы и толстовки и
прошли в просторную столовую. На
высоких ее стенах, украшенных старинными светильниками, висели потрескавшиеся
портреты строгих стариков и дам
преклонного возраста, под ними стояли на страже никелированные рыцарские доспехи
в сборе. Большой любитель
живописи, я спросил Худосокова, кто изображен на портретах и чьей они кисти.
- Рембрандт, Гойя, Веласкес... - ответил он, слегка улыбнувшись. - А
изображенных персон вам стыдно не узнать...
И начал тыкать в портреты пальцем:
- Это Александр Македонский, это Нострадамус, это Легран, известный
антильский пират, это Витторио Десклянка... На
втором этаже другие портреты людей и животных, в телах которых пребывали ваши
души... Как-нибудь я покажу их тебе...
- Да-с... - только и сказал я, оторвав взгляд от рыцарей и портретов. - Ад
у вас, надо сказать, на все сто...
- В аду всё должно быть... - сказал Худосоков, поджав губы. - Абсолютно
все. Оскар Уайльд как-то воскликнул: Не
получать того, что хочешь? Что может быть хуже!!? Только получать все, что
хочешь!
Подивившись начитанности записного убийцы, мы уселись за длинный стол,
покрытый накрахмаленными белоснежными
скатертями. Не успел я осмотреться, как передо мной возникли большое блюдо с
телятиной, языками и прочей мясной и
овощной всячиной, бутылка красного десертного вина и хрустальный фужер.
Поставила все это на стол изящная белоснежная
ручка. Поразившись ее красотой, я обернулся и увидел... Ольгу! Увидел и
содрогнулся: это была настоящая Ольга, а не ее
копия. Это она загорала на берегу в виду яхты!
- Ты... ты умерла!!? - воскликнул я.
- Да нет, как видишь! - прыснула девушка. Она была в обтягивающем бархатном
вечернем платье с глубоким вырезом.
Волосы ее были собраны в пучок на затылке, в ушах сверкали крупные бриллианты,
бриллиантовый же кулон нежился в
ложбинке между грудями.
- Эта девушка из колодца, ты с ней в Центре познакомился, - сказал Ленчик,
пристально посмотрев на Ольгу. - А
Юдолина твоя жива и здорова... Ее, кстати, ты можешь увидеть, если, конечно,
захочешь...
А Ольга-Из-Колодца, поправив лежащие передо мной приборы, вышла из столовой
и через минуту вернулась с тарелками
для Баламута и Бельмондо. Вино для них принес сам Худосоков. Поставив бутылки,
он поблагодарил Ольгу и неуловимым
движением подбородка отправил ее прочь.
- Я попросил оставить нас одних, - ответил Худосоков на мой недоуменный
взгляд. - Не надо никому слышать то, о чем
мы будем говорить. Давайте, ешьте, пейте, а потом начнем говорить.
- А ты, что, сам не ешь?
- Мы же в аду, Женя! А в аду есть и пить вовсе не обязательно...
- И нам, что ли, тоже? - изумился Баламут.
- Конечно... Но для приятности адского существования земные ритуалы и
привычки вовсе нелишни. Так что не обращайте
на меня внимания и кушайте, а я тем временем позволю себе расширить ваши
познания об Аде.
- Валяй! - сказал я и с воодушевлением принялся опустошать свою тарелку.
- Здесь в некотором роде все наоборот, - утонув в кресле, начал
рассказывать Худосоков. - Например, здесь вы можете
приглашать к себе в гости не друзей, но лишь врагов...
- Приглашать врагов!? Зачем? - изумился Бельмондо.
- Видите ли, здесь можно вечно досаждать тем людям, которые в прожитой
жизни досаждали вам... Человек,
отягощенный злом, здесь беззащитен. Так же, как там, в жизни, беззащитен
человек, отягощенный добром.
- А те люди, которым я досаждал и, о, боже, гадил, могут здесь гадить и
досаждать мне? - спросил я, явственно вспомнив
некоторых своих знакомых, которые сочли бы за счастье изо дня день заниматься
распиловкой моей души при помощи
неразведенной двуручной пилы.
- Они могут пригласить тебя в гости, - проговорил Худосоков, пригвоздив
меня к спинке кресла холодным взглядом. -
Если узнают, что ты здесь.
Глядя на него, я вспомнил, что у Ленчика нет одной ступни, и что оторвана
она была взрывом брошенной мною гранаты.
А Ленчик, насладившись моим замешательством, тронул губы презрительной усмешкой
и продолжил:
- Но ты, Черный, не беспокойся, ногу отпиливать я тебе не буду. Здесь, в
аду, подсчет бабок как в преферансе - меньшая
"гора" списывается... Но не исключено, что некоторые твои знакомые найдут тебя и
скормят акулам, - рассмеялся
Худосоков. - Времени-то у них не меряно!
Огорошенные полученными знаниями, мы продолжили трапезу. И я, и Коля, и
Борис делали это автоматически - каждый
из нас думал, что издевательства над Худосоковым и его пособниками надо,
пожалуй, прекратить. А то ведь отпишут,
сволочи, куда надо, и позовут нас на рыбалку и пионерский костер с
четвертованием эти бесчисленные студенткипрактикантки
и завистники, которым, ох, есть, что нам предъявить... И не только
предъявить... На двуручную пилу и
наживку для акул-людоедов мы, вероятно, не потянем, но личико оплеванное скалкой
набьют, это точно...
- Да ладно вам переживать! - прервал наши неприятные мысли Ленчик. - Не
беспокойтесь! Своих закладывать у нас не
принято.
И, взяв со стола серебряный колокольчик, пару раз им звякнул. Тотчас же в
комнату влетел дон Карлеоне с подносом,
уставленным старинными винными бутылками. Руки его слегка подрагивали, глаза
испуганно бегали по лицам Баламута и
Бельмондо.
- Бургундское трехсотлетней выдержки, - похвалился Худосоков, когда мы
начали рассматривать откупоренные
новоявленным виночерпием бутылки. - Пить его надо с трепетом.
Наставнический тон Худосокова, задел Баламута, и он сделал, то, что мог
сделать только Баламут: он раскрутил бутылку
и мигом отправил ее содержимое в желудок. Ноль целых восемь десятых литра
драгоценного вина водоворотом в десять
секунд - это, конечно, редкостный аттракцион; мы с Бельмондо покачали
одобрительно головами и принялись за гуся,
оккупировавшего стол с помощью таинственно улыбавшейся Ольги.
Поев и опустошив бутылки, наша компания перешла в курительную комнату и
расселась там в тяжелых кожаных креслах.
Ольга принесла коньяк, и ласково пощекотав меня за ухом, исчезла. Худосоков
раздал нам по сигаре, переключил верхний
свет на нижний и утонул в своем кресле.
- Ты что-то говорил о настоящей Ольге... - вспомнил я.
- А, пустое! - ответил мне Ленчик. - В той жизни ты был влюблен в нее по
уши, и она была на двадцать лет, кажется,
моложе... И это тебя постоянно мучило... А здесь, в аду, она на двадцать лет
тебя старше. И по уши в тебя влюблена. И
разыскивает повсюду. А влюбленное сердце, ой, чуткое, оно! Найдет, чувствую, ох,
найдет и призовет в свой пленительный
альков... И что будет! Представь себе шестидесятипятилетнюю Ольгу. Очень, знаешь
такая животрепещущая картина -
одиночные волоски на щеках и подбородке, черные точечные угри на губах (не
найденные и не уничтоженные по причине
слабого зрения) седые волосы, сухая грудь, грудь, полная неимоверной, к тебе
Евгений Евгеньевич, любви... И еще представь
фиолетовые волосы, подтянутое мраморное лицо, черные очки, чтобы не было видно
уставших глаз, немножко артрита,
немножко остеохондроза, немножко вазелина и очень, очень много любви к тебе,
Евгений Евгеньевич... Или...
- Хватит изгаляться! - прервал Худосокова резкий голос Баламута. - Ты лучше
расскажи, что ты там придумал? И вообще,
прорезалась "трешка" или нет?
- Нет, не прорезалась... - Худосоков, довольный произведенным впечатлением,
не расстроился напоминанию об измене
детища. - А придумал я вот что... Завтра, прямо с утра вы вновь попытаетесь
вырваться отсюда... Я уверен, на этот раз
получится, ведь в прошлый раз вы и не хотели, признайтесь, выбраться, вот
Колодец и выполнил ваше подспудное желание
позагорать и покупаться в тропиках. Получится, попытайтесь выйти на "трешку",
если, конечно, она еще функционирует...
Выгорит дело - мы спасены. Учтите: из сиреневого тумана вы можете попасть куда
угодно, даже к Господу Богу на именины.
Не получится сразу выйти на "трешку", попытайтесь изучить устройство Колодца.
Как я себе представляю, на него нанизано
множество бесконечных миров, в том числе, вероятно, и разновременных. Во всем
этом надо будет разобраться, разобраться
с тем, чтобы прекратить это безобразие с ЕГО волюнтаризмом в общем и с переходом
В3/В4 в частности...
- Около девятнадцати дней на изучение бесконечных миров... - покачал
головой Баламут, взяв протянутую мной рюмочку
коньяка. - Маловато будет, товарищ майор...
- Может и хватить, - отчетливо выговорил Худосоков. - Эта штука, как все
великое, должна быть устроена очень даже
просто... Надо просто узнать, где у нее замочная скважина, потом подобрать
отмычку...
- Повернуть два раза, и очутится у Господа за пазухой... - усмехнулся я. -
А что касается простоты устройства, так ДНК
человека тоже очень просто устроено, однако его полста лет ученые всего мира
изучают, и еще на сто лет осталось.
- Нет, Нулевая линия должна быть устроена проще, есть у меня такая
уверенность... И вообще в это лучше верить, потому
как верить нам больше не во что...
- И это все, что ты хотел нам сказать? - спросил Баламут разочарованно. Ему
по-прежнему не хотелось покидать адские
места, ставшие такими привычными, если не сказать - родными.
- Да.
- Ну-ну... И ради этого пятиминутного сообщения ты бегал по берегу и руками
нам махал?
- Перенервничал. Мне почему-то показалось, что вы откажетесь лезть в
колодец... Вы так здесь все притерлись...
- Мы откажемся? - хохотнул я. - Чтобы мы отказались лезть в ж... то есть в
колодец? Ты плохо нас знаешь!
- А почему прямо сейчас не полезть? - поинтересовался Бельмондо. - До утра
мы часов десять потеряем...
- Нет, давайте спешить не будем... - покачал головой Худосоков. - Может
быть, "трешка", наконец, даст о себе знать. Да и
время вам надобно, чтобы обдумать свои будущие действия, настроиться, наконец...
И поэтому предлагаю сейчас разойтись.
Сказав, посмотрел на меня с ухмылкой: - Дон Карлеоне покажет тебе твою
спальню.
Спальня моя была царской... Все в ней было царским.
Большая беломраморная ванная комната с натурально золотой сантехникой...
Огромная золотая кровать под голубым газовым балдахином...
Пушистые персидские ковры и головастая тигровая шкура на полу.
Чудесные гобелены изумительно тонкой работы на стенах.
И Ольга в обтягивающем платье, Ольга, ожидая меня, заснувшая на пурпурном
покрывале...
Наутро мы позавтракали на скорую руку (кстати, руки у дона Карлеоне уже
почти не тряслись, тряслись они у
Крутопрухова, да так, что чашечки с кофе мелко дребезжали на подносе) и,
распрощавшись с подругами, пошли к колодцу.
- А почему ты думаешь, что он нас не вышвырнет? - спросил я по дороге у
Худосокова.
- Почему не думаю? Думаю, - ответил он, простодушно улыбнувшись. - Но,
может быть, я ошибаюсь... Мы ведь с
Крутопуховым и Карлеоне в Ад, так сказать, по определению попали, вот колодец
нас отсюда и не выпускает. А вам по
земным заслугам Чистилище полагается, да и затащили вас сюда обманом... А если
не получится, не беспокойся, в песок или
в море не очень больно падать...
...Колодец с его сиреневой клубящейся начинкой выглядел в то утро особенно
загадочным и, я бы сказал -
притягательным. Присев вокруг него, мы закурили.
Я думал об Ольге. Той, московской. Той, которая может бросить, и может
вернуться. Той, которая единственна. Той, с
которой ты не хозяин, а влюбленный. Той, которая не дает полюбить даже
совершенную свою копию. Той, ради которой я
без сожалений готов покинуть рабский мне остров.
Нервничавший Баламут расправился с сигаретой в три затяжки. Его
единственная была мертва. Он видел ее, мертвую, и
во второй Софии. Ночью ему в голову пришла мысль, что он мог бы пригласить ее на
остров. Ту, первую. И изменять ей
открыто. Так, как изменяла она. Под утро он понял, что если останется, то это
произойдет. И он потеряет себя.
Вдавив окурок носком ботинка в песок, Николай пожал мне и Бельмондо руки и
со словами "Если что-то я забуду, звезды,
вряд ли, примут нас" шагнул в искрящуюся сиреневую бездну.
Она его приняла. Вторым подошел к колодцу Бельмондо. Пожав мне руку, он
прошелся взглядом по океану,
неспокойному с утра, по острову. По его грустным глазам было видно, что Ад ему
полюбился и расстается он с ним, как,
уходя на войну, с которой нет возврата, расстаются с родным краем... Последний
его взгляд растворился в лесу, скрывавшем
озеро...
Когда пришла моя очередь исчезнуть в сиреневой неизвестности, меня охватило
сомнение. Я пристально взглянул в глаза
Худосокова. "Сочинил, гад, все про Трахтенна, чтобы сплавить нас с острова...
Перепихивают с "трешкой" друг другу, -
думал я, пытаясь найти в желтых его зенках подтверждение своего подозрения.
- Ну, если ничего не получится, - с виноватой улыбкой развел он руками, -
то, по крайней мере, я от вас избавлюсь... А за
женщину свою не беспокойся... Она тебя найдет.
И гадко усмехнувшись, добавил:
- Я имею в виду ту, шестидесятипятилетнюю.
1. Судья откровенничает. - Старшина Архангельский наводит порядок.
Очутившись в колодце, Бельмондо испугался, испугался не мраку, обступившему
его со всех сторон, а тому, что падения
не было - он просто завис с закрытыми глазами и вниз головой в чем-то
напомнившем ему воды его матери.
Как только Борис поверил, что и в самом деле находится в чреве своей
молоденькой мамы, испуг ушел вместе с мыслями,
и он ощутил себя окончательно счастливым. Сколько все это продолжалось -
вечность или минуту, определить было
невозможно.
Когда мрак, наконец, рассеялся, Бельмондо увидел себя сидящим в длинном
помещении, похожем на обычный коридор
поликлиники, префектуры или суда - те же китайские розы в кадках, на стенах -
невзрачные выцветшие акварели под
стеклом, стулья в простенках между дверьми... "Не хватает посетителей" - пришло
ему в голову. И тут же, в конце коридора
появился мужчина в сером пиджаке и черных брюках. Он прошел мимо Бориса,
проглядывая на ходу стопку бумаг. Из
комнаты наискосок вышла поглощенная мыслями бледная пожилая женщина. "Районная
поликлиника" - подумал Борис и
тут же в нос ему ударил резкий запах формалина. Не успел он сморщиться, как
мимо, движимая дюжим санитаром,
пронеслась больничная каталка. На ней, скрючившись, лежал высохший, весь в
пятнах, старик. Не успела каталка скрыться
за поворотом коридора, как над дверью напротив замигала надпись "Входите".
Бельмондо вошел. Посередине небольшой, уютной комнаты стоял обычный
конторский стол; за ним сидел благообразный
мужчина средних лет. Усталые его глаза бесконечную минуту смотрели прямо в душу.
Наконец, удовлетворенно кивнув, он
жестом указал на стул.
Борис, скрипнув, сел. Оглянул стол. На нем ничего не было. Это показалось
ему странным. Мужчина улыбнулся и достал
из ящика стола стопку папок. На лицевой стороне верхней из них была приклеена
половинка обычного листа белой бумаги.
На ней в жирной черной рамке синим фломастером было аккуратно выведено
"Бочкаренко Борис Иванович".
И только увидев эту папку, Бельмондо вспомнил рассказ Ольги о посещении ею
в галлюцинации небесной конторы по
распределению душ покойников по дальнейшим инстанциям. "Значит, это - Судья.
Сейчас он должен сказать что-то об
интерьерах" - подумал Борис, пристально взглянув в глаза благообразного мужчины.
- Мы стараемся не тревожить клиентов непривычными интерьерами, -
заговорщицки подмигнув, проговорил тот.
- Знаю, - ответил Бельмондо примерно так, как отвечает поседевший на службе
полковник ФСБ участковому
милиционеру. - Я к вам, собственно, по другому вопросу.
- Знаю, - ответил Судья примерно так, как отвечает участковый милиционер
поседевшему на службе полковнику ФСБ. -
Но, боюсь, вы опоздали. Видите ли, наша система в ближайшие несколько недель
будет подвергнута значительной
реорганизации в связи с переездом в другую...
Судья запнулся и Бельмондо продолжил:
- Вселенную?
- Да, - вздохнул Судья. И неожиданно разоткровенничался. Было видно, что
ему некому излить давно наболевшее:
- Гуманоиды по всей Вселенной распустились... Пьют, бездельничают, один
секс, да наркотики на уме. Не стало героев, не
стало гениев, не стало тружеников, кругом благородные ничтожества и низменные
таланты... А у нас - смута...
Идеологические шатания, азартные игры под интерес, коррупция, периферия бунтует.
Одни архангелы тянут в одну сторону,
другие - в другую, третьи вообще крылья перестали носить... И ситуация может
зайти очень далеко. Верхи, - Судья вознес
глаза к потолку, - не могут управлять по-новому, низы не хотят жить постарому...
И в результате всякие голодранцы вроде
Худосокова тянут свои окровавленные руки к Престолу Вселенной... И у этого
негодяя, надо сказать, есть шансы - если он
поймет, что космическая стру...
И тут произошло невероятное - Судья мгновенно покрылся красными пятнами,
пятна эти немедленно стали превращаться
в каверны и через несколько минут небесный бюрократ исчез.
Не успел Борис сообразить, что Судья, видимо, едва не разгласил служебную
тайну, за знание которой Худосоков дал бы,
наверное, отпилить себе здоровую ногу, как перед ним уже сидела весьма
привлекательная особа средних лет в строгом
сером костюме. Алые губки, не крашенные, а может быть, и никогда не красившиеся,
шелковистая кожа, русые волосы...
"Юбка, наверное, до пят" - подумал он, рассматривая крохотные верхние пуговички
совершенно глухой белой блузки.
Женщина прочитала эти мысли и слегка порозовела. Борис понял, что она не
относится к категории бесполых ангелов.
Женщина покраснела еще больше, и потаскун Бельмондо, решив ее достать,
представил ее ноги, бедра, поросший золотым
кудрявым волосом лобок и так далее... И пожалел о своих хулиганских помыслах,
ибо как только он дошел до бюста в
красном кружевном лифчике, женщина без остатка растворилась в окружающем
воздухе. И тут же на ее месте воплотился
старшина Гавриил Архангельский в милицейской форме.
Лет двадцать назад этот старшина изрядно поработал в своем отделении
милиции над телом Бориса, поработал после
того, как тот, изрядно выпивший, начал необдуманно качать гражданские права.
Рассмотрев лежащие на столе кулаки
Гавриила - огромные, с натруженными костяшками, Бельмондо решил вести себя
сообразно обстоятельствам и был
вознагражден - старшина с презрением выдавил из себя свое обычное: "Если гора не
идет к Магомету, то пусть она идет на
хер!" и исчез, уступив место женщине в сером.
Увидев ее, Бельмондо вспомнил крылатое выражение, что свобода - это когда
тебя посылают туда, куда Архангельский
послал Магометову гору, а ты идешь, куда хочешь. Женщина в ответ на эту мысль
сжалась беззащитным воробышком, и
Борис начал мысленно извиняться, стараясь думать, что перед ним сидит невзрачный
клерк, а не симпатичная женщина. Но
это у него не получилось, да и как могло получиться? Человеку с таким опытом,
как у Бельмондо достаточно было увидеть
один единственный ноготок любой женщины, чтобы немедленно с головы до розовых
пят достоверно изобразить ее в своем
воображении.
- Бога ради, прошу простить меня великодушно! - сказал он, жалея о том, что
давно разучился краснеть.
- Ничего, ничего, продолжайте, - мило улыбнулась женщина. - Я приняла коекакие
меры.
Бельмондо из чувства противоречия попытался вообразить себе вид милашки со
спины, но у него не получилось.
- Вот видите, - констатировала женщина, мало-помалу превращаясь в
образцовую конторскую служащую. - Теперь мы
сможем обсудить наши проблемы. Меня зовут Стефания...
- Чьи проблемы вы имеете в виду? -спросил Бельмондо, мстительно сузив
глаза. - Ваши или мои? Если ваши, то
рекомендую вам больше доверяться своему женскому естеству...
Голос Стефании дрогнул, и Бельмондо понял, что перед ним непорочная
девушка.
- Ваши, конечно, - ответила она, потупившись. - Ваши и ваших друзей.
- Кстати, где они сейчас? - вспомнил, наконец, Борис, что не один вылетел в
сиреневую "трубу".
- Как вам сказать...
- Да так и скажите.
- К сожалению, они попали в пространство с несколько другими
характеристиками... Помните, Горохов вам говорил, что
из колодца никогда нельзя попасть в то же самое место... И поэтому ваша встреча
с ними в настоящее время представляется
мне весьма и весьма проблематичной...
- Плохо вы нас знаете... - набычился Борис. - Я под землей их найду...
- Попробуйте, - пожала плечами женщина. - А сейчас мы должны определить
вашу дальнейшую судьбу. Отправить вас
туда, откуда вы попали в Ад, мы, к сожалению, не имеем возможности... Но мы в
состоянии вернуть вас либо в Ад, либо,
минуя чистилище, отправить в рай.
- Ад это там, где я был? - справился Бельмондо, тепло рассматривая точеное
и, видимо, никем не целованное ушко
девственницы. - С Худосоковым и Крутопруховым?
- Да, - ответила женщина, прикрывая ушко прядью волос.
- Да что вы меня так боитесь? - воскликнул на это Борис.
Женщина взглянула внезапно посерьезневшими глазами, и Бельмондо тут же
получил мысленный ответ. А, может быть,
просто догадался. Во-первых, -понял он, - его не хотят допускать к "трешке",
сидящей на Синапсе. Сначала отрубили связь,
а теперь, вот, грозятся отправить в рай вне очереди. Во-вторых, Синапс - это
действительно нечто, позволяющее управлять
процессами во Вселенной. В третьих, власть управляющих Синапсом (бывших
управляющих?), видимо, не такая уж крепкая,
если Худосоков, даже находясь в аду на отсидке, может этой власти угрожать. И,
в-третьих, видимо, небеса не в состоянии
дать, Худосокову, да и ему, Борису, с друзьями "десять лет без права переписки",
то есть попросту уничтожить...
- Ну почему не в состоянии, - натянуто улыбнулась женщина. - У нас есть
много способов лишить вас возможности
действовать так, как вам заблагорассудится... Но мы пока не хотим... Нам
интересно, как далеко вы зайдете в своих...
- Как далеко мы зайдем? - удивился Бельмондо. - Мы всегда идем до конца,
разве вы не знаете? И вообще, скажите по
секрету, что он из себя представляет? На земле разное о нем говорят...
- Он - всеобщая сущность, Святой дух, он везде. Он - это то, в чем
располагаются Вселенные, он в каждом из нас, -
приняв благоговейный вид, начала объяснять женщина. - Во Вселенной мириады
населенных миров и мириады
разновидностей гуманоидов и перед каждым гуманоидом он предстает в
соответствующем обличии. Более того, он меняет
свое обличие в зависимости от уровня развития и национальных особенностей
народов. Для троглодитов он воплощается в
виде солнца, сильного и грозного животного или стихии, для более развитых
существ он - подобное им существо... Лишь
гуманоидам, значительно продвинувшимся в познании мира, он является в своем
истинном обличии - в виде незримой
всеобщей сущности, а именно - Совести...
- Он редко появляется на людях...
- Как и совесть...
- Гм... А Святые книги? Они такие древние...
- Они писаны для людей определенного уровня. Сейчас идут споры о
необходимости их переработки. Однако у нас много
консерваторов, а консерваторы, как вы знаете, всегда правы...
- Да уж... А Нулевая линия? Что это такое?
- Размеры Вселенной - около 19 миллиардов световых лет. И поэтому при
создании Мира он сотворил так называемые
космические струны и кротовые норы - особый вид коммуникаций, использование
которого позволяет ему знать все и
мгновенно на все реагировать. И, одна из этих космических струн, - вы ее назвали
Нулевой линией, - позволяет ему...
Сказав это, женщина вдруг покраснела, начала хватать ртом воздух и через
несколько секунд без остатка растворилась в
воздухе.
"Жалко девушку... - подумал Борис, вздыхая. - Не иначе, как и Судья, лишку
сболтнула... И почему они со мной так
откровенничают? Загадка... И, вообще, что же такое она выболтала? Если он - это
всеобщая сущность, то есть сама
Вселенная, значит, космические струны - это... это его нейроны... А Нулевая
линия - это нейрон, связывающий его с неким
органом обновления Вселенной, или, образно выражаясь, органом размножения,
маткой или чем другим... А "трешка" сидит
на этой линии... Если бы кто-нибудь взял под контроль мои органы размножения, я
бы умер с тоски... И из всего этого можно
сделать вывод, правда, весьма спорный вывод, что он или они, зная, что мы
находимся в родственных отношениях с
"трешкой", побаиваются ее мести...
Черт те что! Голову сломишь! Как тут не сломать, если они, по словам Судьи,
в азартные игры на небесах дуются... А
может быть, действительно, "трешка" скинула нас в Ад не по злому умыслу, -
своему или Худосокова, - а исходя из каких-то
соображений? Или просто проиграла нас в банальное очко Худосокову? И заставила
его забрать выигрыш?
На этом месте мыслительного процесса Бельмондо услышал легкое покашливание
(он рассуждал, уставившись в пол).
Подняв голову, увидел дважды покидавшую его женщину и присвистнул - Стефания
была в красном летнем платьице с
короткими рукавами и довольно глубоким вырезом. "И подол, наверняка, выше
колен", - подумал Борис, подавляя желание
заглянуть под стол. Подавив, посмотрел женщине в лицо и по румянцу, запылавшему
на ее щеках, понял, что не ошибся.
- Вы потрясающе выглядите, просто потрясающе, - сказал он, внимательно
рассмотрев все, что стол не мог скрыть. - Но
мой опыт общения с женщинами вашего плана говорит мне, что через пару минут вы
напрочь испортите мне настроение.
- Почему же через пару минут? - улыбнулась женщина. - Вас посылают...
Услышав два последних ее слова, Бельмондо изобразил на лице искреннее
удивление, смешанное с разочарованием, и
женщина опять покраснела.
- Акция, известная вам как переход В3/В4, начнется через восемнадцать с
половиной земных суток, - заговорила она,
пообщавшись пару минут с маленьким зеркальцем, извлеченным из неведомо откуда
появившейся красной сумочки. -
Примерно через столько же времени - плюс-минус 8,5 минут - к Земле прилетит
начиненный взрывчаткой космический
корабль из цилиндрической туманности 86590-64...
- Подумать только! - усмехнулся Борис. - Вам обо всем этом "трешка"
рассказала?
- Однако он безгранично добр и вам предоставляется возможность избежать
гибели... - не обратив внимания на едкую
реплику, продолжила Стефания. - Вы сможете спасти свой несчастный мир. Но вам
придется потрудиться...
- Очистить Авгиевы конюшни, гидру какую-то там замочить, - догадался
Бельмондо.
- Лернейскую, - автоматически подсказала задумавшаяся посланница небес.
- Ну и что лично мне надо будет сделать?
- Через пятнадцать минут вас доставят к начальной точке вашего маршрута,
вернее, вашей дистанции. Если вы,
использовав все ваши авантюристические наклонности и опыт, преодолеете все этапы
и препятствия и придете к финишу, то
есть к "трешке", до одиннадцати дня местного времени 18 августа, то у вас
появится возможность спасти своих друзей и
свою Вселенную. Скажу сразу, у вас немного шансов, но они существуют...
- Сдается мне, вам зрелищ не хватает...
- Может быть, и так.
- Проводы Вселенной хотите устроить? С представлениями и торжествами?
- От вас зависит, будут ли это проводы.
Бельмондо скривился. Он был козлом, был арапом Нострадамуса, но гладиатором
еще не был.
- А тело мое вы вернете? - вздохнул он, соглашаясь. - А то подвиги
получатся духовными. А к таковым я как-то
непривычен.
- Естественно, вернем, - ответила Стефания.
- Ну тогда - вперед, - вздохнул Бельмондо. - Начнем, пожалуй... Жаль,
правда, с вами расставаться...
- А мы и не расстанемся, - зарделась женщина. - Меня посылают с вами...
- Я трещу от счастья, мадемуазель!!! Клянусь, теперь всю оставшуюся жизнь
не буду экономить на церковных свечах.
- Только варежку не разевайте, - чуть грустно улыбнулась Стефания. - Я буду
с вами в качестве ангела хранителя с
ограниченной ответственностью.
- Мы сработаемся, милая... - сказал Борис, внимательно посмотрев в глаза
напарницы. И наслаждаясь очаровательной
беззащитностью, делавшей их бездонными, протянул руку.
Потом, когда все кончалось, он понял, что упоминание Авгиевых конюшен во
многом определило его будущее. На том
свете о чем думаешь, то и получаешь.
2. Бельмондо. - А в окопы тебя? А послать тебя в бой? - Как тут не ляжешь?
"Политрук танковой роты, понимаешь... Кумунист, значит. И что ему в танке
не сиделось? Панкратов А. К... Алексей
Константинович... Или Алексей Кузьмич... В августе сорок первого, под
Новгородом... Наверно, случайно упал, убитый
уже..." - думал восемнадцатилетний солдат, которого однополчане звали Матвеичем,
хотя добродушным нравом он,
детдомовский, конечно же, не отличался. Полчаса назад политрук стрелковой роты,
в которой служил Матвеич, рассказал,
как коммунист Панкратов впервые совершил великий подвиг - при штурме
Кирилловского монастыря закрыл телом
немецкий пулемет. "А ты сумел бы?" - вспомнил Матвеич заключительную фразу
агитатора и улыбнулся: сам политрук был
так худ, что не смог бы заслонить собой и трехлинейной винтовки.
Родителей своих Матвеич почти не помнил: их раскулачили в 30-м году, а
детский дом, в котором он вырос, и в котором
глаза его стали колючими, и который, собственно, и был его Родиной, помнить не
хотел. И поэтому слова политрука мало его
тронули. Сын расчетливого хозяина, он в бою вел себя расчетливо, пулям ни груди,
ни спины не подставлял. Ну и на
пулеметную амбразуру упал бы только в том случае, если падать больше было бы
некуда.
Бельмондо свалился Матвеичу, как снег на голову (благо был февраль), и по
замыслу Режиссера событий заместил его
душу... Это было что-то! Представьте, вас вытащили из вашей теплой удобной
квартиры с очередной Санта-Барбарой на
экране телевизора и парочкой бутылочек "Бадаевского" в холодильнике;
представьте, вас вытащили из ваших домашних
тапочек из-под бока положительно улыбающейся жены и сунули под Псков, в окопы, в
лютую зиму, в худые сапоги, нет, в
валенки, сунули, и заставили ждать завтрашнюю атаку, после которой из всего
взвода останется в живых лишь трое
тяжелораненых! Представьте, и вам станет жаль Бориса Бочкаренко с таким
неподходящим для переднего края прозвищем
Бельмондо. О, господи, как он был несчастен, когда понял, куда с Божьей помощью
вляпался! Немецко-фашистский
оккупант впереди, да товарищ Сталин позади - это вам не домашний злодей
Худосоков с его смешными потугами на
самоутверждение. Слезы встали в глазах Бориса, он упал ничком на дно окопа, и
затих.
- И это наш герой-любовник Бельмондо, - услышал он голос Стефании, когда
холод насквозь перемороженной земли уже
проник сквозь полушубок в его безвольное тело. - Вставай, простудишься.
- А, ангел-хранитель прибыл... - раскрыв глаза, но не поднимая головы,
сказал Бельмондо, стараясь, чтобы голос его не
сорвался или не задрожал. - Неплохо бы сейчас в солнечный Ташкент, а? Говорят,
что там вся светская Москва теперь
ошивается?
- Да нет, красноармеец Бочкаренко, в солнечный Ташкент мы с тобой не
поедем. Не солидно. Здесь у нас дела.
- Какие дела?
- Завтра будет бой, и ты в нем сделаешь свой первый и, может быть,
последний ход.
- Слушайте, девушка! Послезавтра - весна, а мне всего восемнадцать. Поехали
на Кырк-Шайтан, а? Вдвоем? Там
"трешка" наша родная, она сможет придумать что-нибудь более изящное и более
высокохудожественное для спасения
старушки Земли? Ну, ты же женщина, ты же знаешь, что идти на пулеметы - это
пошло и не гуманно. И, вдобавок, очень
больно и пахнет повышенным травматизмом?
- Нет, ты останешься здесь.
- Ну и иди тогда в задницу, политрук в юбке! Тоже мне ангел-хранитель! Под
пули посылает!
Весь день до вечера Бельмондо ходил, ел, выполнял приказы как лунатик.
Подумав после исчезновения Стефании, он
решил, что от судьбы не уйдешь. И потому надо готовиться к завтрашнему дню. Но,
как только он пришел к такому выводу, в
его сознание вошел Дьявол.
- А ты уверен, что твоя завтрашняя гибель будет правильным ходом? - спросил
он ехидно. - А знаешь ли ты, что жизнь -
это наивысшая ценность? А уверен ли ты, что Бог на стороне изувера Сталина? А
знаешь ли ты, что если вы завтра
откатитесь на восток, то не советские войска, а союзники оккупируют Восточную
Европу? И в ней, а также в Германии не
погибнет более полутора миллионов советских солдат? Не знаешь... И автомат
готовишь к бою. Да, простой ты, Боря, ох,
простой, как рязанский валенок! Но мне ты нравишься, и потому я хочу тебе
подсказать, что Старичок - ба-альшой любитель
многоходовок.
Представьте, что вы свыклись с утратой двух бутылок хорошего пива, жены и
теплых тапочек, свыклись с
существованием в промороженных февралем окопах, представьте, что вы смирились с
тем, что завтра, по меньшей мере,
десяток горячих пуль превратят вашу грудь в мясокостный фарш... Представьте, что
вы свыклись, смирились и... и услышали
вышеприведенный монолог этого сукиного сына, насквозь пропахшего дегтем и
серой...
Короче, Бельмондо растерялся. Черт с ней, с жизнью, как наивысшей ценностью
- это спорный вопрос, спросите у
политиков и властителей. Но Восточная Европа? Отдай завтра немцам эти е-ные
Чернушки, и в будущем по всей западной
границе у нас будут жить не люто и навечно ненавидящие нас враги, а преданные
друзья-славяне? И останутся живыми
полтора миллиона отцов, не будет кровавых антисоветских восстаний в Берлине,
Будапеште и Праге? И не будет Чаушеску и
других менее прославившихся коммунистических диктаторов? А собственно, что я
взвился? Хрен с ней, с этой Восточной
Европой. Враги, так враги... Русскому человеку всегда было плевать на эту часть
света с высокой колокольни. Чурки, они и
есть чурки. А вот что он, Дьявол, имел в виду, когда говорил о Божьих
многоходовках? Не-е-т, это полный холдинг! Как
говорит Баламут - ария Торричелли из оперетты Даргомыжского "Иван Сусанин"!
В это время принесли наркомовские сто грамм за неделю. Бельмондо досталось
пол-литра. Он выпил их в два захода,
заел салом и в минуту уснул у блиндажной буржуйки.
А на следующий день была атака. Немецкий пулеметчик из дзота скосил
полроты. Бельмондо лежал в ложбине прямо
перед ним и не мог поднять над головой и пальца. И решил не делать глупостей,
тем более, что был уже дважды ранен (в
плечо и ногу). Когда Борис совсем уж укрепился в своем решении не ерзать, он
осторожно посмотрел назад, в сторону своих
окопов, и увидел, что маленький молодой лейтенантик, очень похожий на
французского киноартиста Бельмондо, собирает
своих людей в атаку. "Папаня здесь, он первый полезет!!!" - мелькнуло в голове
Бориса и он, заорав, как оглашенный,
бросился к амбразуре.
Немец-пулеметчик, хорошо знакомый с тактическими приемами русских"Подвиг
Панкратова в годы Отечественной
войны повторили более чем 200 человек.", пытался оттолкнуть тело Бельмондо
заранее припасенной березовой палкой, но не
смог - уж очень крепко тот держался мертвыми руками за что-то там снаружи.
3. Баламут. - Водка, рябчики и ананасы. - Двадцать тысяч погружений. - Нырок №
1.
Увидев себя сидящим на стуле у кабинета Судьи, Баламут решил повести себя
"пофигистом", то есть зевнул, устроился
удобнее и задремал. Разбудили его настойчивые толчки в плечо. Открыв глаза,
Николай несколько секунд смотрел в глаза
раздосадованного Судьи, потом, только лишь из чувства независимости, спросил,
стараясь казаться простодушным:
- Закурить есть? Черный все сигареты у меня перетаскал...
Судья полез, было, в боковой карман пиджака, но, вспомнив, что он при
исполнении, чуточку покраснел, отдернул руку и
попросил Баламута пройти в кабинет.
Устроившись на стуле, Николай, внимательно оглядел небесную канцелярию.
Интерьер показался ему унылым и он,
принявшись растирать ладонью заспанные еще глаза, подумал, что было бы гораздо
лучше, если бы Судья принял его гденибудь
в тихом баре за стойкой, в непринужденной обстановке, скажем, летнего
пятничного вечера. И тут же услышал:
- Пиво? Водка? Джин-тоник? Текила? Рябчики с ананасами?
Моментально отняв руку от глаз, Баламут увидел, что обстановка кардинальным
образом изменилась и причем
изменилась в лучшую сторону: он сидел уже не в пропахшем застаревшими обоями
унылом кабинете, а за стойкой уютного
бара. Полутьма, приятная тихая музыка, перемежаемая популярными российскими и
зарубежными шлягерами,
дружественное лицо бармена, шеренги бутылок, готовых к немедленному
самопожертвованию, значительно улучшили
настроение Николая, и он, показав главнокомандующему спиртного золотой свой
клык, заказал две двойные водки.
- Ему, - показал он подбородком на Судью, сидевшего рядом, -
безалкогольную.
И загоготал во весь голос, разогнав по углам начавшийся полонез Огинского.
Бармен понимающе улыбнулся и, не
мешкая, принялся откручивать голову любимой Баламутом "Столичной".
Закусив маслиной, фаршированной осетриной, Николай опустил локти на стойку,
сверкавшую полировкой, обхватил
ладонями голову и, уставившись в неубранную бутылку, впустил в себя пришедший в
сознание полонез.
- Мне на Кырк надо... - сказал он Судье, когда полонез сменился задорным
"ней-на-на-на". - Там Софа...
- Пожалуйста, - ответил служащий небесного распределителя. - Но только на
восемнадцать с половиной суток.
- Почему на восемнадцать с половиной? - не понял захмелевший Баламут.
- Через восемнадцать с половиной суток у вас закончится лимит времени. Все
закончится...
- И будущих жизней тоже не будет? - чуть не всплакнул Коля (водка небесного
разлива действовала весьма
результативно).
- И будущих жизней тоже. Все будет обновлено. Никакой реинкарнации, никакой
реабилитации, никакой...
- Коллективизации... - вздохнул Баламут.
- Да. Никакой коллективизации.
- Так не бывает.
- Как не бывает?
- Без вариантов. Ваш босс ведь тоже человек.
- Всего лишь в некотором роде...
- Ну так, может, устроите мне с ним встречу? Мы ведь знакомы - я в прошлом
году Адамом был, любимцем его, можно
сказать... До сих пор помню, как подолгу мы беседовали о смысле жизни, о грехе,
о знаниях, которые умножают печали...
- Вы его предали... Он сердит...
- Дык, я помолюсь! Не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не
спасешься...
- Ну, есть один вариантик... Но очень неперспективный при вашей склонности
к алкоголю и непродуманным поступкам.
- Не надо ля-ля! - закачался из стороны в сторону указательный палец
Баламута. - Мы все свои не... недостатки при
необходимости обращаем в при... преимущества! Какой там у вас вариант?
- Если вы попадете на корабль Трахтенна, и вовремя попадете, то он у вас
появится.
- А как мне туда попасть? Шатл с мыса Канаверал угнать?
- Пустое! Пока вы на нем до Марса долетите, мы в новой "Четверке" уже
первый миллениум отмечать будем.
- Ты, начальник, мне лапшу на уши не вешай! Если есть вариант остановить
корабль Трахтенна, то есть и вариант
попасть на его корабль.
- Выход, мой дорогой алкоголик, там же где и вход. Вот вам двадцать рублей
командировочных и прощайте! - сказал
Судья и, уже соскочив со стула, подмигнул:
- А, может быть, лучше восемнадцать с половиной суток со златокудрой
Софьей?
- Вали отсюда! - зло прищурив глаза, выцедил Баламут и отвернулся к
бармену. Тот улыбался. И было от чего: на стойке
перед Колей стоял во фрунт шкалик водки.
Выпив, Николай задумался. Он чувствовал, что над последними словами Судьи
стоит подумать. Что-то в них было, какойто
намек, подсказка как ему попасть на смертоносный корабль Трахтенна. Но водка
было очень хорошей и вокруг Баламута
уже несколько минут клубился плотный туман, пропитанный только что исполненной
песней "Все мы, бабы, стервы". В нем
ему привиделась София, распускающая свои золотые струящиеся волосы. Отчаявшись
дотянуться до жены, он спросил
бармена:
- Ты чего-нибудь из его слов понял?
- Он сказал: "Выход там же, где и вход", - просто ответил бармен, придвигая
тарелочку с бутербродами.
- А-а-а... - закачал головой Коля, сделав вид, что понял намек.
- Я думаю, что выход и вход в колодце.
- А-а-а... - понял Коля. - А где тут колодец?
- Там, в середине зала, - кивнул бармен. - Аккурат под столиком, на котором
лампа с оранжевым абажуром.
- И что, он предлагает мне нырять в него до посинения, пока я на корабле не
вынырну?
- Ну да.
- Ария Гусинского из оперы Баратынского "Поле чудес"... - пробормотал
Баламут. Ему не хотелось покидать бара,
который, вне всякого сомнения, назывался "Седьмым небом".
- "Поле чудес" - это точно... - проговорил бармен, всем своим видом
показывая, что его главная задача - до дыр протереть
полотенцем фужер светло-желтого стекла.
- Так... Восемнадцать суток с лишним... - начал считать Коля. - Это
примерно... примерно двадцать шесть тысяч минут.
Значит, если погружения будут проходить нормально, без телесных и иных
повреждений, то я смогу нырнуть примерно
двадцать шесть тысяч раз. Но в промежутках между нырками, мне иногда надо будет
согреваться, значит, остается тысяч
двадцать погружений... Гм... Шансы есть.
- Ну тогда за дело? - спросил бармен. - Деньги только возьмите, они вам
пригодятся, - и придвинул к клиенту две мятые
десятки, оставленные Судьей.
- Так что ж ты стоишь? - удивился Баламут, механически пряча в карман
деньги. - Наливай, давай!
Под стол Баламут не полез - просто отодвинул его в сторону. Он понимал, что
никогда уже не вернется в этот
полюбившийся ему бар. Бармен почувствовал его настроение и жестом предложил ему
опрокинуть на дорожку еще один
шкалик. Николай отказался: рабочая норма была давно достигнута, а начинать
благородное предприятие в основательно
нетрезвом виде ему не хотелось. Махнув бармену на прощание, он перекрестился,
опустил ноги в колодец и был таков.
Из колодца он попал в детскую комнату, вернее в обширный платяной шкаф,
стоявший в детской комнате. В ней
находились Константин Иванович Ребров - представительный сухощавый сероглазый
человек с едва намечающимся
животиком - и его дочь, очаровательная бойкая Катя.
По наитию Николай понял, что Константин Иванович, хозяин квартиры, весь
этот день провел с дочерью. Полтора месяца
дела не позволяли ему видеть Катю более двух-трех часов в неделю и вот, сегодня,
он смог выкроить целый день.
Константин Иванович боготворил шестилетнюю дочь. Она была умницей,
красавицей и любила его, как никто другой.
После завтрака они вдвоем поехали в зоопарк - мама второй месяц лечилась в Ницце
от "нервного переутомления". Катя
долго водила отца от клетки к клетке, и он устал (дочь почти всю прогулку
просидела на его плечах). Дома неугомонная Катя
придумала игру, в которой папа был мужем, а она - женой. Начали с того, что муж
пришел с работы и потребовал ужина.
Стол Катя накрыла самый настоящий: порезала холодную телятину, сделала окрошку и
овсяную кашку моментального
приготовления. Еще она хотела приготовить "мужу" омлет с сыром, но "муж"
отказался, сославшись на отсутствие аппетита.
Баламут расстроился - свою дочь он не видел уже полтора года. "Невеста
уже", - высчитав ее возраст, вздохнул он и
решил еще немного побыть с этой счастливой семейкой.
После ужина Константин Иванович и Катя помыли посуду и устроились на диване
читать книжку Маяковского "Что такое
хорошо и что такое плохо". Но дочь не смогла слушать и, отняв у отца книжку,
рассказала о знакомых мальчиках.
- Миша постоянно меня задирает, за косички дергает, - говорила она,
внимательно следя за реакцией отца. - А вчера
тараканов в спичечной коробке принес и мне на стол высыпал. Потом говорил, что
за сто рублей купил их у Кеши - его мама
бедная, но тараканов у них полно.
- Наверное, ты ему нравишься, - улыбнулся Константин Иванович. - Предложи
ему дружить, и он станет носить твой
портфель и защищать от других мальчишек.
- Он мне не нравится!
- А кто тебе нравится?
- Витя из первого класса. Он так интересно рассказывает всякую всячину. И
добрый. Но...
- Что но?
- Больше всего мне нравишься ты! Ты такой сильный, добрый! Я каждый день
думаю о тебе, жду, когда ты придешь.
Знаешь, если ты поздно-поздно будешь приходить, ну, когда я буду уже спать, ты
все равно заходи ко мне. Просто поправь
одеяло, посмотри на меня. А я все это во сне увижу, ладно?
На глаза Константина Ивановича навернулись слезы, он обнял дочь и поцеловал
ее в головку. Девочка прижалась к нему
и прошептала:
- Мне так хорошо с тобой.
Константин Иванович хотел сказать дочери, что кроме нее у него в целом
свете никого нет, но тут зазвонил мобильник.
- У нас проблемы, Костя, - раздалось в трубке (к своему удивлению Баламут
это услышал, наверное, из-за того, что
частью находился во всесильном колодце). - Пень скурвился. Из Праги звонили:
пять лимонов месяц назад на свой
тамошний счет перевел. И, похоже, сдавать нас собрался - вчера его Копченый на
Петровке видел...
- Где он сейчас?
- На даче с семейством отдыхает.
- Ночью сожги. С четырех углов. И смотри, чтобы никто не сорвался.
- У него там два пацана малолетних... И дочь пятимесячная... Ты же
знаешь...
- Много говоришь! - Ребров стал малиновым. - О своих грызунах подумай.
Пока.
Убрав телефон в карман, Константин Иванович привлек к себе дочь, прижался
щекой к ее щеке и принялся рассказывать,
как через неделю они пойдут в парк Горького кататься на каруселях, а в октябре
уедут в Аргентину и повторят там
путешествие знаменитого зоолога Джеральда Даррела, и как им будет хорошо вдвоем.
"Е... вашу мать... - только и смог сказать Коля перед тем, как исчезнуть в
колодце.
4. Черный. - Прожить жизнь заново? - ОН хранил меня всю жизнь!!?.
Судья меня встретил как старого знакомого и без промедления ввел в курс
дела.
- Хотите вы или не хотите, вам предстоит прожить вашу жизнь заново, -
сказал он. - Прожить, чтобы понять, что вы
потеряли.
- Ничего из этого не получится, - категорически возразил я. - Вернее
получиться то же самое. Через сорок с лишним лет
сяду перед вами во второй раз и отвечу на ваше предложение: "Ничего из этого не
получится".
- У вас нет выбора. Первую свою жизнь, я имею в виду жизнь Евгения Чернова
по прозвищу Черный, вы прожили в
уверенности, что его нет. Теперь вы знаете, что он существует и должны прожить
ее с верой в него.
- Верой? В него? С чего это вы взяли, что я верю?
- Паясничаете...
- Да нет, я и в самом деле атеист...
- Вы заблуждаетесь, и вам предстоит в этом убедиться.
Сказав это, Судья исчез, а я пошел, точнее, побежал по второму кругу: чтото
напоминающее быстро прокручивающийся
и очень знакомый фильм прошло перед моими глазами. Когда пленка закончилась, я
вновь увидел себя в знакомой комнате.
- Да, тяжелый случай... - вздохнул Судья, слегка брезгливо рассматривая
меня. - Вы повторили свою жизнь с точностью
99,99 %, ничему не научились и ничего не поняли.
- Ничего не понял - это понятно, глуп-с. А расхождение на сотую процента? С
чем оно связано?
- На этот раз вы сделали предложение Ксении Шевченко на два дня позже.
- Ну и ну!
- Но милость его безгранична. Он совершенно справедливо попенял нам за
некоторые досадные методические упущения
и, гм, невразумительное напутствие и решил предоставить вам возможность пережить
вашу жизнь в третий раз.
Я присвистнул и, до конца осознав услышанные слова, пробормотал:
- Дабы я предложил Ксении Шевченко руку и сердце на четыре дня позже?
- Нет, чтобы вы поняли одну существенную вещь: если вы будете с ним заодно,
если вы выполните свое предназначение,
то мир будет лучше... И конца ему не будет никогда...
Глядя на папку со своим именем, я задумался о том, как же это грустно
родиться на свет, чтобы выполнить какое-то
предназначение. Представьте - вы родились, живете, страдаете и все это для того,
чтобы в нужном месте в нужный час
нажать какую-то кнопку или подставить кому-то ножку. А если чтобы подать руку
Иванову? Спасти от голода Петрова? Или
жениться на невзрачной Сидоровой? Это куда не шло, но все равно скучно.
Понаблюдав за мной, Судья испарился. Вместе с
ним испарился и его кабинет.
...Тысячу веков я бездумно висел во тьме, затем стало светать.
Присмотревшись, я увидел, что сижу в небольшом
кинотеатре и смотрю на большой мелькающий экран... А сзади кто-то невидимый
говорит мне что-то монотонным голосом.
И я, загипнотизированный им, устремляюсь всем своим существом к экрану и
растворяюсь в нем без остатка. Сначала было
темно и тревожно, даже страшно. Мне казалось, что я, испуганный, лежу вниз
головой и сосу указательный палец.
- Это ты, обреченный, - объяснил комментатор. - Беременная тобой
семнадцатилетняя мама, в пух и прах разругавшись с
твоим отцом, идет к повивальной бабке, чтобы договориться с ней насчет аборта.
Ты не должен был родиться, и мать твоя
должна была умереть после аборта от заражения крови. Но мы спасли тебя.
- Каким же образом?
- Сложная многоходовка. Сестра твоей будущей бабушки умирает при родах -
твоя бабушка усыновляет ее мальчика -
твоя темпераментная мать, естественно, ревнует и отказывается от аборта, только
из-за того, чтобы "подарить" своей
мамочке еще одного мальчика... Уже от себя.
- Так вы убили сестру моей бабушки!!?
- Ну что за терминология молодой человек! Это люди убивают. А он дарует. Он
берет к себе или не берет. А эта бедная
женщина, ваша тетя, должна была умереть годом позже от рака...
Мне стало страшно, а человек за спиной продолжил иезуитскую экскурсию по
моей жизни:
- Вот вы идете к маме на работу...
Я увидел на экране задумчивого двенадцатилетнего мальчика. Он шел прямо на
меня. В какой-то момент наши глаза
встретились, и тут же экран обхватил меня со всех сторон.
...Я стоял у ограды детского сада возле высоченной сосны и, подняв голову,
рассматривал шишки. Они были такими
недоступными и такими красивыми - ярко-коричневые, резные, по две, по три
выглядывающие из пронзительно зеленой
хвои и холодно-голубого зимнего неба. И так хотелось взять их в руки, вдохнуть
смолистый запах, а потом расколотить одну
на асфальте обломком кирпича, расколотить, чтобы вынуть ядрышки, которые так
интересно гнездятся внутри...
Лезть было боязно, и я опустил голову, чтобы не видеть этих замечательных
шишек, чтобы привыкнуть к отсутствию их в
поле зрения и уйти потом к маме на работу, где меня ждал билет в цирк. Но был
остановлен голосом Змея-искусителя:
- Испугался, да? Струсил? Ты просто не знаешь, какое это счастье забраться
на высокое дерево и посмотреть сверху! Да,
это опасно, но взгляни на эти шишки (я посмотрел) - они так прекрасны! Их можно
принести в школу и показать
одноклассникам! И они не поверят, что ты сорвал их с самого неба!
Я стал раздумывать, как залезть на дерево. А голос в моей душе зашептал:
- Ты упадешь прямо на железные пики ограды, и они пробьют твою грудь.
- Зато мама четыре года подряд будет посылать тебя в черноморские
санатории, - не отставал Змей-искуситель, - и ты
увидишь, наконец, море и будешь вместе с друзьями ловить крабов, бычков и
морских петушков! И через много, много лет
твоя дочь Полина раз за разом будет просить тебя рассказать, как маленький
Женечка лазал на сосну, и как потом мамочка
всю ночь искала его по моргам и больницам...
Я полез на ограду, с нее перелез на обледенелую сосну...
- Ну и что вы думаете по поводу этого эпизода своей жизни? - спросил меня
голос сзади, когда экран погас, и в зале
воцарилась полная темнота.
- Дурак я, что и говорить...
- В самокритичности вам не откажешь. А чтобы вам все стало ясно, отмотаем
пленку назад.
Экран как по команде засветился, маленький Женечка взлетел на сосну, потом
спустился, потом постоял немного под
оградой с вздернутой головой, потом ушел, пятясь. Некоторое время (минут десять)
переулок был пуст, затем к ограде, на
которой сидела ворона, задом наперед подошел пьяный простоволосый мужчина с
пятикилограммовой кувалдой в руке и с ее
помощью начал, то ли выпрямлять загнутые в сторону пики, то ли гонятся за
вороной. Выпрямив все или отчаявшись
сладить с вороной, ушел, также, пятясь.
- Ну и что? - спросил я, когда экран вновь погас.
- А вы посмотрите теперь этот клип не задом наперед.
...Лишь только свет в зале зажегся, я нервно захлопал по карманам в поисках
сигарет. Мне было от чего нервничать -
оказывается, за двадцать минут до моего падения с сосны пьяному строителю с
соседней стройки не понравилась нахальная
ворона, сидевшая на ограде детского сада, и он погнался за ней, размахивая
кувалдой. И загнул в охотничьем раже две или
три пики на ограде. В том числе и ту, которая должна была пробить мое сердце.
- Если бы вы знали, сколько многоходовок нам пришлось применить, чтобы
этому пьянчужке пришла в голову мысль
прогуляться по переулку с кувалдой... - сказал голос сзади после того, как на
моем колене образовалась распечатанная пачка
"Мальборо".
Я закурил (зажженная зажигалка образовалась над правым моим плечом), а
экран засветился вновь и монотонный голос
продолжил меня планомерно доканывать:
- Вот после окончания школы вы собираетесь подавать документы на
юридический факультет. Окончив его, вы попали бы
в совсем другую категорию людей, стали бы респектабельным юристом,
зарабатывающим десять тысяч долларов
ежемесячно, да, стали бы юристом, а не геологом, которому все равно, где жить,
который мало чего боится, и привык
мотаться туда-сюда немытый, несытый. Это мы нашептали вашей мамочке, дабы она
убедила вас идти на геологический
факультет, на котором на одно место претендовало в три раза меньше
абитуриентов...
- Десять тысяч баксов в месяц! Да вы меня ограбили!
- Да, хорошие деньги, ничего не скажешь... Но в тридцать пять вы, юрист, в
подъезде своего фешенебельного дома
получили бы одну пулю в живот и две контрольные - в голову.
- А вот твоя драка с Житником в камералке, - продолжал голос
комментировать. - Если бы Ксения не оттянула его от
тебя, ты не смог бы завернуть ему руку за спину, и она бы не сломалась. Смотри,
он ей поддается, ты встаешь из-под стола,
красный, взлохмаченный, и решаешь хоть как-то восстановить свою репутацию... Я
не стану рассказывать, почему Ксения
оттаскивала его от тебя.
- Я знаю... Муж я ей все-таки был, да и не хотела она...
- Чтобы ты озлился и выпер его из своей партии... А чтобы такие теплые
чувства у нее к нему образовались, мы несколько
месяцев от имени Житника шоколадки в ее рабочий стол подкладывали...
- А зачем вам этот эпизод понадобился?
- Ты меня удивляешь! Чтобы тебя лишили загранкомандировки, и ты после
окончания следствия уехал работать в
Карелию, а не в дружественный Афганистан, где тебя убили бы. А для полноты
картины прикинь - всего до своего переезда в
Москву ты должен был погибнуть 23 раза: пять раз в штольнях Кумарха и шахтах
Карелии, семь раз в высокогорных
маршрутах, три раза от лавин и селей, один раз от перитонита, три раза в
автокатастрофе...
- В автокатастрофе? - обернулся я к голосу в изумлении. Но, конечно, никого
не увидел.
- А помнишь на разведочном участке Западный Женька-шофер при развороте на
тракторном серпантине заднюю скорость
вместо первой врубил? - хмыкнув, спросило меня пустое место.
- Помню, что побледнел он сильно. Я его спросил, в чем дело, он смолчал. А
потом выяснилось, что передний кардан
упал.
- Это мы устроили. Если бы кардан этот вовремя не упал и в землю не
воткнулся, унеслись бы твои бедные косточки в
Ягноб-реку вместе с твоим ГАЗом-66...
- Это точно... - согласился я, воочию вспоминая временную горную дорогу,
повороты которой были столь круты, что
машины не могли на них развернуться, и поэтому преодолевали серпантины, двигаясь
поочередно то передним, то задним
ходом.
Прекратил мои реминисценции все тот же монотонный голос:
- Я сейчас исчезну, а ты посиди здесь, подумай. В частности, о том, как нам
всем было бы легче, если бы ты хранил его в
сердце... Если бы верил, что он тебя любит. Скольких бы неприятностей ты избежал
при помощи проникновенной молитвы!
Если захочешь увидеть какое-либо событие из своей жизни, только подумай о нем. И
увидишь, и не в собственной убогой
интерпретации, а так, как на самом деле все было.
...Представьте, что бы вы почувствовали, если бы вдруг узнали, на
документированных фактах узнали, что он по отечески
вас любит, что вы - его избранник и подопечный! Не знаю, как бы вы к этому
отнеслись, а я был шокирован. Но атеизм, с
молодых ногтей внедренный в мою душу, не хотел так просто ее покидать.
- Лапшу тебе навешали, а ты и поверил! - шептал он мне в ухо. - Почему тебя
он, понимаешь, защищает и оберегает, а
миллионы других людей умирают, не познав не только радости, но и сытости?
- Он берет их к себе! - снисходительно улыбнувшись, вспомнил я фразу одного
из поднаторевших телевизионных
проповедников.
- А сколько негодяев и мошенников упиваются всеми благами земными? Покупая
их на деньги, отнятые у нищих?
- Но я знаю, доподлинно знаю, что все негодяи, вредившие и унижавшие меня,
стали глубоко несчастными людьми. Вот,
посмотри!
И я приказал экрану показать жизнь людей, принесших мне горе. Картинки
прозябания моих недоброжелателей были
столь жалостными, что через минуту, я прекратил показ. Усилием воли изгнав из
головы увиденное представление, я сказал
сам себе:
- Если несчастны люди, принесшие мне горе, значит, все люди, принесшие
горе, несчастны.
- Ну, наконец-то! - произнес знакомый голос из-за спины. - Зрелые, однако,
мысли начали вас посещать, господин Чернов.
Я доволен вами и готов вам немедленно услужить...
- А...
- Рай вам показать? - прочитало мои мысли пустое место за спиной.
- Да... Если можно.
-Пожалуйста...
Я очутился на теплом коралловом острове, поросшем пальмами, бирюзовый
океан, разлегшийся вокруг, был тих и
безбрежен. Везде летали невиданные разноцветные птицы, на песке можно было
увидеть следы ланей и стройных женщин. Я
стоял, ошарашенный, а голос спросил:
- Ну, что, хорошо?
- Замечательно! - признался я. - Но очень уж он похож на Ад...
- Рай, дорогой мой, отличается от ада только тем, что в нем собираются
приличные люди.
- А где они?
- Вон на той яхте, - ответил голос и эхом унесся за мою спину. Я обернулся
и увидел большую белоснежную яхту.
- Такая я же, как в аду... - прошептал я, несколько разочаровано.
- Сплавай к ней, видишь, тебе уже руками машут.
Я поплыл, пытаясь, разглядеть, кто же меня ждет на яхте, но горько-соленая
вода расстроила зрение, и мне удалось
различить на палубе лишь загорелые фигурки оживленно переговаривающихся людей.
Еще несколько гребков и, вот, мне
подают руку. И чудо - взобравшись по навесному трапу, я оказался в кругу любимых
людей... Вот, шизопараноик Шура с
Шилинской шахты с радостной улыбкой на лице подает мне пушистое махровое
полотенце, вот хитроватой Аль-Фатех с
восточной преувеличенной вежливостью предлагает занять почетное место за
столиком, за их спинами сестрами стоят
смущенные мои женщины. И такая благодать исходит от них на меня, что я
растворяюсь от радости и забываю обо всем на
свете... И через тысячу тысяч лет абсолютного счастья вновь оказываюсь в
кинозале перед загадочно блистающим экраном...
- А могу я молиться ему? - придя в себя, спросил я трепетно. - И станет ли
он слушать меня, недостойного человека,
презренного грешника?
- Конечно, поскольку вы его избранник, он будет отвечать вам. Отвечать и
предостерегать. И нам не придется
предпринимать "многоходовки", чтобы вас оберечь. Вот она, благость! И вам хорошо
и нам!
- Но...
- Что "но"?
- Мне, видимо, придется бездумно выполнять его приказы? А я так не могу...
Бес сомнения сидит во мне прочно...
- Ну, об этом не беспокойтесь! Вы просто выполните бездумно первые десятокдругой
его распоряжений, а правильнее -
пожеланий. Выполните и поймете, что все они - даже самые вредоносные на первый
взгляд - пошли вам на благо. И бес
сомнения навсегда покинет вашу душу...
- Хорошо бы... - мечтательно произнес я. - Как здорово, наверное, жить без
сомнений...
- Здорово, здорово.
- Ну, а что мне делать дальше?
- Знаете, что... Идите-ка вы к Худосокову на коралловый остров, переварите
все, что узнали, отдохните маленько, сил
наберитесь. А когда вы нам понадобитесь, мы вас призовем...
И тут же свет в зале погас, и на экране я увидел адский коралловый остров.
5. Бельмондо. - Зевс просит помощи. - Орлов обожает печень. - Прощение есть
подвиг?
- Рада сообщить, что из графика мы не выбиваемся, - проворковала Стефания,
усаживаясь рядом на парковой скамье. - Но
есть кое-какие огрехи. Понимаешь, подвиги надо совершать без рассуждений; если
человек начинает рассуждать, то подвига,
как правило, не получается. Получается предательство.
Борис молчал. Развалившись на изогнутой спинке скамьи, он курил, глядя в
ноги. Он пытался угадать, какой подвиг ему
предложат совершить во втором туре. Прикажут очистить Авгиевы конюшни в виде
среднестатистического городка,
погрязшего в преступности и коррупции? А также в нищете и богатстве, в бездушии
и поддельной духовности? А каким
способом? При помощи воды, как некогда это сделал Геракл? Разверзнуть
бесчисленные водохранилища и смыть всю
нечисть? Но ведь погибнут невинные? Невинные... А, может, нет невинных? Все
виноваты перед Господом?
Борис увидел себя на амбразуре. "Интересно все-таки кровь впитывается в
снег... Как в другое существо переходит..."
- Знания и помыслы умножают печали... - прервал его мысли ангельский голос
Стефании. - Лучше не думать, а...
- Подвиги совершать, - закончил за нее Борис. Закончил, обернулся к
собеседнице и... залюбовался.
- Знаешь, какая ты необыкновенная женщина, - наконец, сказал он, склонив
голову набок. - От тебя исходит доброе,
проникновенное, ласкающее тепло. Руки мои сами собой тянутся к тебе, но
прикоснуться не могут: кощунство! - говорит им
мозг...
И, придвинувшись, положил руку на плечи Стефании. Неземная женщина, конечно
же, немедленно исчезла, чтобы
воплотиться несколько минут спустя, на самом краешке скамейки. Щечки ее пылали
румянцем негодования, грудь
вздымалась.
- Если это повторится, то мое место займет старшина Архангельский, -
сказала она, сверкая глазами. - И вообще, пора
приниматься за работу. В этом городе ты должен совершить подвиг...
- Очистить его от лиц кавказской национальности? - усмехнулся Борис.
- Совсем нет. Этот городок, расположенный на расстоянии десяти часов езды
от Москвы, называется Энск. В нем
семьдесят тысяч жителей, пятнадцать школ, институт по подготовке специалистов
для паточной промышленности,
межобластной приют для умственно отсталых, котлостроительный и консервный
заводы, швейная, кожевенная фабрика и
т.п. Руководит городом и районом некто Зиновий Евгеньевич Валуев-Судетский, по
прозвищу Зевс. Человек он в принципе
неплохой, гневливый, правда, но пожить любит и другим не мешает...
Стефания еще минут двадцать говорила о некоторых подробностях биографии
Валуева-Судетского и других интересных
вещах.
- Ну что еще?.. - закончив, задумчиво проговорила девушка. - Да, вот ключи
от квартиры...
- Где деньги лежат? - усмехнулся Бельмондо.
- Нет, кредитные карточки. И не суетись. Поживи, освойся немного, и лишь
потом принимайся за дело. Да, забыла, в
Энске ты появишься в качестве...
- Ревизора?
- Нет, скучающего богатого предпринимателя из Москвы. Газеты о тебе
напишут. Да вот, съешь конфетку, она голову
чистит и реакцию ускоряет.
Эффектно выщелкнутая конфетка типа "Рондо" полетела по параболе в рот
Бориса. От изумления он поймал и проглотил
ее. Стефания, ободряюще улыбнувшись, растворилась в воздухе, да так быстро, что
Борис не успел пригласить ее на
вечернюю чашечку кофе.
В дверь позвонили, когда Бельмондо, осмотрев апартаменты, сидел в кресле и
разглядывал кредитные карточки.
Недовольно бормоча, он спрятал их в бумажник, открыл дверь, и увидел человека
лет пятидесяти, высокого, широкоплечего
с большим, но вполне пристойным животом. На его красивом лице играла радость
встречи с дорогим товарищем, руки
тянулись к нему. И Бельмондо к своему удивлению дал себя обнять и даже похлопал
гостя по спине.
Через пять минут они сидели в гостиной за бутылкой армянского коньяка.
Гость назвался Зиновием Евгеньевичем
Валуевым-Судетским, главой районной администрации. Он оказался таким лапушкой,
что после третьей рюмки Борис
признал его другом, а после пятой сказал, что ему кажется, что он знает Зиновия
Евгеньевича, по крайней мере, две тысячи
пятьсот лет. И в доказательство угадал (используя, конечно, агентурные данные,
полученные от Стефании), в каком году
Зиновий Евгеньевич окончил Керосинку (Губкинский институт), и как зовут его
любовницу. И более того, угадал, на кого
положен глаз Зиновия Евгеньевича - на студентку областного театрального училища
Фетиду Сперанскую,
семнадцатилетнюю красавицу, приехавшую на каникулы к отцу, любителю греческой
истории и мифологии. После шестой
рюмки Зиновий Евгеньевич помрачнел и, горестно сгорбившись, уставился в ноги.
- Ты что, Зина? - спросил Борис, участливо заглядывая ему в глаза.
- Да так, Борей, пустое. Извини. Вспомнил кое-что неприятное...
И, приняв нарочито веселый вид, рассказал сальный анекдот. Посмеявшись
вежливости ради, Бельмондо подсел к гостю
поближе, положил ему руку на плечи и сказал, твердо выговаривая слова:
- Давай, говори, Зина, что там у тебя на душе твориться.
- А что толку? Помочь-то ты мне все равно не сможешь...
- Я не смогу? - засмеялся Бельмондо. - Ошибаешься, начальник! Рассказывай,
давай!
- Понимаешь, опутали меня по рукам и ногам...
- Кто опутал?
- Да есть в нашем городе один спортивный клуб... Там все дуболомы района и
города собрались. Сначала они просто
качались, а когда мышц у них стало вагон и маленькая тележка...
- Они всем на голову сели...
- Да... Девушкам, да что девушкам, девочкам проходу не дают. Кто встанет им
поперек дороги, того дочку или жену
насилуют. Всех перепортили - глаз не на кого положить. И свидетелей никогда
нет... Всю коммерцию в районе под себя
подмяли... Мерседеса нового не могу себе купить, обнищал совсем. В районном ФСБ
у них свои люди, в налоговой полиции
тоже. Прокурор к ним переметнулся, начальник УВД. А вчера их пахан звонил и
сказал, чтобы я завтра в отставку по
состоянию здоровья подавал, а то они это состояние мне послезавтра устроят...
- А в область не обращался?
- Обращался. Губернатор сказал, что я хочу задавить здоровое национальнопатриотическое
движение.
- Понятно, - вздохнул Бельмондо, сочувственно рассматривая собеседника. -
Зря мы с тобой подружились... Теперь
бодаться за тебя придется...
- Зачем? Уезжай сегодня же...
- Ты что? Черный с Баламутом узнают, что я друга бросил - здороваться
перестанут. Ну ладно, пошли, давай, закусим.
После литра коньяка меня всегда закусить тянет.
- Нет, Борей! Не должны они нас вместе видеть... Увидят тебя со мной -
через час в подворотне замочат, а то и на главной
площади...
Многословно простившись, Зиновий Евгеньевич уехал в офис. А Бельмондо,
постояв у окна и полюбовавшись
незатейливым губернским пейзажем, направился в спортивный клуб, о котором
рассказывал Валуев-Судетский.
В низком, но обширном подвальном зале тренировалось человек двадцать
качков, самый хлипкий из которых мог
посостязаться и с асфальтовым катком. Сев на длинную скамейку, стоявшую рядом со
шведской стенкой, Бельмондо принял
непринужденную позу (нога на ноге, руки в карманах, плечи на стенке) и сделал
лицо человека, случайно забредшего в
деревенский клуб на представление самодеятельности. Не прошло и нескольких
минут, как один из качков - двухметровый
титан с помятым греческим носом - толкнув штангу в сто тридцать килограммов,
подошел к нему и поинтересовался, глядя,
как на едва видимую букашку:
- Ты кто?
- Дед Пихто, - ответил Бельмондо неожиданно для себя. - И, кстати, друг
Зины.
- А... - заморгал титан. - Крутой, значит...
- Да нет. Но шею тебе намылить - это я, пожалуй, смогу.
И тут Бориса прошиб холодный пот. Он не хотел говорить ничего подобного -
кому может придти в голову дерзить
человеку, который только что толкнул штангу более чем в полтора раза тяжелее
твоего веса?
- Ну пошли тогда, пободаемся? - впился в его растерянные глаза титан. -
Бокс, каратэ, борьба? Или просто попку
нашлепать?
- А как получиться, - пожал плечами Борис. - В драке я себя не контролирую.
Титан сделал знак своим товарищами, и те освободили середину зала.
Некоторые из них сделали это неохотно: зачем все
это? Эту букашку залетную можно было и по шведской стенке растереть, как помидор
на терке.
И вот, они стоят друг против друга. Борис к своему удивлению видит, как
медленно, очень медленно поднимается рука
соперника и медленно, медленно движется к его лицу. "Ничего себе конфетка
"Рондо"! - думает он. - Но и самому надо
действовать". И, молнией подскочив, бьет титана ребром ладони по шее. И титан
уже совершенно нормально - не быстро, не
медленно - падает на пол. А Бельмондо (в выигрышных ситуациях он действовал
артистично) обводит доброжелательным
взглядом онемевших друзей поверженного соперника и говорит:
- Какой поссаж! А ведь в полсилы ударил...
К нему бросились трое. И вновь конфетка подействовала: их руки и ноги
двигались, как в замедленном кино. Не прошло и
сорока секунд, как они надолго перестали двигаться.
Придя в себя, Бельмондо хотел сказать что-нибудь остроумное, но не смог -
услышал клацанье автоматного затвора.
Медленно обернувшись, увидел "Беретту" в руках у титана с изрядно помятым
греческим носом. Однако пострелять
помятому носу не вышло: члены клуба, посверкав глазами, разделились на две
примерно равные группы. Одна встала на
сторону титана, вторая, образовавшаяся вокруг широкоплечего и хромоногого
человека по прозвищу Гефест, - на сторону
Зевса и честно сражавшегося за него Бельмондо.
Это спонтанное разделение стало началом конца спортивной банды... Тем же
вечером Бельмондо убедил ставших на его
сторону спортсменов поддержать Валуева-Судетского, и скоро последний навел в
районе относительно конституционный
порядок. Многие члены спортклуба попали на зону, другие были вынуждены бежать в
столицы.
После того, как Зевс укрепился во власти, его отношения с Борисом
ухудшились. Зиновий Евгеньевич, одинаково круто
обошелся со всеми членами клуба, в том числе и с теми, кто помог ему. Это Борису
не понравилось. А Валуеву-Судетскому
не понравилось то, что Бельмондо от делать нечего (Стефания все не появлялась и
не появлялась) решил помочь приюту для
умственно отсталых горожан. С помощью Гефеста (Геннадия Федоровича Студеникина,
главы известного в Энске ЗАО
"Литье и ковка") он купил и привез уголь в котельную, а также подключил
электричество и газ, отрубленные за неуплату по
личному приказу Валуева-Судетского. Еще на свои деньги (кредитные карточки
оказались неиссякаемыми) он накупил
лекарств, а также нанял преподавателей для обучения полоумных искусству, грамоте
и ремеслу. И городской, а вслед за ним
и районный люд заговорил о нем, как о будущем кандидате на пост главы районной
администрации...
Зиновий Евгеньевич счел все эти действия Бориса популистскими и всерьез
озаботился: кому нужны соперники на
предстоящих осенью выборах? К тому же Зевса беспокоила странная осведомленность
Бельмондо. Слова, вскользь
брошенные Борисом: "Я могу тебе сказать, как и чем ты кончишь", глубоко запали
ему в душу.
"Компру, негодяй, на меня имеет, точно... А откуда он знает, что я живу с
поповской дочерью Светланой? И о ясноглазой
Фетиде откуда ему ведомо?" - думал Зиновий Евгеньевич на банкете по поводу
назначения нового главы УВД, в пол-уха
слушая, как Бельмондо, распустив перья, рассказывает поповне Светлане о своих
друзьях Черном и Баламуте.
- Это такие люди, Света, такие люди! - самозабвенно говорил Борис. - С ними
я без всякой "Бури в пустыне" уговорил бы
Саддама Хусейна переехать на постоянное жительство в Биробиджан!
Зиновий Евгеньевич хорошо знал женщин. Пристально посмотрев в глаза
поповны, он понял, что сегодня ночью она
сошлется на сумасшедшую головную боль и, поцеловав его в лысеющую голову,
смоется в постель к этому ублюдку. И не
даст ему покою всю ночь... Своим жарким телом, своими штучками и... и своими
чарующими черными глазами. От этой
мысли у Зевса пошла дрожь по всему телу. Выпив стакан воды, он пошел на улицу
приходить в себя.
Вечер был чудный - тихий, обнадеживающий. Наслушавшись сверчков, Зиновий
Евгеньевич вынул мобильник и позвонил
Студеникину:
- Вас слушают, - раздалось в трубке.
- Возьми пятерых своих качков и приходи к ресторану. Часам к двенадцати.
Повяжешь Борика - он пьяный будет - и
отвезешь по-тихому на мою дальнюю усадьбу. А чтобы не дергался - прикуй его в
гроте, ну, там, где мой медведь сидел. К
утру я подъеду.
- Зиновий Евгеньевич...
- Будешь вякать - по миру пущу, понял?
Задуманное осуществилось без сучка, без задоринки. Зевс получил
удовольствие, особенно от поповны Светланы. Когда
они остались одни, Лампочка (так ласково называл поповну Зиновий Евгеньевич)
сослалась на страшную головную боль и
ушла якобы домой. Но через полчаса явилась обратно к своему посмеивавшемуся
покровителю и показала себя весьма
напористой любовницей. Так что на свою дальнюю усадьбу Зиновий Евгеньевич ехал в
прекрасном настроении.
...Грот представлял собой фрагмент каменоломни, в которой в незапамятные
времена добывали известняк. Бельмондо
был прикован цепями к ее забою, обшитому толстыми досками.
- Ну и пошляк вы, Киса, - сказал он, увидев Зевса. - Прокуратора Пилата из
себя изображаешь?
- Интересная мысль! - улыбнулся на это Зиновий Евгеньевич. - Ты знаешь,
один йог мне трюк показывал - он себе грудь,
вот здесь, спицей прокалывал и так несколько дней ходил. Интересно, у тебя так
получится? Геннадий Федорович, голубчик,
не найдется ли у тебя гвоздя подходящей длины?
Гефест, всю ночь ливший слезы у прикованного им друга, ушел и скоро явился
с бутылкой "Гжелки" и длиннющим,
сантиметров в тридцать гвоздем. Продезинфицировав его, он влил остатки водки в
рот Бельмондо. Немного живительно
влаги пролилось на голую грудь Бориса, и Гефест растер ее по месту, которое
предстояло пробить гвоздю. Разотря,
вопросительно обернулся к Зевсу.
- Ты, Гена, будь осторожен... - вкрадчиво сказал тот. - Если он раньше
времени помрет, тебе, дорогой, не жить, а
мучаться.
И продолжил, обращаясь уже к Бельмондо:
- А ты, Борик, может быть, сразу скажешь, что на меня имеешь? И откуда про
меня и поповну все знаешь? И кто это такой
в Первопрестольной мною интересуется?
- Иди в задницу, - выцедил Бельмондо. - Знай, сукин сын, что только я могу
тебя погубить, и только я могу тебя спасти. И,
пока ты сучишься, жизнь твоя в опасности!
- Вставляй, давай, гвоздь! - чуточку побледнев, приказал Зевс Гефесту. - Но
помни, что я тебе говорил.
Зиновий Евгеньевич сделал знак сопровождавшим его телохранителям, те
намертво прижали Бельмондо к дощатому
щиту, и Гефест медленно вкрутил гвоздь в его грудь... Когда гвоздь вышел из
спины, Гефест мощным ударом ладони вогнал
его в дерево...
Вечером к Бельмондо пришел Герман Меркулович Степанян, глава клуба
"Гермес", объединявшего бизнесменов Энска.
Он попытался убедить несчастного мученика отдать компромат Зевсу и все ему посвойски
рассказать. Но Борис, хотя
каждое слово причиняло ему боль, ответил сдавленным голосом:
- Ни фига я не скажу! Я не шестерка, как ты. Я лучше сдохну здесь, чем буду
блюдолизом у этого гада.
...Еще долго они разговаривали, но Степанян так и ушел ни с чем, хоть был и
хитрым армянином. После его ухода в гроте
выключили освещение, и Бельмондо на долгое время утонул в темноте.
...Когда свет зажегся, Борис уже потерял счет времени и, вообще перестал
понимать, что с ним происходит.
Но ему напомнили. На очередной отказ назвать местонахождение чемоданов с
компроматом, Зиновий Евгеньевич вызвал
в каменоломню Орлова, главу хирургического отделения Энской городской
клинической больницы. Последний провел
антисептическую обработку лобного места и самого Бельмондо, затем, взяв молоток
с гвоздями и крепкие кожаные ремни,
обездвижил его ноги и тело. Полюбовавшись своим трудом, подкатил к операционному
театру столик с хирургическими
инструментами, цинично блестевшими никелем. Затем со вкусом перекурил, пуская,
время от времени, дым в лицо Бориса;
покурив, вдавил окурок в его лоб, потер руки и споро, без всякой анестезии и
ассистентов вскрыл жертве брюшную полость.
Печень Бельмондо вывалилась наружу.
- Ай-я-яй! - вскричал на это развеселившийся Орлов. - Наружу свесилась! Как
из бараньей туши в мясной лавке. Даже я,
хирург с пятнадцатилетним стажем, такого не видел!
Бельмондо было хуже некуда. Нет, боли он не чувствовал - ее без остатка
поглотил охвативший его ужас. Сначала он
призывал на помощь Стефанию, но та, видимо, пила кофе у небесных подруг и не
услышала зова. Потом он призвал маму,
потом - первую жену Люду. Первая жена Люда помогла: Бельмондо вспомнил
супружескую жизнь с ней и решил, что все
происходящее - наказание за непростительные ошибки того периода. Однако Люда
действовала недолго - Орлов, схватив
зажимом печень, начал ее внимательно рассматривать. Рассмотрев, сказал Борису:
- Мне кажется, у вас киста... Да-с, киста печени. Но, однако, мне пора идти
- через два часа у меня шунтирование одного
богатенького буратино. Так что отложим осмотр вашего ливера на завтра.
И, аккуратно зашив операционный разрез, удалился.
Как только за ним захлопнулась дверь, воплотилась Стефания. С любопытством
рассматривая лоб Бориса, подпорченный
сигаретой хирурга, она спросила ангельским голосом:
- Ты меня звал, милый?
- Ага... - размежил очи Борис, серый, как ноябрьское небо. - Меня
интересует одна штука...
Он замолчал, задавливая силой воли всколыхнувшуюся боль. Стефания тихонечко
вздохнула и сделала так, что Борису
стало не очень больно.
- Так что тебя интересует? - спросила она, когда глаза подопечного
посмотрели осмысленно.
- Твой начальник случайно модных детективчиков не читает? - Сценарий моего
текущего подвига, убей меня на месте,
напоминает мне какой-то популярный детектив времен троянских и покоренья
Крыма...
- С Мифа о подвиге Прометее он списан, один к одному. Он любит похохмить.
- Что-то мне этот подвиг не по нутру. Болезненный и дешевый. С дзотом
интереснее было - раз и готово... Полна горница
свинца, хоть выплевывай.
- Да брось ты маяться! Подвиг - это подвиг и ничего больше. Они всегда
готовятся наверху, а выполняются внизу. Вот и
ему пришло в голову в научных целях поставить тебя на место Прометея в
современных декорациях. Ты сам своими
мыслями подвиг его на это. И должен понять, что в этом твоем подвиге очень много
человеческой гордыни, а гордыня - это
смертный грех. Так что делай выводы, выполняй и не мучайся. То есть мучайся и
выполняй. Могу тебе сообщить, что все
пока идет нормально и почти по графику. И знай, что я всегда с тобой.
- Тебя бы на гвоздь посадить... "Все идет нормально"...
- Опять ты не про то. Ты просто вбей себе в голову, что ты - солдат, воин.
Вбей и совершай. И станешь великим героем,
как Геракл, который, кстати, очень мало рассуждал. И спасешь мир и станешь
известным во веки веков!
- Слушаюсь, товарищ майор!
Стефания испарилась по-английски. Борис расстроился и стал пенять себе, что
не удосужился рассмотреть пристальнее ее
высокую грудь и нежное, одухотворенное личико.
Утром опять прилетел Орел. Без лишних слов он натянул резиновые перчатки,
надел марлевую маску, срезал нитки и
разверз зажимами брюшную полость бледного от боли и ужаса Бельмондо. Затем
выбрал скальпель и, постояв с
приподнятыми руками, вонзил его в печень узника.
- И в самом деле, у тебя киста... Пять сантиметров. И еще парочка поменьше.
Если бы не я, через годик-полтора печень
твоя бы лопнула от некачественного алкоголя...
Закончив свою мясницкую работу, Орлов закурил. Докурив, затушил бычок о
боковину столика с инструментами и метко
забросил его в брюшную полость Бориса. Затем обработал ее антисептиком, взял
иглу, зашил разрез и, не сказав и слова,
направился к двери. На полпути хлопнул ладонью по лбу, обернулся и, смеясь,
сказал:
- Вот склеротик! Я скальпель внутри тебя забыл! Ну, ничего, завтра достану,
- и ушел, аккуратно затворив за собой дверь.
...Орлов приходил к Бельмондо почти каждый день. Хирург и врач он был
отменный, и его жертва и не думала погибать
от инфекции или оплошности. А в Энске, тем временем произошло одно событие,
кардинальным образом изменившее
статус-кво. Этим событием был опрос общественного мнения, проведенный Германом
Меркуловичем Степаняном. Опрос
показал, что Валуев-Судетский пользуется в городе незыблемой популярностью и
соперников практически не имеет. Случись
выборы через месяц, он набрал бы на них 80-85% процентов голосов.
И Зевс расслабился, и решил поладить с Бельмондо. Скоро подвернулся удобный
случай - из Англии приехал на каникулы
один из бесчисленных сынов Зиновия Евгеньевича. За неимоверную русскую силу и
добродушие оксфордские однокашники
прозвали его Эркюлем, то есть Гераклом по-английски. Зиновий Евгеньевич попросил
его подвалиться к Бельмондо
друганом, да так, чтобы тот разговорился, как некогда с ним.
И сын сделал все наилучшим образом. Первым делом он сдружился с мучеником
на почве совместных возлияний, а затем
и вовсе оставил Энск без ведущего хирурга. Сделал он это в дружеском
рукопожатии, после коего все пальцы правой руки
изувера Орлова оказались переломанными. В это время в каменоломню, как бы
невзначай, явился Гермес-Степанян.
Дружески попинав ногами Орлова, плакавшего от боли и профессионального дефолта,
он сказал Бельмондо, что пора
кончать с этим затянувшимся спектаклем и ехать на его дачу пить молодое вино
Саперави и кушать шашлыки из молодого
барашка а кавказской национальности.
- Ну что ты уперся с этим Зевсом? Ты уж, наверное, не помнишь, с чего все
это началось? - спросил Степанян, подойдя
вплотную к Бельмондо (от армянина попахивало шашлычным маринадом, и он
рассчитывал, что его аромат ослабит
упорство пленника).
Бельмондо попытался вспомнить, но не смог.
- Ну, вот, видишь! И Зиновий Евгеньевич тоже не помнит. Позвать его? А то
шашлыки перемаринуются?
В печени Бельмондо что-то очень больно екнуло, он потерял сознание, и
голова его упала на грудь. Степанян расценил это
движение, как жест согласия и побежал за дверь привести Зевса. Нашел он его на
переднем сидении нового Мерседеса,
стоявшего на дорожке перед гаражом. На заднем сидении возлежала высокомернотомная
Фетида, возлежала,
божественными пальчиками лениво листая модный зарубежный журнальчик.
Придя в себя, Борис посмотрел на Зиновия Евгеньевича, виноватого на вид.
"Не судите и не судимы будете" - возникла в
его голове известная фраза. "Нет, не подходит... - решил, он подумав. - Эта
фраза для уголовников. Нужна какая-то другая
семантическая конструкция. Так... Страдать бесконечно - это не подвиг... Это -
бесполезное мученичество, очень вредное для
печени... К тому же страдание рождает лишь страдание. Или сострадание, то есть
примирение со страданием. Приятие его. А
может быть, прощение!!? Можно сказать, что прощение рождает прощение? В принципе
можно. И если я прощу,
действительно прощу, одной болью, одним страданием станет на свете меньше. Пусть
его страданием. И одним
ожесточившимся человеком меньше - мною...
И Бельмондо сдался. Или победил.
- Не спи с Фетидой, умоляю... - сказал он почти по буквам. - Без резинок...
Зевс, решив, что над ним издеваются, плюнул в пол и решительно направился к
двери. Но перед тем, как выйти, резко
обернулся и спросил:
- Почему?
- Потому... - ответил Борис и провалился в безболезненное небытие.
Бельмондо висел на цепях и гвозде еще сутки. За это время Фетиде сделали
анализ, который выявил чреватое
заболевание. Узнав об этом, Зевс со всей своей свитой ринулся в каменоломню.
После того, как Геракл, прибежавший
первым, вырвал гвоздь из груди Бельмондо и разорвал сковывающие его цепи,
Валуев-Судетский обнял Бельмондо, и они
заплакали...
6. Баламут. - Неадаптированные плачут. - Чукотка, ворвань... - Третья скорость.
И третье погружение Баламута было неудачным: он вынырнул под скамейкой на
третьем пути железнодорожной станции
Могоча.
Выбравшись из-под скамейки, Николай в глубоком расстройстве упал на нее и
зашарил в карманах в поисках сигарет.
"Блин, одни в Испаниях и Аргентинах выныривают, а я все в России и России, -
подумал он, закуривая измятую
честерфилдину. - Что-то я не так делаю..."
В это время на третий путь прибыл поезд Москва-Благовещенск. Он был
немедленно взят на абордаж разносчиками и
разносчицами вареного в мундирах картофеля, соленых огурчиков и пива. Баламут
вспомнил, что у него есть червонцы от
Судьи, достал один и купил у бросившегося к нему пацана бутылку водянистого
местного пива. Не успел он сделать
несколько глотков, как рядом с ним уселась высохшая от условий и, казалось,
только что выплакавшаяся женщина лет
пятидесяти:
- Отдашь бутылочку, сынок?
- А можно я допью? - огрызнулся Баламут. Как всякий нормальный человек, он
нервничал, когда у него стояли над
душой, особенно, если она заправлялась пивом.
- Допей, сыночек, допей. Я тебе не помешаю.
- Что хреново здесь живется? - спросил Баламут, сделав пару глотков -
невооруженным глазом было видно, что бедная
женщина насквозь пропитана несчастьем.
- По-разному живут... - чуть не заплакала женщина. - Но все больше
тоскливо...
- Неадаптированные, значит, - ввернул Николай модное среди "новых" русских
слово.
- Да нет, - вытерла женщина набежавшие слезы уголком головного платка. -
Господь за грехи великие нас наказывает. -
И, невысоко подняв глаза к небу, запричитала, заплакала:
- Ой, грешница, я грешница! Муж пьет, сын - безногий, я - больная, сил уже
нет на станцию приходить, а надо, надо, жить
больше нечем...
Баламут, не в силах вынести душераздирающей сцены, вылил в себя пиво
быстрее, отдал пузырящуюся бутылку, затем
порылся нервно в карманах и, найдя мятую десятку, сунул женщине. А она,
отшатнулась от нее, как от пачки долларов:
- Ой, не надо, сынок, не надо! Ты в дороге, она тебе пригодятся!
Бросив деньги ей на колени, Баламут ушел прочь, попеременно матерясь и
срыгивая углекислый газ, отходящий от
торопливо выпитого пива.
Удалившись от скамейки метров на двадцать пять, Николай сообразил, что
уходит от колодца. Обернулся и увидел, что
его знакомая - глаза от слез красные, лицо в пятнах - во все ноги устремилась к
первому пути вместе с разносчиками вареной
картошки, огурцов и мутного пива.
Баламут вернулся к колодцу, уселся на скамеечку и под грохот порожняка
задумался, почему в колодец не проваливаются
случайные прохожие и плательные шкафы дочерей гангстеров? И почему он выныривает
то в Москве, то в далекой
сибирской Могоче? Ведь Нулевая линия прямая? "Божья воля" - решил он. И вспомнив
о несчастной "божьей" женщине,
смявшей вконец его настроение, с испугом оглянулся на первый путь. К счастью,
тот оказался отгороженным незаметно
вкравшимся поездом Владивосток-Москва.
"Хватит лирических отступлений, - ударил Баламут кулаком по скамейке. -
Пора и делом заняться". И задумался, как все
же ему добраться до корабля Трахтенна. "Во-первых, не надо спешить с
выныриванием, - в конце концов, решил он. - А то
дальше России я не уеду. Во-вторых, надо, наверное, думать о пункте назначения.
И, в-третьих, надо бы помолиться Господу
Богу. Может и смилостивится. Интересно, за какие это грехи он наказал эту бедную
женщину? За блядство от тоски? За
пьянство от безысходности? Нет, наверное, за отсутствие экономического
образования и незнание основ менеджмента. Ведь
каждому известно, что практически всем менеджерам и бухгалтерам Бог помогает. Ну
и еще экспортерам газа и нефти,
юристам и ганг... Извиняюсь, Отче, это кощунство. Вот, блин, хотел помолиться, а
получилось наоборот. Теперь точно меня
куда-нибудь на Чукотку зафиндилит и ворвань есть заставит..."
Нырок № 4 и в самом деле закончился на мысе Дежнева, на Чукотке (есть Бог,
на свете, есть!). Чукчи, случаем
умертвившие кита, сказали ему, что в знак уважения к их обычаям, Баламут должен
съесть хотя бы килограмм сырого
китового жира. Баламут съел грамм двадцать-тридцать и едва не умер от
отвращения. И целых две недели после этого
колодец Нулевой линии так смердел ворванью, что влезть в него мог только сугубо
мотивированный человек.
...Нырок № 893 был поворотным: Николаю впервые удалось набрать третью
космическую скорость, и он смог преодолеть
не только тяготение родной России, но и матушки Земли, а также Солнечной
системы. Закончился он на дикой планете, и
Баламута едва не съело животное, напоминавшее земного стегозавра неестественно
крупных размеров.
Нырки №№ 894-1344 показали Николаю, насколько пустынна наша Вселенная: из
колодца ему открывались лишь
просторы, мертвевшие под аммиачно-метановыми атмосферами. Несколько раз Баламут
умирал, лишь только высунув
голову из колодца, несколько раз впадал в кому и транс. 1300-ый нырок его чуть
было не доконал: планета оказалась такой
заразительно-унылой, что он решил уползти подальше от колодца и там умереть. Но
когда он уже вылез из сиреневого
тумана, чтобы осуществить свое слабохарактерное намерение, ему неожиданно
вспомнилась притча о лягушке, упавшей в
молоко...
Нырок № 1345 окончился на обитаемой планете. Пришельца никто не обнаружил,
так как краеугольное открытие
Мыслителя было верным. Но сам Коля испытал незабываемые ощущения, увидев себя
синекожистым многочленом с
четырьмя теми самыми. Вконец растерявшись, Баламут не стал разглядывать иные
части своего удивительного
инопланетного тела. Он просто нырнул в колодец в холодном поту... Оказавшись в
нем, перевел дух, и в который раз
задумался, что делать дальше. Но, вспомнив свое более чем безнадежное
двухнедельное барахтанье в холодных просторах
бескрайней Вселенной, разозлился и крича: "К Трахтенну, сволочь, давай, к
Трахтенну!" принялся со всех сил колотить
кулаками по стенкам колодца. И, к своему удивлению, немедленно воплотился в
отсеке, несомненно, космического корабля,
команда которого дышала газовой смесью, по составу мало отличавшейся от состава
земной атмосферы.
7. Черный. - Нехилая просьба. - Голос из сердца и глас с небес. - Дорожка к
святости.
Бывшая теща и злодей сидели рядышком на плетеном из тростника диванчике.
Узрев меня, Светлана Анатольевна
покрылась пятнами и всем телом подалась к Худосокову. Однако я был такой
блаженный, как изнутри, так и на вид, что
Светлана Анатольевна мало-помалу успокоилась и продолжила свой рассказ о том,
как год за годом меня изводила:
Смятенный мстительным блеском ее глаз, я хотел, было, плюнуть им под ноги,
но, вспомнив, что Он смотрит на меня,
воздержался. Демонстративно вежливо поздоровавшись, я нырнул с разбега в
волнующееся море и поплыл вразмашку к
берегу. Выйдя из воды, бросился на горячий коралловый песок и задумался о Нем.
- А ты молодец! Держишься, не грешишь! - ответил моим мыслям его голос. -
Никак и в самом деле поверил?
- Одно из двух, Отче: или поверил, или сошел с ума.
- Обижаешь, сын мой... Не укрепился ты еще в вере.
- Да нет, я верую. Слышу твой голос, сердцем тебя чувствую. Ничего, что я
на "ты"?
- Ко мне все так обращаются...
- У меня просьба к тебе... Можно ее сразу изложить, без молитвы?
- Говори.
- Пошли мне какое-нибудь знамение... Мне это нужно... Очень. А то,
понимаешь, когда одни голоса в голове слышишь,
крыша может съехать не в ту сторону...
- Не хилая просьба...
- Обиделся? - испугался я,
Ответа не последовало.
Посетовав на свою нетактичность, я хотел перевернуться на живот, чтобы
позагорала спина, но не смог сделать этого:
глаза сами по себе потянулись к маленькому облачку, стремительно приближавшемуся
с запада. Не прошло и пяти минут,
как все пальмы острова были пригнуты к земле ураганным ветром, густо
простроченным ливнем. Не вставая с песка (вряд ли
это было возможно), я обернул объятое ужасом лицо к морю и увидел, что яхта с
Худосоковым и Светланой Анатольевной
мирно стоит в полосе полного штиля, и, более того - освещается яркими солнечными
лучами, льющимися из прорехи в
черных грозовых облаках. И тут, чуть ли не под ноги, ударила молния, и я услышал
с небес раскатистый голос:
- Поди и вымой им ноги!!!
Что делать? Лишь только буря улеглась, я поплыл к яхте, рассуждая о том,
что когда не рассуждаешь, рассуждения
никогда не пересекаются с собственными более ранними рассуждениями и
рассуждениями других людей и потому жить
легко и приятно. Уже подплывая к яхте, я умиротворенно думал о том, как приятно
будет сестре Светлане и брату Леониду
сидеть на палубе за столиком и чинно беседовать о зле с чисто вымытыми ногами...
Потом я стоял с тазиком на корме и рассуждал, можно ли выплеснуть грязную
воду в экологически чистое море. Но когда
прежний я, не вполне, видно, еще выветрившийся из грешной души, шепнул ехидно:
"А может, выпьешь?", импульсивно
выплеснул.
Честно говоря, мытье ног мне пришлось по вкусу. Нет, не подумайте,
плебейством это не пахло. Я просто понял, что
полное уничижение своего "я" ради того, чтобы на свете воцарилась доброта и
смирение - это и есть прямая дорожка к
святости. А святым, не канонизированным, а по совести, мне в глубине души
хотелось быть всегда... Я бы, наверное, им стал
- морально и идеологически был готов давно. Останавливал лишь холодный
российский климат. Без последних рубашки и
портков, которые со святого либо снимают, либо он сам отдает, пропагандировать
доброту и смирение в наших умеренных
широтах невозможно. И поэтому российские святые либо эмигрируют в теплую Индию,
либо получают зелень на пропитание
и теплые вещи из-за рубежа.
В Индию мне не хотелось - народу много, девушки смуглые до черноты в глазах
и покойников в речки бросают, а на
вспомоществование из-за рубежа рассчитывать не приходилось (я ведь не пламенный
правозащитник дальнего зарубежья и
Чечни и даже не морской офицер с экологическими наклонностями). И я смиренно
дожидался времени, когда придут ко мне
душевные силы, и я смогу подобно святому графу Толстому уйти прочь от грешной
земной жизни...
8. Баламут. - Трахтенн превратился. - Убивают по-мариински. - Он догадался
сразу.
Да, Николай Баламутов, нырнув в 1346-ой раз, попал в отсек космического
корабля и не просто в отсек космического
корабля, а отсек корабля Трахтенна. Он это понял тотчас, потому что практически
весь отсек (площадь его была не меньше
двухсот квадратных метров) был заставлен пластиковыми ящиками, на боках которых
желтели наклейки, изображавшие
взрыв.
Дверь, ведущая из отсека, была задраена. Баламут попытался ее открыть,
нажимая на кнопки и поворачивая разноцветные
рукоятки, но, как ни старался, не преуспел в этом. Выругавшись, устроился под
дверью и принялся рассматривать отсек. В
верхней части противоположной переборки его внимание привлекло нечто,
напоминавшее миниатюрную телекамеру.
Баламут нервничал и ему неудержимо захотелось привести ее в негодность. Однако,
здраво решив, что это действие может
быть воспринято обитателями корабля как акт вандализма, отказался от своего
намерения. Решив опять заняться дверью,
повернулся к ней и увидел бетономешалку.
"Тебя тут только не хватало! - выпустил он пар, пнув ее в бок по пути к
двери. Запоры опять не поддались, и Коля,
усевшись под гостьей, задумался о жизни. И пришел к мысли, что единственное, что
он может сделать в создавшейся
ситуации - это малодушно ретироваться в колодец или попытаться взорвать корабль.
Ретироваться не позволяла совесть, а
смертельного подвига утомленному организму не хотелось.
Однако делать было нечего, и Баламут, пересилив усталость, вскрыл один из
ящиков. Он был доверху заполнен
прозрачными пластиковыми пакетами, в которых пестрели разноцветные гранулы,
обсыпанные алмазно-блестящей пудрой.
Детонирующую способность гранул Коля решил проверить при помощи строительного
агрегата. Надорвав пакет, он высыпал
немного гранул на металлический пол и, стараясь не думать, попытался уронить на
них бетономешалку. Но испытаниям не
суждено было завершиться: задвигались дверные запорные устройства.
Встреча представителей двух цивилизаций была оригинальной. Войдя в отсек,
Трахтенн первым делом увидел
бетономешалку (Баламут успел спрятаться за ней). Конечно, вон Сер не подумал,
что это громоздкое металлическое
сооружение представляет человечество как индивид: во-первых, его цивилизация
была знакома с так называемыми
бытовыми генераторами серии ХЕХХ, во-вторых, он уже знал, как выглядят
гуманоиды, которых он, по задумке отцов
Марии, должен был уничтожить в их колыбели. А, в-третьих, накручмный компьютер
сообщил ему, что в отсеке 32
находится живое биологическое существо, неведомо как проникшее на корабль из
космической струны...
Так вот, войдя в отсек, Трахтенн увидел бытовой генератор, а также глаз и
ухо, выглядывавшего из-за него Баламута. А
Баламут увидел обнаженного черноволосого и голубоглазого... человека и
обрадовался, что ему не придется идти на контакт
с каким-нибудь коралловым мочеточником sp., кистеперым трахимандритом или
голозубо-заднеприкрепленным
поперечноперечником (в кого он только не превращался в своих бесчисленных
нырках!).
...Да, мариинский гуманоид к этому времени уже превратился в гуманоида
Солнечной системы. После того, как Трахтенн
вон Сер Вила понял, что Мыслитель его уничтожит, он, запасшись пищей,
дезертировал в дальние отсеки космического
корабля, дезертировал, хотя хорошо знал, что спрятаться на корабле невозможно. В
человека вон Сер Вила начал
превращаться, когда до трогательной встречи с Синией оставалось около 10 грегов.
Процесс трансформации прошел
физически незаметно, если не считать того, что новая ипостась Трахтенна осталась
без еды: на Земле мариинские продукты
можно было бы использовать разве что ли как малоэффективные органические
удобрения под кукурузу. И только
проголодавшись, несостоявшийся герой понял, почему Мыслитель, не уничтожил его
сразу и почему не преследовал. К чему
что-либо предпринимать, если твой презренный противник через два грега издохнет
из-за недостатка в организме окиси
водорода? К тому же Мыслитель без сомнения знал, что Трахтенн кончит так же,
как, превратившись в ксенотов, кончили
четвертые хорланы, он знал, что привыкание к новому телу, новой физиологии вряд
ли обойдется без сильнейших
психических потрясений и, скорее всего, завершится нервным срывом, сумасшествием
или даже летальным исходом.
Мыслитель ошибся. Он не учел, что неоценимый и многогранный опыт общения с
землянками, полученный Трахтенном в
релаксаторе, поможет ему довольно быстро реабилитироваться, то есть в прямом и
переносном смысле стать на земные
ноги...
Увидев Трахтенна, изможденного жаждой, голодом и безнадегой, Баламут понял,
что этот человек никак не может ему
угрожать. Он встал в полный рост и спросил строгим голосом:
- Трахтенн?
- Трахтеннтрахтенн! - ответил Трахтенн, выпячивая живот (так ксеноты
выражали согласие).
- По-русски, конечно, не бельмеса?
- Порусскиконечнонебельмеса, - ответил Трахтенн.
- Сколько осталось лететь до Земли? - спросил Коля, так на всякий случай..
- Сколькоосталосьлететьдоземли, - ответил Трахтенн и, покачавшись на ватных
от слабости ногах, осел на пол.
Осмотрев его, Баламут понял, что Трахтенн жаждет несколько дней. И
опечалился, подумав, что некоторое время будет
выглядеть таким же изможденным. Но Баламут не был бы Баламутом, если бы раскис
только из-за того, что ему грозит
гибель. Удобнее уложив Трахтенна на металлический рифленый пол, он пошел
осматривать корабль.
Выйдя из отсека, Николай оказался в длинном коридоре с многочисленными
ответвлениями, очень похожем на коридоры,
в которых сражался Дюк, герой его любимой компьютерной стрелялки. На душе
Баламута сделалось неприятно, ему стало
казаться, что, вон, из того люка через секунду-другую выскочит отвратительный
шестирукий монстр и выпустит в него
убийственную очередь из шестидюймового пистолета.
Коля не угадал. Из-за второго или третьего поворота на него вышло
отталкивающее на вид существо. Ворсистая густокоричневая
кожа (поверхность?), большие оттопыренные уши делали его похожим на
Чебурашку, достигшего половой
зрелости. В левой верхней конечности существо держало оружие; из ствола его
очередями вылетало нечто клейкое. Через
секунду этот инопланетный напалм, сходствующий с густым вишневым киселем,
покрывал бегущего прочь Баламута с ног до
головы. К счастью, существо его не преследовало - видимо, было убеждено, что
после такого огневого поражения выжить
невозможно.
Прибежав в свой отсек, Баламут отдышался и начал чиститься от покрывавшей
его слизи. Когда он очистил лицо и
принялся за грудь, очнулся Трахтенн. Увидев, чем облеплен пришелец, мариянин
задрожал от страха и отполз подальше. И
Баламут понял, что в Галактике инопланетянина вишневый кисель хуже горчичного
газа.
- Да не бойся ты! - сказал он отеческим голосом. - Если очень хочется, то
даже вкусно.
И, садистски улыбаясь, облизал пальцы, вымазанные киселем. Трахтенн этого
не вынес: тихо застонав, он потерял
сознание.
Полностью очистившись (ошметки "киселя" переместились на ящики с
взрывчаткой), Баламут, нет-нет отправлявший
пальцы в рот, понял, что пищевая ценность мариинского ОВ равна или приближается
к нулю, и потому надо всю эту
беспросветную жизнь кончать. То есть приниматься за прерванное появлением
Трахтенна дело, и определить таки
детонирующую способность взрывчатки из ящиков. Подойдя к бетономешалке, он
попытался уронить ее на гранулы, ранее
высыпанные им на пол. Но, когда он начал ее кантовать, в смесительном барабане
агрегата что-то переместилось.
Баламут легко догадался, что переместилось внутри бетоносмесителя. Однако
догадка его оказалась верной лишь
частично...
9. Бельмондо. - Стефания подводит промежуточные итоги. - Настойчивость, борьба и
вера.
Пальмовая роща, между пальмами - дорожки, выстланные плашками полированного
амазонита... Они ведут в аккуратный
белый домик под оранжевой черепичной крышей и к бассейну с изумрудной водой.
Почти вся площадка перед бассейном
оберегается от палящего солнца большим зонтом в красно-белую полоску. Под ним
стоит пластиковый столик. На столике
топчутся высокие стаканы с соломинками и серебряное ведерко со льдом. В ведерке
наслаждается прохладой бутылка сухого
"Мартини". За столиком на плетеных креслах сидят Бельмондо и Стефания. Бельмондо
- мускулистый, загорелый. Он в
халате и плавках. Стефания - кровь с молоком. Она в ярком цветастом бикини.
Безветренно. Жарко. Но если окунуться в
бассейне, то минут на пятнадцать о жаре можно забыть. Только что Бельмондо во
второй раз предложил Стефании пройти в
дом, в объятия кондиционера, но она отказалась.
- Когда ты, отца спасая, на амбразуру бросился, Хозяин всплакнул... Сам
ведь отец, - сказала она, вытирая мизинцем
навернувшуюся слезу. - А с Зевсом ты затянул... Надо было сразу выложить ему все
про бедную Фетиду. И тогда у нее
появился бы шанс спастись от гнева любовника и родить российскому обществу
Ахилла. Понимаешь, если человек может
помочь человеку, хоть какому, то он должен сразу это делать, а не раздумывать о
себе и целесообразности... Другого пути к
Богу нет. Теперь тебе придется наверстывать...
- Пойдем в дом?
- Если бы не твой первый подвиг, то второй стал бы последним... Для тебя и
твоего мира...
- Там кондиционер...
- Какой ты гадкий! Но мне почему-то приятно твое неравнодушие...
- Спасибо... Кстати как там дела у Баламута и Черного? - спросил Борис,
поняв, что ему не удастся взять столько женского
суверенитета Стефании, сколько он хочет.
- Пока не важно... И все потому, что вы не понимаете, что вы, трое - это
три выпущенные стрелы, которые должны
поразить цель одновременно...
- А чем Баламут занимается?
- Помнишь старинную притчу о лягушке, попавшей в кувшин с молоком? Так вот
ему отведена роль этой лягушки - он
должен барахтаться, пока в "молоке" не образуется ком масла, с которого все вы
сможете выпрыгнуть на волю...
- Клево... Баламут - кваква зеленая. А у меня какое амплуа?
- Я же говорила. Бег с препятствиями. Каждый барьер - это подвиг. Ты должен
пройти всю дистанцию и в конце ее стать
настоящим героем, героем, который жаждет подвигов. Только такой герой сможет
внушить Хозяину уважение, и только он
сможет спасти Вселенную, спасти подвигом, подвигом не обязательно великим, но
совершенным в нужном месте и в нужный
час...
- А Черный? Он что должен сделать?
- Он, старый грешник и атеист, должен прожить свою жизнь заново, с учетом
всех ошибок и в хозяина, наконец, поверить
всем сердцем. Если поверит и сердце его откроется небесам, то небеса вам
помогут, и у вас все получится. Но я, честно
говоря, сомневаюсь... Черный - болтун, вернее, лепетун и доморощенный философ.
Часто к небесам апеллирует, хотя сам ни
во что не верит. Он никогда не сможет стать настоящим героем, как ты, потому что
даже во сне рефлексирует. Во всем
сомневается, противоречия его раздирают. Нет, никогда ему не откроется божья
благодать... Если конечно, небеса не упрутся
и не покажут все, на что они способны во имя человека..
- Понятна мысль... Три стрелы - Упорство, Борьба и Вера - должны
одновременно поразить одну цель... Ох, что-то я тоже
в успехе засомневался. Пойдем в дом, а?
-Успеешь, Борис... И вообще, вас, граф, ждут великие дела, - загадочно
улыбнулась Стефания. - Сейчас тебе в качестве
разминки предстоит совершить самый неопасный, но самый трудный и длительный
подвиг. По его милости я сама составила
его сценарий. С учетом, так сказать, твоих пожеланий. Так что держись!
И, повысив голос, торжественно объявила:
- Выход третий! Гонг!
И пальмы и бассейн растаяли в горячем воздухе, и Бельмондо увидел себя
выходящим из церкви. И рядом с ним шла
юная Стефания в... необыкновенно красивом свадебном платье.
- Попался!? - улыбнулась она. - Это со мной тебе предстоит совершить подвиг
- прожить всю жизнь с одной только мной!
И ты его совершишь, если ты, конечно, герой и настоящий мужчина.
Бельмондо не смог ответить. Он не верил своему счастью, он упивался
красотой и непосредственностью своей жены, ему
не терпелось начать подвиг как можно скорее.
...Борис влюбился по самые уши. Раньше он и подумать не мог, что будет весь
поглощен одной единственной женщиной,
да что женщиной! Одной ее улыбкой, одним ее ушком, одним ее пальчиком! Первые
два года их жизни были сплошным
счастьем. У них родился хорошенький мальчик. Стефания в честь мужа назвала его
Борисом.
Став отцом, Бельмондо оказался на вершине блаженства. Иметь ребеночка от
своей любимой - это так прекрасно, это
двойное, тройное обладание ею!
Однако в последующие годы у Стефании обнаружились некоторые неприятные
черты. В частности, она много времени
отдавала подругам и, что неприятно, всегда жила исключительно сегодняшним днем и
текущим часом. Она, к примеру,
могла оставить Бориса без ужина только потому, что у соседки издохла любимая
кошка. Или могла отдать слезливой
подружке деньги, отложенные на туристическую поездку в Бразилию, или купить
верблюда у проигравшегося в казино
бедуина, или уехать на неделю бороться с Байкальским целлюлозно-бумажным
комбинатом, или привести домой пятерых
сенбернаров уехавшей на море знакомой, или... Ну, в общем, вы поняли...
К исходу третьего года супружеской жизни Бельмондо задумался. Три года он
все тащил в дом, три года он думал только
о семье, три года у него и мысли не было провести свободное время не с женой и
сыном, а в пивной с друзьями или просто
бродя в одиночестве по московским бульварам. А Стефания все эти три года прожила
в свое удовольствие и, похоже, не
собиралась менять образа жизни.
"А, может быть, и мне надо жить, так же, как и она? - однажды подумал он,
спеша с работы домой. - Не брать ничего в
голову, завести маленькие приятные привычки, любовницу, наконец? И все будет
тип-топ? Нет, не смогу... Мне ничего,
кроме нее не интересно, ничего не нужно. И, во-вторых, я обещал..."
Жены он дома не обнаружил. На журнальном столике лежала коротенькая
записка, в которой сообщалось, что Борис -
"милый" и что в посольстве королевства Марокко сегодня благотворительный прием,
устроенный в целях
вспомоществования белым индийским тиграм, и поэтому "твоя Стефа" приедет часам к
одиннадцати-двенадцати... И Борис
в расстроенных чувствах побрел покурить на улицу и после четвертой сигареты
наткнулся на соседку, у которой когда-то
сдохла кошка.
"Хотите посмотреть на мою новую киску? - спросила она, играя глазами,
полными многозначительности. - Я вчера завела
белую персиянку - такая бесподобная красавица! Вам понравится".
И Борис пошел к Татьяне (так звали соседку) в гости. Квартирка у нее была
просто загляденье (как, впрочем, и она сама -
естественная, готовая к прекрасной женской преданности и в то же время чертовски
сексапильная). Во всем - в мебели,
картинах, всевозможных финтифлюшках - чувствовался тонкий вкус и любовь к своему
уголку. Утка с яблоками тоже была
неописуемо хороша. И коньяк был отменным и, судя по этикетке, берегся к
сегодняшнему вечеру долгие годы. После второй
рюмочки Татьяна расстегнула верхнюю пуговицу домашнего халатика и бесхитростно
сказала:
- Оставайся. Нам будет хорошо... - и, сделав небольшую паузу, добавила
многозначительно:
- Всю жизнь...
- Я знаю... - сказал Бельмондо, корежа себя волей. - Но я должен...
Должен...
Не вышло, не договорил, навалился на сидящую рядом девушку, впился в губы.
И вдруг понял, что, спасая себя, начинает
цепочку зла, которая погубит его сына, Стефанию, друзей и десятки других ни в
чем не повинных людей. А потом и весь
мир.
И ушел.
Вернувшись домой, он позвонил Татьяне. Она подняла трубку и Бельмондо,
запинаясь и путая слова, начал говорить:
- Ты самая... самая лучшая женщина, которую я когда-либо встречал. И потому
я самый несчастный человек на свете (на
этом месте слезы потекли у него из глаз, первый раз в жизни потекли)... Но
пойми, я прожил много жизней и в каждой ходил
многими тропами и не одну тропу не прошел от начала и до конца... А теперь я
знаю, что именно в этом мое, твое спасение,
спасение всех... И я должен...
Недослушав, Татьяна бросила трубку. А Борис подумал, что на амбразуры
бросаться легче, чем жить.
Еще через год Стефания начала ему изменять. Сначала скрытно, потом на
глазах у всех. А Борис все отворачивался и
отворачивался от призывных женских улыбок. На пятом году совместной жизни он
попросил жену родить ему девочку.
Стефания родила. И, как потом выяснилось, не от него. Борис крепился. Вернее,
уперся. Он все больше и больше чувствовал
себя на дистанции, на бесконечной человеческой дистанции, на которой он должен
пройти свой отрезок от начала и до конца.
И если он его не пройдет, не выдержит, свернет в сторону, то и другие люди
свернут, и не останется ни у кого надежды. Дочь
Стефании он так и назвал - Надежда. И любил ее, так же, как родного сына. О том,
что вся его нынешняя жизнь - это бремя,
наложенное Богом, он забыл. Он просто жил по совести, как живет посаженное кемто
дерево. И люди стали относиться к
нему, как к дереву. Они знали, что под его ветвями всегда можно найти покой, а
на них - плоды...
Лет в тридцать пять Стефания простудилась (под дождем купалась нагишом на
даче любовника), долго болела. Ее долго
лечили, потом удалили матку, яичники и мочевой пузырь. И до конца своих дней
(тридцать лет, целых тридцать лет) она
мучила Бельмондо бесконечными подозрениями, упреками и жалобами... И Бельмондо
мучился, но всего лишь лет пять.
Потом его сердце покрылось коркой долга, и ему стало легче.
Когда Стефания умерла, Борис раскрыл глаза и увидел пальмы. Под пальмами
был бассейн с изумрудной водой. В нем,
лицом к небу и крестом расправив руки, лежала Стефания. Никакие операционные швы
живота ее не портили. Закусив губу,
Бельмондо потянулся к бутылке "Мартини", налил полный стакан, залпом выпил.
Стефания покинула бассейн, грациозно
подошла к столу и попыталась встретиться с ним глазами. Не преуспев в этом,
обтерлась большим полотенцем, на котором
целовались купидоны. Затем села в кресло, с многозначительной улыбкой поправила
чашечку купальника и предложила:
- Пойдем в дом?
10. Черный готов.
Я стал святым.
Меня перестали интересовать выпивка, курево и женщины.
Мне стало радостно отдавать, но не брать.
Мысли мои стали простыми и просторными: я ведь выпрыгнул из жалкого
человеческого тела, наполненного похотью и
гордыней, приобщился к необозримому, приобщился к НЕМУ.
Я бродил по острову, плавал в океане, просто смотрел в небо, и каждую
минуту счастье вливалось в мою душу
полноводным потоком - небо заменило мне все!
Судьба Вселенной перестала меня беспокоить - если небо проявило и проявляет
такую трогательную заботу обо мне,
мельчайшей пылинке мироздания, то значит, ОН проявляет такое же трепетное
участие и в жизни каждого жителя
Вселенной.
Можно было бы сказать, что сопереживание вытеснелось из моего сердца
смирением. Я спросил ЕГО: "Не грех ли это?"
ОН сказал: "Нет. Если ты видишь, что человек убивает человека, то знай - на это
моя воля. Я испугался, а он пояснил, что на
убийце лежит грех его недобросовестных родителей, грех общества, их породившего
и этот грех через него, убийцу,
обращается на общество. Таким образом, убийца оказывается вовсе не убийцей, а
божьим мстителем...
...Мы довольно часто беседовали с ним на богословские и иные темы. Из этих
бесед я узнал, что каждому человеку, в том
числе и мне, предназначено ИМ великое испытание... И если я вынесу свое личное
испытание, то ОН будет безмерно
счастлив и, может быть, даже сочтет, наконец, свой созидательный труд не
напрасным... И не уничтожит его плодов. Вы
понимаете? Из-за меня не уничтожит! Я выношу свое испытание и ставлюсь соавтором
Вселенной!
...Но я чувствовал, что не до конца готов к великим деяниям и потому боялся
не оправдать ЕГО бесконечного доверия.
Эта неуверенность в себе вселяла в мое сердце тихое отчаяние. И я просил ЕГО
лучше подготовить меня к грядущему
испытанию
ОН пошел мне навстречу... По молекуле он вытравливал из меня все еще
прятавшиеся в моей душе гордыню, самость,
тягу к удовольствиям и знаниям. Великим для меня счастьем стала ЕГО рекомендация
неукоснительно выполнять все
желания не только Худосокова и Светланы Анатольевны, но и Крутопрухова и дона
Карлеоне.
Особенно эффективно мне помогла Светлана Анатольевна - по ее просьбе я
часами рассказывал всем, как она хороша,
умна и родовита. Сначала мне было неприятно это делать (я привык воздавать хвалу
ЕМУ и только ЕМУ), но с каждым
днем я все более и более понимал, как был не прав, недооценивая ее. И наконец,
пришел ДЕНЬ и я понял, что ОН намеренно
сделал ее такой, меня таким, вас такими для того, чтобы любовь к ближнему
отличалась от животного аппетита, чтобы
вырастала она не из презренных телесных надобностей, а из душевных.
К сожалению, Худосоков и дон Карлеоне не захотели мне помочь и даже
плевались в мою сторону. А вот Крутопрухов
помог. Когда я впервые подошел к нему со смиреной просьбой использовать меня как
смиреннейшего слугу, он дико
расхохотался и приказал встать на четвереньки... Я смиренно выполнил его
просьбу, но Сверхсущий наслал на Крутопрухова
слабость и тот удалился, огорченно ругаясь... Помимо служения ближним, я носил
еще вериги, бичевал себя и молился
каждую свободную минуту.
И вот, наконец, настал день, самый счастливый в моей жизни день, когда ОН
сказал мне, только что помолившемуся, что
я готов к великому испытанию, пройдя через которое, я стану неотъемлемый ЕГО
частичкой. Я возрадовался - теперь я
чувствовал в себе великие силы, и не было во мне меня - только ОН, только
желание великого самопожертвования!
11. Баламут. - Регенерируются не только сосиски. - На корабле есть еще кто-то?
Внутри бытового генератора лежал сверток из скатерти, который Баламут
когда-то сунул в машину эксперимента ради.
Увидев сверток, он обрадовался: еды, оставшейся в нем после памятного банкета в
Погребе (кусочки и крохи хлеба,
закопавшиеся в них шпротины, куски запеченной утки и охотничьи сосиски,
салатница с остатками оливье, полбаночки
красной икры, большая бутылка тархуна и пр. пр. пр.), должно было хватить на
двоих дня на три-четыре. Если, конечно,
ничего не испортилось.
Но он ошибся. Вынув сверток, Баламут увидел, что, во-первых, по размерам
оный раза в два больше того, который
закладывался в машину, во-вторых, то, что скатерть та же самая, а в-третьих, то,
что в нее завернут явно не агломерат
посуды и остатков пищи. Не веря еще своей догадке, он развернул сверток на полу
и увидел нечто напоминающее предел
мечтаний каждого советского гражданина, а именно праздничный (ко дню Великой
октябрьской социалистической
революции) набор продуктов для передовых работников союзного Министерства
общественного питания. Все, что оставалось
в свертке перед тем, как Баламут, там, в погребе, забросил его в бетономешалку,
было регенерировано на сто и более
процентов.
Дрожащими от волнения руками Николай выставил на пол бутылку "Столичной",
банку оливок, банку красной икры,
буханку белого хлеба, полкило охотничьих сосисок в вакуумной упаковке, салат
оливье, полутора литровую бутыль тархуна и
прочее, прочее, прочее.
Выставив все это на пол, Баламут почесал в затылке и пошел на эксперимент:
пошире раскрыв рот, откусил от буханки
уголок и выплюнул его в смесительный барабан. Забросив, посмотрел внутрь, затем
закрыл крышку, обошел машину и,
вновь открыв крышку, увидел... откусанный уголок. Недовольно сморщившись,
помотал головой и направился к бутылке
"Столичной".
На полпути Баламута осенило. Вернувшись к машине, он вновь закрыл крышку и,
найдя на панели управления синюю
кнопку, нажал ее. Бетономешалка заработала как приличная стиральная машина. И,
спустя некоторое время, отключилась.
Открыв крышку, Николай увидел внутри целую и невредимую буханку. И она была
теплой.
Премного довольный результатами эксперимента, Баламут принялся за Трахтенна
и первым делом влил в него четверть
бутылки "Столичной". Эта часть операции по спасению инопланетянина не обошлась
без курьеза. Поя беднягу водкой, Коля
подивился своей щедрости, но потом подумал: "А что ее жалеть? Накрутим сколько
надо! Была бы пустая посуда".
Но, вспомнив, что в норове бетономешалки постоянные исчезновения в
неизвестном направлении, испуганно отдернул
руку с бутылкой от жадных уст Трахтенна и начал пить сам. Выпив до дна, сунул
освободившуюся бутылку во чрево
машины, нажал на синюю кнопку и, не мешкая, занялся внешним видом Трахтенна.
Покрутив в руках скатерть, он вырезал в
ее середине отверстие для головы - получилось замечательное пончо. Когда оно
было надето на мариянина и поправлено, тот
был уже в полном здравии. Полюбовавшись плодами своего труда, довольный Николай
метко охарактеризовался: "Кутюрье
сраный", затем открыл баночку икры (нож нашелся в свертке) и покормил
инопланетянина с ложечки.
Бетономешалка отключилась не скоро. Заглянув в нее, Баламут ругнулся -
внутри лежала четвертинка явно
некачественной водки с многообещающим названием "Не болей!"
После того, как с ходовыми испытаниями бытового генератора было покончено,
а личный состав отсека накормлен и
напоен, Баламут попытался хоть что-нибудь вытрясти из Трахтенна. Но тот,
наевшийся и захмелевший, никак не мог понять,
что от него хотят. И Баламут отстал от представителя чуждой цивилизации и,
приняв позу роденовского "Мыслителя",
задумался.
Естественно, мысли его обратились к бетономешалке. Поразмыслив, он пришел к
мнению, что ее нельзя рассматривать
только лишь как сказочную скатерть самобранку, рог изобилия или что-нибудь в
этом роде. Баламут понимал, что это
странное устройство по своим основным функциям есть некий сложный прибор,
попавший в его употребление из какой-то
далекой цивилизации, переразвитой в иждивенческом направлении. И если бы этот
прибор был предназначен только для
регенерации пищи, то он, по всем видимостям, имел бы более эстетичный облик,
подходящий к интерьеру современной
кухни. Из этого следовало, что регенерация - это ее второстепенное свойство. И
космонавт поневоле решил в опытных целях
(да простим его, нечаянно захмелевшего после тысячи трехсот сорока шести нырков)
поместить в нее Трахтенна с целью
переобучения. Что и сделал без дальнейших рассуждений.
Бетономешалка работала натужно и долго, так долго, что Баламут разозлился.
От нетерпения ходя по отсеку взад-вперед,
он, в конце концов, пришел к здравой мысли "Солдат спит, а служба идет" и сразу
же претворил ее в действие прямо на
стальном полу отсека.
Проснувшись, Баламут увидел Трахтенна, сидящего перед ним в позе лотоса.
Заметив, что синиец сфокусировал на нем
зрение, он сказал на хорошем русском языке:
- Давайте знакомится!
...Через полчаса Трахтенн знал о ситуации на Земле все, в частности и то,
что уничтожения ее вовсе не требуется,
поскольку "трешка" контролирует Синапс и вовсе не собирается погибать.
Николай же узнал, что:
- до столкновения корабля с Землей остается около четырех суток;
- взрывчатка может взорваться только при определенном варианте ударного
взаимодействия космического корабля с
земной поверхностью;
- корабль, ввиду отсутствия струнного замедлителя в системе торможения,
нельзя ни остановить, ни развернуть;
- в распоряжении Мыслителя имеется достаточно средств, чтобы их уничтожить.
- А почему он этого не делает? - спросил Баламут, метко закинув в генератор
опустевшую пачку из-под сигарет
"Честерфилд".
- А зачем? - недоуменно пожал плечами Трахтенн. - Он - машина, а машины
ничего лишнего не делают.
- Значит, он считает, что мы этот чертов корабль никак повредить не сможем?
- Да.
- И ты так считаешь? - спросил Баламут, доставая из бетономешалки
распечатанную пачку "Примы".
- Теоретические шансы существуют. Если захватить корабль, вернее, командный
пункт, то можно попытаться
восстановить тормозную систему...
Сказав, инопланетянин белозубо улыбнулся и добавил:
- А ты заметил, что этот тонкий и весьма дорогой прибор реагирует на
грубости? Ты загрузил ее по-хамски и в результате
получил высокосмолистые сигареты без фильтра?
- Ты думаешь? - не поверил Баламут. - А впрочем, давай, поэкспериментируем!
Через полчаса ему стало ясно, что бытовой генератор действительно ценит
ласку и отрицательно реагирует на грубые
слова: если после загрузки погладить (потереть) его по смесительному барабану и
назвать лапушкой или, на худой конец,
железушкой, то вместо дурно пахнущей тридцатиградусной водки, он выдает спиртное
высшего качества.
Разобравшись с этическими особенностями чудного прибора, Баламут и
Трахтенн, временами переходя на шепот,
обсудили, как им захватить корабль.
Сначала Трахтенн рассказал, как устроена его космическая торпеда:
- По форме она напоминает короткий пистолетный патрон; все носовые отсеки
(примерно половина корабля) забиты
взрывчаткой. В узкой средней части располагается командный пункт с Мыслителем,
мой личный отсек и бытовые
помещения. В кормовой части корабля располагается двигатель, ну, вы бы его
назвали двигателем, на самом деле эта такая
особая система, позволяющая кораблю перемещаться по космической струне, как по
монорельсу. Кроме двигателя там есть
довольно громоздкое приспособление, вырабатывающее силу тяжести...
- А люки и двери? Они, наверное, могут быть заблокированы с командного
пункта?
- Конечно... Но, видишь ли, я принимал участие в сооружении этого корабля.
И ввел в блокираторы, - именно ими мне
пришлось заниматься, - микросхемы, которые весьма чутко и весьма положительно
реагирует на мое биополе. Ну, ты сам
пойми - кому бы понравилось в своем собственном доме у своего собственного
компьютера спрашивать разрешения пройти в
соседнюю комнату или в релаксатор?
- Молодец, правильно сделал, нечего ждать милостей от природы, - сказал
Баламут, одобрительно похлопав
инопланетянина по плечу. И поинтересовался:
- Так значит командный пункт под нами?
- Да. Мы сейчас находимся на самом высоком уровне. Над нами (Трахтенн
указал пальцем в потолок) полтора метра
стали и пластика, за ними - космос и чуть-чуть дальше - твоя Земля.
- А сколько уровней до командного пункта?
- Сорок уровней с взрывчаткой, затем идет оболочка, окружающая командный
пункт со всех сторон...
Баламут представил себя поседевшим в космосе звездным волком и спросил,
покачивая головой:
- В аварийных ситуациях командный пункт, конечно же, можно отделить от
носовых и кормовых частей корабля?
- Да. Над и под оболочкой находятся переходные отсеки. Командный пункт
располагается как раз под моим уровнем.
- И каждый день после рабочего ты поднимался по винтовой лестнице в свою
холостяцкую спаленку...
- Примерно так, - отвел глаза Трахтенн, вспомнив свои беспрестанные походы
в релаксатор.
Они помолчали, думая о своем. С трудом выпроводив Нинон из головы, Трахтенн
рассказал, какие защитно-силовые
средства имеются на корабле.
Эти средства были взяты на борт не случайно - на середине маршрута корабль
мог быть атакован рецессивными
жителями окраинных систем Тройной Кракодобры. Перечислим эти средства в том
порядке, в котором о них докладывал вон
Сер:
1. Роботы, вооруженные стрелковым оружием. Обходят корабль регулярно.
2. Манолии-муты. Способны поглощать любые живые органические и
кремнийорганические тела. До момента нападения
невидимы, неслышимы, неосязаемы и, следовательно, неуязвимы. Имеют, однако,
недостаток - с двух до трех мер (то есть
шесть с половиной земных минут) галактического времени релаксируют, то есть
впадают в глубокий сон. Могут находиться
повсюду. Трахтенн-ксенот от них привит.
3. Микроскопические членистоногие из окраинных областей спиральной
галактики Круасис. Внедряются в тела своих
жертв (как органического, так и кремнийорганического происхождения) сквозь
носовые, ушные и иные отверстия и выедают
их изнутри. Могут находиться повсюду. Трахтенн был для них неуязвим, так как
обрабатывался специальным
отпугивающим средством.
4. Отравляющие газы, опасные для всех живых существ с нервной системой.
Могут быть выпущены в атмосферу любого
из переходных отсеков, окружающих командный пункт.
- Что-то мне и воевать расхотелось... - сказал Баламут, когда Трахтенн
закончил перечислять средства корабельной
защиты. - Эти твои невидимые членистоногие... Терпеть ненавижу не видеть
противника.
- Вот их уж можно не и бояться! - рассыпчато рассмеялся Трахтенн.
- Ты надеешься, что средство от этих тварей на тебя по-прежнему действует?
Сомневаюсь.
- Конечно, не действует. Но у нас есть бытовой генератор. Если тебя выедят
муравьи, я брошу в него твою
освободившуюся шкуру.
- Это я твою освободившуюся шкуру туда брошу, - выцедил Баламут, зримо
представив себя лежащим в загрузочном
барабане в виде опустошенного существа.
Трахтенн хотел отпарировать, но в это время по коридору кто-то пробежал.
Этот кто-то был в кованых ботинках: звуки
бега были хорошо слышны даже сквозь закрытую дверь. Не успели они стихнуть, как
раздались другие звуки. И Коля их
узнал - это бежал робот-охранник.
Трахтенн и Баламут посмотрели друг на друга, затем взоры их обратились на
дверь - она медленно открывалась.
12. Бельмондо. - Бирюльки кончились. - Герои не суетятся. - Точка в пальмовой
хижине.
После супружеской истории длиною с жизнь, не было бирюзового бассейна с
пальмами вокруг и бокалом холодного
сухого "Мартини" с полосато-красной пластиковой трубочкой. А были влажные
джунгли с москитами, мухами цеце, змеями
и другой нечистью. Обнаружив, что довольно сносно защищен походной одеждой от
прелестей экваториальной Африки,
Бельмондо полез за пазуху - там что-то топорщилось - и вытащил пакет с
надпечаткой на хорошем принтере: "ВСКРЫТЬ НА
МЕСТЕ ЗАДАНИЯ".
Борис не стал его распечатывать - что-то там, слева, в джунглях, ему не
нравилось. Он перевел М-16 на три выстрела и
начал стрелять. Когда магазин опустел, сменил его и пошел в джунгли и нашел в
них большое животное из семейства
кошачьих. Естественно, прошитое несколькими пулями.
"Блин, вот бы ее в ... эту экзотику со всяческими представителями кошачьих
и водных пресмыкающихся типа
крокодилов, - думал он на обратном пути. - Вот в России хорошо, там самое
гадостное животное - это комар".
Вскрыв пакет, Бельмондо обнаружил в нем листок мелованной бумаги. На нем
было напечатано следующее:
"Деревня Курринга - уничтожить. Население инфицировано вирусом-эндемиком
TUIS. Летальность - 90% в течение
шести месяцев. Передается капельножидким путем и при половых контактах.
Особенность течения болезни -
инфицированные индивиды в высшей степени сексуально агрессивны, вследствие чего
вирус неудержимо распространяется.
Если население деревни не уничтожить, то через восемь месяцев все население
Африки будет поражено этой болезнью, а
через год - весь мир. После проведения акции тела необходимо собрать и сжечь".
"Это - что-то новенькое... - подумал Бельмондо, сжигая пакет и послание. -
Похоже, бирюльки кончились".
Он пошел в сторону деревни, думая о том, что скажи ему кто двадцать лет
назад, что он, Борис Иванович Бочкаренко,
инженер-гидрогеолог, будет ходить по Африке с американской автоматической
винтовкой в руках, то он покрутил бы
пальцем у своего виска.
Пройдя пару километров, Борис увидел африканку и африканца, занимавшихся
любовью на окраине запущенного
арахисового поля. Спрятавшись за деревом, он посмотрел в бинокль.
Зрелище было ужасным: и поджарый африканец, и африканка сплошь были покрыты
бугристыми влажными язвами.
Забыв о них, мужчина, лежавший сверху, бешено наяривал свою партнершу. Она выла
от удовольствия, яростно подыгрывая
тазом. Но только лишь мужчина начал кончать, женщина обмякла. Вглядевшись в ее
лицо, Бельмондо понял, что она умерла.
Но африканец не прекращал движений, пока не получил своего... Потом он встал,
натянул штаны и поискал что-то глазами.
Оказалось - лопату. Найдя, поплевал на ладони и принялся копать могилу. Выкопав,
бросил в нее женщину. И упал следом с
пулей Бориса в затылке.
...В деревне живых оставалось человек сто пятьдесят, все с язвами, а у
Бельмондо было всего шесть магазинов по
тридцать патронов каждый. Он задумался, как сделать дело так, чтобы никто не
скрылся от его пуль в окружающих
джунглях. Ничего не придумав, решил разведать окрестности деревни. И нашел то,
что хотел.
Курринга располагалась на крутом берегу большой реки, изобиловавшей так не
любимыми Бельмондо крокодилами
(некоторые были тонны по полторы-две, не меньше). В полутора километрах от нее
берег взрезал узкий овраг с крутыми
стенками и ровным песчаным дном. "Загоню их сюда и без проблем перестреляю, -
подумал Борис и, надев изолирующую
маску и нацепив на рукав повязку с красными крестом и полумесяцем, направился в
деревню.
В деревне он нашел старосту, который знал десяток-другой слов по-английски
(учился в соседней англоязычной Кении) и
написал ему на оборотной стороне пакета, что прибыл из Америки с чудодейственным
лекарством, способным вылечить
поразившую деревню болезнь. Староста не поверил и потребовал ему показать
лекарство. Бельмондо усмехнулся (под
маской, конечно) и, сняв вещмешок, вытащил из него объемистый целлофановый пакет
с желтоватой пудрой.
Посовещавшись со старейшинами, староста разрешил пришельцу вылечить своих
сограждан. Следующие полчаса Бельмондо
жестами объяснял ему, зачем надо собрать все живое население у оврага на берегу
реки.
Когда все жители деревни собрались на берегу реки, Борис дал старосте пакет
с желтоватой пудрой и попросил его
приказать своим людям сосредоточиться в овраге и выпускать их только после
приема внутрь столовой ложки снадобья. Но
лишь немногие выполнили приказ старосты. Большинство больных, оказавшись на
белоснежном береговом песке,
немедленно занялось любовью.
Зрелище было ужасным не только из-за приковывающих взор фиолетовых язв:
старики обнимали и слюняво целовали
безгрудых девочек, старухи костлявыми руками ласкали недоразвитые половые органы
мальчиков... Практически все
мужчины были обессилены сексом и потому соития, вернее их попытки, выглядели
жалкими и отвратительными.
...Лишь через час все население Курринги усилиями старосты и его помощников
было полностью перебазировано в овраг.
Как только последняя пара оказалась в нем, Бельмондо начал стрелять. Сначала он
палил длинными очередями. Когда у
выхода из оврага образовалась баррикада из мертвых тел, он перешел на прицельный
огонь короткими очередями.
Убив всех, Борис забрался на обрыв. По бортам оврага было много сухого
кустарника, и через два часа неторопливой
работы гора трупов была засыпана горой хвороста. Бросив в самую ее середину
несколько подожженных напалмовых
шашек, Бельмондо пошел в деревню, проверить, не остался ли кто живой в ней и в
ее ближайших окрестностях. Нашел он
лишь трехмесячную девочку, лежавшую в одной из хижин в куче тряпья. Она казалась
совершенно здоровой - чистая кожа,
умные черные глазки... Но, перевернув девочку носком ботинка на живот, Бельмондо
увидел на спине небольшую
фиолетовую язвочку. "Убить эту девочку - тоже подвиг, - подумал Борис. - И никто
с этим не поспорит".
После того, как головка маленькой негритянки вспылила от разрывной пули
розовым облачком, Борис перекурил над ее
телом, затем поджег деревню и пошел прочь. Обернувшись шагов через двадцать,
увидел не полыхающие жарким огнем
хижины, а ухоженную пальмовую рощу, между пальмами - дорожки из загадочного
амазонита... Дорожки вели в аккуратный
белый домик с оранжевой черепичной крышей и к бассейну с изумрудной водой. На
площадке перед бассейном под
полосатым красно-белым зонтом стоял столик, на нем высились стаканы с
соломинками и бутылка холодного сухого
"Мартини"; за столиком в удобном плетеном кресле сидела благосклонно улыбающаяся
Стефания.
Выпив пару стаканов "Мартини" со льдом и искупавшись в бассейне, Бельмондо
шлепком по ягодице направил
Стефанию в дом и полтора часа обращался с ней как со шлюхой. И отметил, что
девушке это нравиться.
"Любят они, стервы, мужскую грубость, - думал он, ополаскиваясь потом в
душе, - любят... А я тоже хорош - пришел,
увидел, поимел. Раньше такого не было... Немного лапшички, немного стихов
("Предвижу все - вас оскорбит печальной
тайны разъясненье, какое горькое презренье ваш гордый взгляд изобразит"), потом
немноко умело неумелых поцелуев под
плакучими ивами... Самому приятно было интеллигентным человеком себя
почувствовать. Что-то она из меня своим ля-ля
про героев выполоскала. И моими подвигами. А может так и надо? Вперед и прямо?
Если сильнее, если можешь... На втором
курсе Черный как выступал... Сам застенчивый, гуманист, над стихами плакал,
слабак короче... А в кабаке возьмешь его за
жабры, скажешь: "Ну что, слабо к тем амбалам подвалится, бабу на танец вырвать?"
И вырывал ведь, гад, на кураже...
Немели амбалы, слова сказать не могли. А шпана как на него смотрела... Как на
героя. Нет, есть все-таки в этом что-то -
встать и сказать толпе: А я вас е...! Фак ю, короче.
Последние слова Бельмондо сказал вслух и Стефания, отодвигавшая полог, их
слышала. И, улыбнувшись улыбкой самки,
проворковала:
- Я заждалась тебя, мой герой!
В гостиной Бориса ждал накрытый столик. Посланница небес, сама
услужливость, усадила его на диван и мастерскими
поцелуями продемонстрировала свои нежные чувства. Покончив с едой, Бельмондо
пришел к мысли, что настоящий герой не
может не облагодетельствовать девушку, смотрящую на него такими восторженными
глазами. И, совершив соитие на
медвежьей шкуре, лежавшей на полу, спросил, слизывая с очаровательного округлого
плечика паюсную икру (розетка упала
со стола от неосторожного движения):
- Ты что, каждый раз снова девственница?
На что Стефания ответила:
- Как хочешь, милый... Но тебе, однако, пора. Инструкцию как всегда
получишь на месте.
13. Баламут и Трахтенн готовы.
Баламут и Трахтенн остолбенело смотрели на человека в туристической одежде,
появившегося на пороге. Прошло немало
секунд, пока Николай сообразил, что его глаза видят Клеопатру.
Девушка выглядела усталой. Поморгав длинными ресницами, она спросила:
- А Мостик вам случайно не попадался?
- Ка... какой мостик? - первым пришел в себя Баламут.
- Горохов... Мстислав Анатольевич... Ему нравиться, когда я его так
называю...
- Я уже забыл, когда последний раз его видел... Кажется, на Земле где-то, -
сказал Баламут, закуривая. - Но у меня есть
для вас и хорошая новость...
- Какая новость?
- Он тоже вас ищет. И, надо сказать, весьма настойчиво.
- Да? - пролепетала порозовевшая Клеопатра. - Ну тогда я пойду. Вдруг он
где-то рядом...
И вышла вон. Баламут постоял немного, завидуя гороховому счастью, затем
встрепенулся, вылетел в коридор и крикнул
вслед удаляющейся девушке:
- В колодце будешь, стукни его посильнее кулаком и скажи, чего хочешь!
Горохова попроси тебе доставить!
Вернувшись в отсек, Баламут увидел Трахтенна, сидевшего под ящиками ПВВВ в
позе лотоса.
- А ваша цивилизация давно знакома с космическими струнами и "кротовыми
норами"? - спросил житель Марии, когда
Николай уселся рядом.
- Отнюдь, - ответил Баламут, думая о верной Клеопатре. - В журнале "Наука и
жизнь" писали что-то о струнах.
Возникают, мол, при фазовых переходах вакуума или еще чего-то там, не помню. И о
"кротовых норах" писали. Черт те что
и сбоку бантик.
- А мы давно ими пользуемся... Транспортировка, связь, путешествия и тому
подобное. Удобная штука.
- А что вы по ней динамит свой на Землю не забросили?
- Во-первых, они маломощные... До ста тонн только тянут. Во-вторых,
накладным зарядом вашу планету не разобьешь, а
в третьих, межгалактические конвенции запрещают использование нулевых линий в
террористических целях....
- Вот как... - удивился Николай. - Очень похоже на Россию - тонну нельзя, а
несколько эшелонов - пожалуйста... Не
трудно догадаться, что по бортовым документам твой корабль летит на Землю в
исследовательских целях. Так ведь?
У Трахтенна затекли ноги, и он встал походить.
- Да, это так.
- А почему, если настучишь колодцу по мозгам, то он делает, что попросишь?
- вспомнил Баламут свой недавний
кулачный интерфейс с колодцем.
- Персонал обслуживающий у них из конической галактики 1453-89/438/11111, -
улыбнулся вон Сер. - Нежные они
гуманоиды, стихи любят, а не мат. У них историческое развитие прошло очень
гладко, без войн, революций и больших
политических недоразумений. Вот они дикарей и побаиваются. Считают, что лучше
уступить, чем связываться с их
дубинками и броневиками.
- А что, и у вас по Нулевой линии можно в Ад попасть?
- Какой Ад? Что это такое? - недоуменно взглянул инопланетянин.
- Ну, одно из мест посмертного существования, - замялся Баламут. - Зона побожески,
что ли...
- А... - догадался Трахтенн. - Нет у нас никакого Ада... Мы пошли другим
путем. Мы живем вволю с помощью
регенераторов, а потом умираем по своей воле.
- Так значит, у вас и Бога нет? Значит, "трешка" нам лапши навешала?
- Почему нет? Есть. И, в отличие от вас, мы доподлинно знаем, что он
существует, - ответил Трахтенн, став не голову не
расплетая "лотоса".
- Манну небесную, небось, получаете? - завистливо протянул Николай. - Или
чудеса по пятницам наблюдаете?
- Да нет. Наука доказала.
- Как это?
- Понимаешь, вы судите о Его наличии или отсутствии исходя из знания
мизерного количества фактов. В нашем же
распоряжении находятся знания по многим обитаемым мирам. И мы пришли к
неопровержимому мнению, что многие
процессы во Вселенной управляются свыше. Для простоты миропонимания наши
философы решили считать Его
Координатором некой развитой вневременной цивилизации.
- Гм... А он, этот Координатор, вмешивается в ваши дела?
- Да нет, обычно он демократичен и брезглив. Иногда, правда, его лопата,
образно выражаясь, врезается в ту или иную
навозную кучу.
- Ну-ну... - протянул Баламут, представив лопату, врезающуюся в Землю. - А
какой он из себя?
Трахтенн перешел в позу "Кобра".
- Этого никто не знает. Это нельзя знать. Он находится в независимой
плоскости. А ваши женщины красивы.
- Ты мою Софу не видел. А как же Судья, как же ад? Что, он не судит и не
карает?
- Какие вы все-таки непродвинутые! - поморщился Трахтенн. Его мысли были о
Клеопатре. - Разве непонятно, что
человек сам себя наказывает? Вот представь, идет человек, например, по рельсам.
И как только он говорит себе: "Сейчас
упаду!", так сразу и падает. Если человек думает, что ему после смерти светят
неприятности, то он их и получает. А если он
рассчитывает на вечную благодать и вагон черной икры, то получает,
соответственно, благодать и вагон черной икры. То
есть попадает в так называемый рай.
- Многие негодяи весьма неплохо про себя думают. И, соответственно
рассчитывают на теплое там местечко...
- Они себя обманывают. А тот, кто себя обманывает, в другой жизни
становится уже не моральным, а физическим
уродом. Дауном, например, или даже коровьим сиамским близнецом.
- Значит, реинкарнация существует...
Трахтенн, не ответив, подошел к двери, приставил ухо, вслушался. За ней
было тихо.
- Конечно, существует, - сказал он, вернувшись к Николаю. - Мыслящая душа
бессмертна. Души умирают у существ
уставших... Или ведущих бездумный, скотский образ жизни. Человек, не продумавший
себя, не укрепивший свою душу
размышлениями и значимыми поступками, смертен абсолютно.
- Послушай, Сер, из твоих слов, получается, что атеисты умирают с концами?
- спросил Баламут, решив в будущем
думать больше. - Они же не верят в потустороннее существование.
- Да, конечно. Они при жизни все получают. И удовольствия, и наказания.
Кстати, многие ксеноты предпочитают по разу
жить. Эти перерождения... Никогда не угадаешь с ними. Надумаешь себе богатство и
славу, потом всю жизнь с ними
мучаешься, мучаешься и мечтаешь в следующей жизни безвестным рыбаком пожить на
берегу чудесного изумрудного моря.
Станешь и опять мучаешься от разбитого корыта. Не-е-т. Уж лучше в своей шкуре
все от начала до конца пройти. Тем более,
что в длинной жизни все случается - и бедность, и богатство, и золотые унитазы,
и разбитые корыта...
- А Святые книги? - покивав, продолжал спрашивать Николай. - Их
действительно он прислал?
- Да нет, - улыбнулся Трахтенн. - Ничего он вам не присылал. Землю заселили
мы. Когда начали подозревать, что в ней
находиться нечто такое, что связывает Вселенную с Ним.
- Синапс?
В глазах Трахтенна сверкнула ирония. На миг он забыл о Клеопатре
- Синапс? - переспросил он, ухмыляясь. - Любите же вы напыщенные выражения.
- Так что это такое?
- Ну, это такой переходник, соединяющий наш Мир с его Миром. Через него он
воздействует на нашу плоскость.
- Их много таких переходников?
- Один. Бог ничего не дублирует. Несолидно.
- Так значит, вы нас создали, - протянул Баламут, решив заканчивать с
вопросами.
- Нет, не совсем так. Наши предки создали в Земном первоокеане условия для
возникновения жизни. Через космическую
струну создали. И все покатило-поехало вплоть до человека.
- А Адам с Евой были? - вспомнил Баламут прошлое.
- Да, конечно. И они были бессмертными. Телесно бессмертными.
- Так получается, что реинкарнация, в сущности, ваша работа? Это вы
расчленили существование души на отдельные,
никак не связанные друг с другом фрагменты?
- Да. Наши ученые изучили первые образчики человека... - начал Трахтенн со
смущенной улыбкой, но был прерван
смышленым Баламутом:
- И решили, что люди получились весьма качественными, такими качественными,
что в скором времени будут способны
соперничать с ксенотами?
- Не качественными, но агрессивными выше всякой меры. И потому отключили у
них некоторые участки ДНК. Те самые,
которые отвечают за передачу по наследству способности клеток к бесконечному
самообновлению.
- Да, дела... - протянул пораженный Баламут. - Оказывается передо мной
сидит Бог, Бог, в чине капитана космических
войск.
- Да никакие мы не боги, - покачал головой Трахтенн. - Мы много не знаем. В
частности, мы и предполагать не могли,
что существа трансформируются, переходя из одного участка Вселенной в другой.
Как все-таки велик Сверхсущий! Я уверен,
что он придумал это, чтобы предотвратить межзвездные войны!
Баламут одарил его непонимающим взглядом и задал последний свой вопрос:
- Послушай, а Судья? Ты ничего про него не сказал? А этот дурацкий Ад с
красотками и особняками? Это все
действительно существует?
- Какой же ты трудный! Я же говорил, что душевное существо само все себе на
том свете устраивает. Вот вы с друзьями и
устроили себе Судью и этот Ад. Ну, еще, может быть, ваш мыслитель, то есть
"трешка" что-то подгипнотизировала.
- Подгипнотизировала? - насторожился Николай. - Так что, человек может
получить на том свете не то, что хочет он, а то,
что хотят другие?
- Да. В определенной степени да. Религии, кстати, этим занимаются. Но ты
особо не беспокойся. Душа чем-то похожа на
замысловатый ключ, бороздки которого выпиливаются человеком всю его жизнь. И на
том свете этим ключом откроется
лишь одна единственная дверь.
Баламут задумался. Трахтенн, походив вокруг, уселся перед ним на корточках.
Несколько секунд они смотрели в глаза
друг другу - Баламут равнодушно, а Трахтенн пытливо.
- Сказать что-то хочешь? - догадался Баламут.
- Зря ты ее отпустил... - сказал инопланетянин, густо краснея.
- Женщину, что ли?
- Да. Надо было ее в агрегат сунуть для размножения... Была бы у нас
женщина. Очень красивая женщина... Или даже
две.
- Агрегат ведь только регенерирует...
- Да, но из всего регенерирует. Даже из ноготка. У нас на Марии есть
подобные устройства, - снисходительно улыбнулся
Трахтенн. И, вспомнив, видимо, Клеопатру, воскликнул:
- А какие у нее ноготки! Розовенькие, страстные...
- Ван Гоген! - вскричал вдруг Баламут, вскочив на ноги. - Субгениально,
Шаляпин! Мне, дикарю, это и в голову не
пришло!
- Так она же ушла...
- Да причем тут эта женщина! Мы сейчас с тобой наплодим роту баламутовых и
Трахтеннов вон Серов и отправим
воевать! А сами будем водку пить! Песням русским тебя научу!
И запел:
- "Из-за о-острова на стрежень...
- Это не этично... - потупил взор бывший мариянин. - Регенераты не
получаются вполне полноценными, только органы. К
тому же они какие никакие душевные существа.
- Ну, иди сам тогда воюй, герой!
Слово "герой" напомнило Трахтенну по какой причине он, беззаботный
мариянин, оказался на космическом корабле,
набитом взрывчаткой. Хотя он уже давно психологически перестроился, крах
честолюбивых ожиданий давил на психику. И
он сник. Молчание Баламут принял за согласие, и принялся откусывать краешек
ногтя большого пальца левой руки...
- Ты зря это делаешь, - сказал ему Трахтенн безучастно. - Регенерат левшой
будет.
- Ну и бог с ним, - ответил Николай, с почтением рассматривая
приготовленную затравку. - Левши, они в кулачном бою
хороши.
- Ноготь положишь, перхоти еще в машину натряси. В копытах набор
аминокислот неполный.
Баламут так и сделал. Заложив в бетономешалку затравку из ногтя, он сунул в
нее голову и потряс...
Машина работала так, как будто бы зарядилась на пятилетку. Походив взадвперед,
Николай разлегся на ящиках ПВВВ и
попросил Трахтенна рассказать ему о своей планете. И тот вкратце рассказал об
угасающей Марии, отгородившейся от
соседей и помешавшейся, как когда-то древние римляне, на пьянстве и поисках все
новых и новых удовольствий и
развлечений. Когда он закончил, Баламут значительно расширил его знания о земных
женщинах, позах соития, камасутре и
презервативах со вкусом персика. Через пятнадцать минут такого расширения оба
были готовы немедленно бежать за
Клеопатрой следом, невзирая на опасность быть съеденными микроскопическими
членистоногими или манолиями-мутами.
Когда Николай, встал, чтобы посмотреть, что делается в коридоре, дверь с
грохотом пробило несколько пуль, затем она
открылась и в отсек, стреляя с двух рук, ворвались роботы-охранники...
Через пару секунд Баламут с Трахтенном были готовы.
14. Бельмондо готов.
Борис сидел на скамейке в Центральном парке культуры и отдыха имени
Горького. В руке его ленивыми порывами
летнего ветерка шевелился листок голубоватой бумаги с убористым текстом на обеих
сторонах. Рядом лежал вскрытый
конверт с цветной фотографией породистого мужчины. С утра стояла жара, и
Бельмондо подумывал о кружке холодного
пива... "После дела выпью в пивняке пару кружек с креветками..." - мечтал он,
разглядывая прохожих.
День был, видимо, воскресный и народу в парке толпилось много. В основном
прогуливались мамы с детьми, с
некоторыми бок об бок шли отцы с затаенной жаждой свободы в глазах... "Хотя
какой пивняк... - вздохнул Борис, увидев
женщину, чем-то похожую на Стефанию. - Придется пить не с нормальными мужиками,
а с этой стервой".
Вынув сигареты, он закурил и, вслух комментируя, перечитал задание:
"Ликвидировать немедленно"... "Бизнесмен, не
брезгующий физическим устранением конкурентов"... "На счету организация не менее
тридцати убийств"... Зачем это мне?
Для мотивации? Зачем мне мотивация после ста пятидесяти восьми негритосов и
тридцати лет супружеской жизни со
Стефанией? "Пятеро охранников, трое из них бывшие работники спецслужб". Номера
машин, адреса, телефоны, знакомые,
любовницы и привычки... Вот это для дела нужно. Если, конечно, здесь, в парке,
не получится".
Запомнив необходимые данные, Борис запалил зажигалку и сжег сначала листок,
затем конверт с фотографией. Пока они
горели, он был вынужден держать сигарету во рту и дым выел ему глаза.
- Агент ЦРУ? Шифровку жжете? - садясь рядом на скамейку, хохотнул вовсю
потевший мужчина лет сорока пяти.
- Нет, ГРУ, Тамбовское отделение... - серьезно ответил Бельмондо, вытирая
навернувшиеся слезы. - Задание срочное вот
подбросили, а обоз с оружием придет только завтра...
- А что надо-то?
- Точно не знаю... Или снайперская винтовка, или взрывная машинка... Нет,
подготовить подрыв я уже не успею.
- А кого надо подорвать? - больше по инерции продолжал улыбаться мужчина.
- Бытовой террорист... Подрывает устои нашего общества... Мочит всех
подряд, почем зря...
- У вас, наверное, пистолет подмышкой? - поинтересовался мужчина,
внимательно рассматривая упомянутое им место.
- Конечно, Шерлок Холмс. И не один, а целый ящик. Ну ладно, мне пора...
Бельмондо встал, каменея лицом. Увидев, что собеседник расстроился
перспективе остаться одному, решил попрощаться:
- Рад был познакомиться, верный друг пограничников... Да, убедительно вас
прошу никому не рассказывать о нашей
встрече. А то остаток своих дней проведете в Тамбове. Прощайте.
Окаменело лицо Бориса по простой причине: он увидел свою жертву -
представительного сухощавого человека с едва
намечающимся животиком. Он двигался в сторону Нескучного сада по противоположной
стороне аллеи. Рядом с ним
вышагивала остроглазая девочка лет шести, старавшаяся выглядеть взрослой. В двух
метрах позади них шел охранник в
джинсах и ковбойке, за ним еще двое в серых одинаковых костюмах.
Молниеносно оценив ситуацию, Бельмондо глупо заулыбался, пристроился сзади
к двум замыкавшим шествие
охранникам и когда те уставились в подозрительного типа, спьяна резко
изменившего направление своего движения, начал
стрелять из своего "Хехлера и Коха"Р7М13. Первые две пули вошли в затылок
Константина Ивановича Реброва, остальные
пять навсегда бросили охранников на посыпанную крупным песком землю. А
Бельмондо, выбросив пистолет, растворился в
толпе. Через пять минут он уже сидел в пальмовой роще перед блистающим голубым
бассейном и пил в меру холодный
"Хольстен". Стефанию, после того, как она сообщила, что Бельмондо прошел
дистанцию с распрекрасным результатом и у
него есть время отдохнуть, он отослал туда же, куда Гавриил Архангельский обычно
отсылал Магометову гору.
Да, герои не церемонятся с женщинами.
А девочка Катя в это время стояла на коленях над телом отца. Руки у нее
были красны от крови. И детским своим умом
она понимала, что больше у нее ничего не будет.
1. Жизнь прекрасна. - Министерство предупреждает. - Господа, сливайте воду...
Очнувшись от смертного сна, Баламут почувствовал, что стиснут в весьма
тесном сосуде, по форме схожим с пивной
бочкой. На ум ему поочередно пришли древнегреческий Диоген, отечественный царь
Салтан со своей мамашей и апельсины,
которые надо слать в бочках члену профсоюза Корейко. Когда Николай вспоминал
Аксенова с его "Затоваренной
бочкотарой", крышка бочки шумно съехала в сторону, и в нимбе яркого света он
узрел... свое лицо - сосредоточенное и (что
ж тут скрывать?) чуть туповатое.
- Вылазь, давай. Разлегся, фон-баран... - сказало лицо перед тем, как
скрыться из видимости.
Высунувшись из сосуда, по форме схожего с пивной бочкой, Баламут увидел
перед собой опять таки своего двойника
(сосредоточенного, туповатого и совершенно голого), потом - безголового
Трахтенна, валявшегося на полу в истоптанном
пятне загустевшей крови. Этой информации ему хватило, чтобы сообразить, что сам
он по пояс находится в бытовом
генераторе.
...Когда бытовой генератор, заряженный укомплектованным Трахтенном (голова
его нашлась в одном из проходов между
ящиками ПВВВ) деловито заработал, Баламут был в прекрасном расположении духа. А
когда он находился в прекрасном
расположении духа, его потянуло покурить. Увидев на одном из ящиков полупустую
пачку "Памира", он направился к ней,
но взять не успел - сигареты перехватил двойник.
- Ты что, братан? Тебе "Памира" рублевого жалко? - удивленно спросил
Николай.
- Не жалко! - ответил двойник. - Просто хочу показать, как курить надо.
И пошел к двери, закурил у нее сигарету и, сделав глубокую затяжку, тут же
выдохнул дым в одно из зиявших в двери
пулевых отверстий.
- Старческий инфантилизм, развившийся на фоне фатального наследственного
кретинизма... - констатировал Баламут,
огорченно качая головой. - Я вам сочувствую, товарищ прямоходящий.
- Да нет, не старческий, - сказал двойник, когда от сигареты остался бычок
короче некуда - Посмотри.
И открыл дверь. Увидев то, что было в коридоре, Николай хотел присвистнуть,
но пересохшие губы не дали ему выразить
чувств. А удивляться было чему - на пять метров в обе стороны от двери отсека
пол коридора выстилали тела охранников.
- Ни фига себе... - только и смог сказать Баламут.
- Не любят они никотина, мрут как лошади, - устало зевнул двойник, закрывая
дверь. - Но их еще много, а сигарет мало,
всего пять штук осталось, а этот (он кивнул на мирно бухтящий бытовой генератор
с Трахтенном) еще полчаса как минимум
вариться будет...
Баламут понял, что если бетономешалка не освободится вовремя, и они не
успеют "сварить" сигареты, то роботыохранники
убьют его во второй раз. И чтобы не думать об этом, спросил:
- Ты, как я догадываюсь, из этой машины получился?
- Да...
- А как ты сообразил, что меня надо туда сунуть?
- Я не сообразил, я просто сунул. Правда, сначала голову тебе и твоему
другу оторвал... Уже мертвым оторвал...
- А что так? - удивился Баламут, ощупывая свою шею по всему периметру.
- Не знаю... Как вылез, так и сорвался, как бешеный... Но потом как-то
незаметно подобрел...
- Значит, правду Трахтенн про вас говорил...
"Что говорил?" - рассчитывал услышать Баламут в ответ, но двойник
безмолвствовал. Понаблюдав в раздумье за
бытовым генератором, Коля все же решил проверить утверждение мариянина, что все
регенераты не вполне нормальные в
умственном отношении существа:
- У тебя с головой все в порядке? - спросил он, как спрашивает шофер шофера
о состоянии карбюратора.
- Все в порядке... - ответил регенерат. - А вот ты, похоже, шизофреник -
говоришь много и не по делу, думаешь часто...
- А жизнь свою ты помнишь? - решил сменить направление разговора Коля,
несколько смущенный прямолинейностью
ответа.
- А зачем ее помнить? - удивился регенерат. - Зачем мне помнить, как я тебе
голову оторвал, а потом в агрегат этот сунул?
- М-да, ты прав, согласился Баламут. - А кайфы какие ловишь? Кроме,
естественно, отрывания голов у новоиспеченных
трупов?
- Поспать люблю... - начал перечислять двойник. - Еще люблю, когда мускулы
играют... Еще люблю, когда на меня
нападают...
- Неужели? - обрадовался Коля. - Но это же достаточно опасно? Убить
могут...
- Это шизофреники хотят жить дольше. А нам, нормальным людям, все равно
сколько жить...
- Послушай, а выпить ты любишь? - спросил Баламут, чтобы не молчать. -
Водочки холодненькой, пивка?
- А есть?
- Есть, - приняв важный вид, сказал Коля. - Но водку у нас принято пить
только по праздникам, ну, и после удачных дел...
- А дела важные есть?
- Да. Надо корабль этот захватить, пока нас всех не поубивали.
- Так пошли, захватим...
- Нет. Сейчас рано. Сначала надо этого, Трахтенн его зовут, доварить, потом
вместе с ним решим, как воевать. Слушай, а
он не выскочит, как ты? Я имею в виду, головы нам не оторвет?
- Не должен... Ты же мне не оторвал, когда выскочил. Хотя кто его знает...
Они сели ждать. Регенерат тотчас уснул, а Коля задумался о бетономешалке.
Познакомившись поближе со своим двойником, Баламут понял, что этот парень
из той же колоды, что и копы. Он
вспомнил, как Ленчик Худосоков ему говорил, что они сначала кажутся неразвитыми,
а потом понемногу прибавляют.
Такими же были его собственные копы и копы его друзей - поначалу выглядели как
этот регенерат, но потом постепенно как
бы проявлялись умом и памятью. Из этого следовал вывод, что и копы появились из
бытового генератора или из
аналогичного прибора. Еще немного подумав, Баламут понял, почему бытовой
генератор мотался с ним по России, а потом и
по Вселенной - Трахтенн говорил, что они ласку любят, а он ведь после того, как
загрузил в нее скатерть с остатками
продуктов, погладил и поцеловал ее. "Вот она и приручилась", - окинул он теплым
взглядом довольно заурчавшую машину.
Поурчав минуту, бетономешалка закончила, наконец, работать, и Баламут
направился к ней вынимать Трахтенна.
Мариянину не пришлось долго объяснять ситуацию - почти все он понял сам.
Включая и то, почему регенерат голый.
Действие никотина на "чебурашек" его несколько удивило, и он попросил Баламута
помочь ему внести в отсек одного из них
- хотел посмотреть, нельзя ли их отремонтировать, перепрограммировать и
поставить в строй на свою сторону. Но когда они
открыли дверь, волосы их стали дыбом - из всех роботов-убийц как бы вышел воздух
- их оболочки лежали на полу, как
проколотые оболочки надувных игрушек.
- Членистоногие... - упавшим голосом сказал Трахтенн. - Он выпустил
членистоногих. Все, господа, сливайте воду.
2. Членистоногие начинают. - Благородство упадает на голову.
Захлопнув дверь, Баламут посмотрел на бледного от волнения Трахтенна.
- Что, никак нельзя с ними справится? - спросил он подрагивающим голосом.
- Только при помощи вакцины. Но она в медпункте. А медпункт располагается в
командном пункте. Это во-первых. А вовторых,
они, наверное, уже лезут сюда через пробоины в двери...
Осмыслив эти сведения, Баламут понимающе кивнул. Подойдя к ящику ПВВВ,
служившего им достарханом, взял с него
недоеденную булку, откусил кусочек и принялся его тщательно разжевывать.
Разжевав, замазал получившейся массой
пулевую пробоину в двери, затем другую. Третью пробоину замазал регенерат.
- Молодец! - похвалил его Баламут.
- А что молодец? - грустно усмехнулся Трахтенн, стараясь не смотреть на
обнаженного регенерата. - Заклеивай, не
заклеивай, все равно они нас съедят.
- Ты давай, не паникуй, а лучше садись и думай, как с манолиями совладать.
Ты ведь их не понаслышке знаешь
(Трахтенн рассказывал Баламуту о своих сексуальных экскурсиях на Марго).
- Думай, не думай, три рубля - не деньги. Ты, что, не понимаешь, что до
манолий дело не дойдет?
- Дойдет - не дойдет, это мы посмотрим. Садись, давай, и думай.
Трахтенн пожал плечами и полез на ящики ПВВВ думать. Баламут, проводив его
глазами, подмигнул регенерату:
- А мы с тобой подумаем, как с муравьями сладить...
- Я думать не умею, - ответил на это регенерат, совсем так ответил, как
отвечают: "Я не курю". - Думай ты, а я лучше
продуктов и сигарет наделаю - скоро ужин, а у нас шаром покати.
И принялся закладывать в бетономешалку остатки пищи. Последней он взял
порожнюю бутылку из-под водки и
вопросительно показал ее своему двойнику. Тот утвердительно кивнул, и бутылка
немедленно очутилась в чреве машины.
Затем регенерат подошел к Трахтенну и попросил позволения отрезать с его пончо
маленький клочок.
- Зачем тебе? - удивился инопланетянин.
- Приодеться хочу.
- Не понял?
- Ну, одежду хочу себе срегенерировать.
- А может у него отрежешь? - кивнул вон Сер на Баламута. Ему было жаль
портить свою полюбившуюся одежду.
- Тогда мы отличаться с ним совсем не будем, - резонно возразил регенерат,
и Трахтенну пришлось согласиться.
Пока машина работала, Баламут соорудил из ящиков ПВВВ большой стол и три
стула (принимать пищу он любил с
комфортом). После того, как Гена был одет, а водка (на этот раз "Золотое
кольцо", 0,75) разлита по стаканам, Трахтенн
предложил выпить за круглую дату.
- Какую еще дату? - удивился Баламут.
- Три дня осталось. До трогательной встречи с Землей.
- А! - отмахнулся Баламут. - Вечно ты все испортишь. Давай лучше за все
хорошее выпьем.
Они чокнулись, и Баламут с двойником начали пить. А Трахтенн, сидевший
лицом к двери, поднес стакан ко рту, и так
застыл.
- Ты чего? - спросил его Баламут, закусывая икрой.
И Трахтенн замычал, тыча подбородком в сторону двери. Николай обернулся и
увидел в хлебной затычке нижней пулевой
пробоины небольшое отверстие.
Из него выглядывала отнюдь не микроскопическая муравьиная голова с
угрожающе шевелящимися антеннами. Увидев
ее, Баламут закусил губу и посмотрел на регенерата. Тот ни мычать, ни закусывать
губу не стал, а пошел к двери рассмотреть
пришельца.
- Он хлеб хавает, - наконец, сказал Гена. - А большой потому, что он,
наверное, их матка.
Несколько минут он, монотонно комментируя, продолжал наблюдать за муравьем:
- Ест, как ненормальный. Опухнешь, дурачок! О! И в другой дырке голова
показалась! И тоже ест, как мышь! И в
третьей! Идите, посмотрите (это Баламуту с Трахтенном). Мы им, по-моему, до
лампочки.
Баламут с Трахтенном подошли и уставились в муравьев, самозабвенно
выедающих хлебные затычки пробоин.
- Они растут, - наконец, сказал Трахтенн.
- На глазах, - сказал Баламут.
- От хлеба, - сказал Трахтенн.
- У нас есть хлеб? - спросил Баламут.
- Есть, - ответил регенерат и побежал к столу.
Спустя пару секунд они сооружали у двери полосу препятствий (или ловушек)
из жеваного хлеба. После того, как она
была готова, рты, естественно, у всех пересохли, скулы болели, но настроение
поднялось много выше среднего. Когда от
булки остался один только кончик, глупый регенерат Гена, хотел зарядить его в
машину, но умный Баламут остановил его.
- Не нужно хлеба! Я жевать больше не хочу. Пусть она жует. - И указал на
бетономешалку.
Согласно кивнув, регенерат Гена старательно разжевал во чрево машины
оставшийся кусочек булки. После того, как
крышка смесительного барабана была закрыта, Коля нажал на синюю кнопку, затем
нежно погладил бок бетономешалки и
сказал:
- Давай, лапушка, полный бак, давай!
Через час было установлено, что муравьи ничего, кроме жеваного хлеба, есть
не хотят и что от него они растут, как грибы.
Приняв эти факты к сведению, обитатели отсека засыпали все пространство в
коридоре перед дверью жеванкой и сели
заканчивать свой прерванный ужин. По его завершению Трахтенна осенила идея, как
бороться с манолиями-мутами.
- Будем их на живца ловить! - воскликнул он, загадочно глядя на Гену. -
Наделаем регенератов десяток, как предлагал
Николай, и будем на них ловить.
- С меня, что ли, хочешь начать? - спросил тот, невозмутимо вычищая
кусочком хлеба блюдо из-под салата оливье.
- Давай с тебя, если ты, конечно, не против...
- А что надо делать? - поинтересовался Гена, отставляя в сторону вычищенное
до блеска блюдо ("Теперь оливье у нас не
будет..." - оценив качество работы своего двойника, пробормотал себе под нос
Коля, большой любитель отечественного
салата).
- Понимаешь, - начал объяснять Трахтенн, - Манолия видима и уязвима лишь в
тот момент, когда ест. В это время надо
просто ударить ее чем-нибудь острым в тазовый нервный узел - он таким радужным
светом светится - и всё, увянет навеки
как миленькая.
- А это не больно?
- Что не больно?
- Ну, им внутрь попадать? Жуют они или целиком проглатывают?
- Нет, совсем не больно! Напротив, приятно, даже очень, - ответил Трахтенн
Гене и рассказал, какую роль играют
нормальные Манолии в сексуальной жизни Марии.
- Тогда я согласен, - не выражая лицом никаких эмоций, ответил регенерат
Гена и взглядом попросил Баламута разлить
оставшуюся водку. Баламут разлил и пошел к машине, чтобы та "порожняк не
гоняла".
Но генератор не включался. Не включился и после того, как Коля его погладил
и облобызал.
- Сломалась, что ли? - не на шутку встревожившись, обратился он лицо к
Трахтенну.
- Это у вас на Земле все ломается! А наши мариинские приборы - никогда, они
сами себя регенерируют.
- А почему она тогда не работает?
- По-моему, она решила, что нам хватит, - улыбнулся пьяненький
инопланетянин с сарказмом во взоре.
- Хватит? - разъярился Баламут. - Мне хватит!? Да что, она - жена мне!!? -
И замахнулся на бетономешалку.
- Ты бы ее не обижал... - посоветовал Гена, неодобрительно глядя на своего
двойника. - Нам без нее тоскливо будет. Негде
будет охотников на манолий регенерировать.
- Тоже мне защитник! - рассвирепел Николай. - Много говоришь! Поумнел, что
ли?
- Да, похоже... - закивал регенерат. - Несколько минут уже, как всякие
мысли в голове бегают. Непривычно даже как-то.
- А как же манолий на тебя ловить? - озадачился благородный Баламут. - Если
ты такой, как все, значит...
- Значит, кто-то из нас должен добровольно согласиться идти первым, -
закончил за него Трахтенн. - Или надо бросать
жребий.
- Череп с костями, что ли рисовать?
- Да.
- Ну, давайте рисовать... - осклабился Баламут. - Надо только перед тем,
как на смерть идти, оставить в загашнике ногтей,
волос и перхоти... Чтобы, значит, возродиться из них после гибели.
Когда смерть маячила за спиной, Николай ерничал - берег нервную систему.
Через минуту в отсеке воцарилась тишина - с целью сбора перхоти и волос все
трясли головами. Коля тряс над блюдом
из-под оливье, Трахтенн и регенерат - над подолами своих пончо. После того, как
необходимый материал для
регенерирования (в том числе и обрезки ногтей) был набран в достаточном
количестве и завернут в куски разодранного
полиэтиленового пакета из-под сосисок, друзья продолжали молчать. Пауза пошла в
тягость Николаю, и он спросил
регенерата:
- Послушай, а как ты? Становишься потихоньку мной? Вспомни что-нибудь из
моей жизни?
- Как хочешь... Во! Вспомнил, как я с Черным в стройотряде пил. Черный
норму знает, отказался от третьего стакана, а я
не удержался и водка назад пошла...
- Все, хватит в чужом белье копаться! - подняв ладонь и смущенно глядя на
Трахтенна, прекратил Николай воспоминания
двойника. - Суду все ясно - регенерация стопроцентная, можно воевать без
оглядки...
- Ты что, думаешь, что после твоей гибели твоя жизнь продолжится в его
теле? - грустно улыбнулся Трахтенн. - Да если
мы наплодим тысячу твоих двойников, то все равно твоя жизнь будет твоей жизнью,
а твоя смерть будет твоей смертью. Это
мы не заметим ее, потому как регенерат Гена через пару дней ничем от тебя
отличаться не будет. А ты, если жребий падет на
тебя, умрешь своей смертью, и жизнь твоя закончится немед...
- Ни фига ты не сечешь, философ тамарощенный. Давайте кидать жребий! -
прервал Трахтенна Баламут. И, вынув из
кармана коробок спичек, достал три и отломил одной из них головку.
Короткая спичка досталась, конечно же, Баламуту (это всегда так - проявишь
благородство, а оно упадает точнехонько на
твою голову). "Но есть на свете и приятные вещи, есть верные друзья и верные...
бытовые генераторы" - подумал он,
наблюдая искреннее сочувствие в глазах Трахтенна и регенерата Гены и услышав,
как заурчала машина.
Через десять минут на столе стояла бутылка водки "Гвардейская"
новосибирского разлива емкостью 0,49 литра и
килограмм охотничьих сосисок.
Не спеша покончив с "Гвардейской", троица решила начать боевые действия с
утра, на свежую голову и улеглась спать в
углу отсека прямо на полу, благо в ракете они были теплыми.
"Вот алкоголики, - подумал Николай, засыпая. - Надо было на ночь зарядить
генератор Трахтеннским целлофановым
пакетиком..."
Спали они недолго, часа два..
Их разбудило шуршание (Баламуту как раз снилась София, распускающая свои
золотые волосы). Протря глаза, они
увидели, что по всему отсеку, в том числе и на ящиках с ПВВВ, толпятся
гигантские (сантиметров шестьдесят в холке)
насекомые, весьма похожие на земных муравьев.
3. План Гены. - Почему бездействует Мыслитель? - Считайте меня коммунистом!
Присмотревшись, Баламут понял, что гигантские муравьи бегают по отсеку не
просто так, а в поисках хлеба и что нрав у
них, как и у всех гигантов, простодушный.
- Все это хорошо, но ведь ногу некуда поставить, - констатировал он, в
целом удовлетворенный сложившейся ситуацией.
- Поставишь, когда от недокорма они уменьшаться до прежних размеров, -
пошутил Гена.
Баламут, одарив его неприязненным взглядом, выцедил сквозь зубы.
- На этом чертовом корабле все возможно...
- Я сомневаюсь, что они уменьшаться, - покачал головой Трахтенн. - Но вот
потомство у них может быть обычным.
- Надо матку их найти и... - начал Баламут.
- И изнасиловать, - усмехнулся Трахтенн.
- Не надо никого насиловать, - не понял шутки регенерат. - Надо просто
наделать жеванки, заманить их в отсек и
запереть. Правда, в этом все они не поместятся...
- Здесь недалеко есть один, большой и места в нем свободного много, -
сказал Трахтенн. - А пойдет за нами генератор?
Перенести его мы не сможем, он в дверь не пропихнется.
- Пойдет, - не совсем уверенно ответил Баламут. - А если не пойдет,
придется возвращаться. Без нее нам не жить.
Так они и сделали. Наделав жеванки, набросали ее в дальней стороне отсека и
затем, кое-как пробравшись к двери
(пришлось идти по спинам насекомых), выбрались из устроенной ими ловушки. А
когда муравьи, алчущие хлеба, уже не
могли в нее протиснуться, задраили дверь и ушли в другой отсек, сопровождаемые
оставшимися в коридоре бескрылыми
перепончатокрылыми (к счастью, в это время было полтретьего мера и манолии
релаксировали).
Отсек, в который их привел Трахтенн, действительно оказался просторным, и
места в нем хватило всем муравьям.
Регенерат, оценив ситуацию, предложил не ждать бытового генератора, то есть
обойтись без жеванки:
- Задраим отсек и перебежим в другой! Время до побудки манолий еще есть.
Первыми на идею отреагировали муравьи-солдаты - угрожающе двигая антеннами,
они оттеснили людей от двери. Поняв,
что убежать им не дадут, Баламут уселся ждать. Трахтенн с регенератом сели тоже.
Бытовой генератор долго не появлялся и все, и в первую голову муравьи,
занервничали.
- Кокетничает! - имея в виду капризную машину, успокоил себя Баламут на
исходе первого часа ожидания.
- Тебе надо было ее поцеловать на прощание, - пошутил регенерат Гена. - В
одно место.
- Я погладил и поцеловал, - серьезно ответил Баламут. - Сейчас, милая,
появится. Кыш, пернатая! (это муравью,
настойчиво тыкавшемуся мордой в карман его брюк).
- Появится, увидит, что ты без цветов и слиняет, - продолжал доставать
Николая двойник.
- К тебе, что ли, умник? - отпарировал Коля, кормя настойчивого муравья
хлебными крошками, обнаруженными в
кармане. - Бабы шибко умных не любят.
Регенерат не ответил: перед ним в воздухе воплотился желанный гость. Пару
раз повернувшись вокруг вертикальной оси,
он пошел на посадку.
Через полчаса все трое, закрыв муравьев, объедавшихся жеванкой, перебрались
в соседний отсек и разлеглись на ящиках
с ПВВВ в ожидании бытового генератора. Настроение у всех было неважным. Скомкал
его Николай.
- Интересно, что будет, если муравьи доберутся да взрывчатки... - сказал
он, глубокомысленно рассматривая ближайший
штабель.
- Ты что имеешь в виду? - приподнялся регенерат на локтях.
- Ну, что будет, если они ее жрать с голодухи начнут?
- Могут они ею питаться? - посмотрел регенерат на Трахтена.
- В принципе, да. Она органическая...
- И что с ними произойдет?
- Неизвестно. У них такая изменчивая физиология. Могут вырасти до размеров
ихтиоканопуса, то есть до размеров
крупного мамонта или просто стать чрезвычайно взрывоопасными.
- Ты же говорил, что ПВВВ просто так не взрывается? - вскинул глаза
Николай.
- Да, не взрывается. Но в муравьином организме его компоненты могут
соединиться...
Николай с регенератом нахмурились, а Трахтенн продолжал их терзать:
- Странно, что Мыслитель никак себя не проявляет...
- А как он должен себя проявлять? - поинтересовался регенерат.
- Он же все слышит и видит... И потому должен знать, что с роботами
покончено и с муравьями, в общем-то, тоже... А в
такой ситуации он обязан отключить освещение, прекратить регенерацию кислорода и
снизить температуру до минимума, то
есть до минус пяти градусов по Цельсию.
- Я думаю, он не чешется по другой причине... - не скоро нарушил возникшую
паузу Баламут. - Просто до наших яиц
всмятку два с половиной дня осталось, вот он и отдыхает. Считает, что за эти два
с половиной дня мы ничего сделать не
сможем. Ты же сам говорил, что Мыслитель - машина, а машины ничего лишнего не
делают.
- Да, сделать ничего существенного мы не сможем... не сможем, если к
сегодняшнему вечеру не проникнем на командный
пункт. Поэтому надо действовать немедленно. Ждать завтрашней релаксопаузы
манолий мы не можем, - проговорил
Трахтенн, сверля Николая укоряющим взглядом.
Баламут увидел в его глазах свой жребий, то есть выпавший ему череп со
скрещенными костями. И начал заговаривать
зубы:
- Ну, убьем мы с вами и нашими регенератами десяток манолий. Ну и что? А
может быть, их здесь целая дивизия? А
может, они еще и размножаются? И вообще, даже если их только десяток, у нас
времени не хватит их искоренить. Надо чтото
другое придумать, кардинальное... Сонными их, что ли, взять?
- Я ж тебе несколько раз говорил, что манолии заметны и уязвимы только во
время приема пищи, - сказал Трахтенн с
укоризной. - А всего их, наверное, штук десять-пятнадцать. Я помню
соответствующую инструкцию, в ней говорилось, что
на разведочном космическом корабле дальнего действия должно быть не менее десяти
штатных манолий.
- А может муравьев этих использовать? - подумав, предложил Баламут. - Вот
если бы этот красивенький, изящный, очень
милый, очень эротичный бытовой регенератор смог бы их сагитировать против
манолий...
- Глупый, он же их регенерирует, - усмехнулся Гена, снисходительно глядя. -
Опять в микроскопических превратит.
- Не факт, - ответил Баламут, посмотрев не менее снисходительно. - Я
недавно Трахтенна туда клал, так он обратно в
мариянина не превратился, а наоборот, русскому языку научился. А если муравьи
русскому научатся, то я в течение получаса
их на манолий натаскаю.
- А что если действительно муравьев мобилизовать? - задумчиво проговорил
регенерат Гена. - Они же за жеванкой куда
угодно пойдут. И еще, если встать посереди их стада и гнать его по отсекам и
переходам корабля, то манолии непременно на
них первыми нападут... И, обжираясь, себя проявят. Они же запрограммированы
против всего живого.
- Не факт, - покачал головой вон Сер. - До сих пор ведь они этих
перепончатокрылых лошадей не трогали... Хотя кто
знает? А в принципе предложение вон Гены мне по душе.
Регенерату титул понравился, и он смущенно заулыбался.
- Послушай, Трахтенн! - задумчиво спросил Коля, поморщившись тщеславию
двойника. - А чем манолии все это время
питались?
- Они до ста кур могут голодать, - ответил Трахтенн.
- Понятно... Они еще и верблюды... Ну что ж... пойду муравьев мобилизовать.
Если все пройдет удачно, через полчаса
заскочу за вами. Так говоришь, надо их бить в солнечное сплетение?
- Да, радужное такое сердечко.
В отсеке воцарилась тишина. Скоро она стала невыносимой, и Баламут
расправил плечи.
- Ну ладно, товарищи! Считайте меня коммунистом! - сказал он бодрым голосом
и, взяв нож (обычный кухонный нож с
черной пластмассовой ручкой), вышел из отсека, плотно прикрыв за собой дверь.
...Прошел он метров пятнадцать. Прошел, и вдруг ему стало неизъяснимо
хорошо, так хорошо, как было с Софией, той,
настоящей, которая уходила в ночь, но всегда возвращалась в самое сердце. Сделав
шаг по инерции, он явственно увидел
перед глазами ее смеющееся любимое лицо, ее золотые легкие волосы, ее алые
призывные губы. Он хотел уже выронить нож
и броситься к своей женщине, но вдруг видение сделалось прозрачным и
заколебалось, как воздух над горячим асфальтом. И
Баламут понял, что перед ним вовсе не София, а радужное сердце манолии. И,
собрав последние силы, он полоснул его
ножом. И вокруг стала ночь.
4. Дефолт. - С манолиями покончено? - Как он мог забыть...
Бытовой генератор появился тотчас после ухода Коли. Воспрянув духом,
Трахтенн сунул в нее пакетик с затравкой
Баламута. Поработав минуту, машина остановилась. Трахтенн, приблизившийся к ней
первым, открыл крышку
смесительного барабана и вместо Баламута увидел внутри... сморщившийся плод
инжирного дерева и двухсотграммовую
пачку желтого вологодского масла.
- Фига с маслом... - бесстрастно констатировал регенерат Гена, заглядывая
во чрево машины через плечо оторопевшего
товарища. - Похоже, она нас кинула.
Гена оказался прав - бетономешалка их кинула. И в переносном, и прямом
смыслах. После того, как Трахтенн в сердцах
захлопнул крышку смесительного барабана, машина подрожала несколько секунд, то
растворяясь в воздухе, то возникая
вновь, и пропала безвозвратно.
Не зная, что и думать, Гена и Трахтенн посмотрели друг на друга... Затем
улеглись на пол и, ожидая Николая, принялись
изучать потолок. Через сорок минут Гене стало ясно, что с Баламутом случился
дефолт, то есть манолии выполнили по
отношению к нему свой ратный долг. Регенерат поведал о своих страхах
инопланетянину, и тот пал духом. С крестным
Баламутом (Николай и в самом деле был ему крестным отцом) ему проще было
чувствовать себя человеком и спасать Землю.
А без него Трахтенну (хоть по фактуре и землянину, но по рождению коренному
мариянину и отъявленному любителю
удовольствий) стало все равно.
Прибавлявший не по дням, а по часам регенерат понял состояние Трахтенна и
оставил его в покое, тем более, что времени
на душеспасительные беседы не было. И вообще ничего не было - ни пищи, ни воды,
ни ножа, ни надежды. И со всем этим
наличием отсутствия надо было куда-то идти и что-то пытаться делать.
И регенерат Гена рванул, как говориться, на танки с голыми руками. Выскочив
из отсека, он побежал по галерее. И через
пятнадцать метров едва не наступил на обычный кухонный нож с черной
пластмассовой ручкой, лежавший в лужице
голубоватой неплотной жидкости.
"Убил одну Николай!" - обрадовался он, догадавшись, что голубоватая лужица
есть прах манолии. И почернел от мысли:
"В этой призрачной голубизне есть и то, что было Баламутом..."
Сумев взять себя в руки, он носком ботинка выбил нож из лужицы, поднял его
и решительно направился в отсек с
муравьями. Дошел, начал открывать дверь. Когда она была почти открыта, сзади
раздались звуки шагов. Живо обернувшись,
Гена увидел осунувшегося Трахтенна.
- Да что сидеть, смерти дожидаться? - ответил тот на немой вопрос. И
продолжил, уже помогая регенерату откручивать
запорное колесо: Слушай, Коля, а вдруг эти насекомые как рванут сейчас на нас?
- Я не Коля, - спокойным голосом сказал регенерат, - я - Гена. А рвануть
они не должны, они, наверное, уже окочурились
от голода.
Муравьи, действительно были квелыми. Но, увидев дверь открытой, некоторые
из них (это были разведчики) потянулись
из отсека. Первый из них, оказавшись в коридоре, прямиком двинулся к голубой
лужице. Испробовав ее содержимое и найдя
его вполне съедобным, он сообщил об этом своим товарищам, и те один за одним
двинулись к останкам манолии
восстанавливать силы.
- Сейчас напьются и опять начнутся метаморфозы, - вздохнул Трахтенн,
брезгливо отталкивая от себя здоровенного
муравья, пытавшегося потереться головой об его колено.
- Какие метаморфозы? - спросил Гена, с негодованием отстраняясь от того же
муравья.
- Ну, к примеру, станут еще больше, чем они есть, или меньше, чем были...
- Да ну! Ты, что, сказок начитался? - отмахнулся регенерат, внимательно
наблюдая, как гигантские насекомые,
испробовав голубой жидкости, оживают на глазах.
- Да, начитался. И в одной из них муравьи, которых и под микроскопом не
было видно, за пятнадцать минут выросли до
размеров упитанной овчарки.
- Ну и фиг с ними! Пусть растут, если у них натура такая. Конечно, они, в
конце концов, до нас доберутся, но, похоже,
пока их интересуют только манолии. И мне кажется, что когда лужа иссякнет, они
захотят поиметь другую.
Регенерат Гена оказался прав. Подкрепившись голубой жидкостью, муравьи
собрались в возбужденную стаю и лавиной
помчались по отсекам и уровням космического корабля. Трахтенн только и успевал
открывать им дверь за дверью, люк за
люком.
Манолии появились, когда до командного пункта, то есть до переходных
отсеков, оставалось минут пять неспешного
муравьиного хода. И появились к своей погибели, потому что схватки между ними и
муравьями раз за разом развивалась по
одному и тому же сценарию:
Трахтенн открывал дверь в отсек.
Скрывавшаяся там манолия хватала разведчика, ворвавшегося первым
И обрисовывала мерцающее свое сердце.
Тотчас в него намертво вцеплялись страшные челюсти муравьев-солдат.
И через мгновение странное животное с Марго превращалось в облачко
переливчатого голубоватого пара,
устремлявшееся на пол обильной голубой росой.
Некоторое время Трахтенн с Геной носились с муравьями-акселератами.
"Классное сафари!" - восторгался один из них.
"Вот это охота! - повторял другой. Однако после шестой по счету победы Гена
посерьезнел глазами и сказал Трахтенну:
- Еще приблизительно три-четыре манолии осталось. Потом в азарте они за нас
примутся, факт, да и аппетит у этих
перепончатокрылых волчий. Так что, давай, пока не поздно, попытаемся проникнуть
на командный пункт. Веди этих гончих
в переходный отсек.
В переходном отсеке манолий-мутов не оказалось и муравьи ушли на верхние
ярусы продолжать охоту. Задраив за ними
люк. Трахтенн посмотрел на часы и мрачно сказал:
- Осталось чуть более двух земных суток...
- Ты умрешь раньше, предатель! - раздался с потолка незнакомый Трахтенну
металлический голос. И тут же из
вентиляционных отверстий, то там, то здесь открывшихся в потолке отсека, выплыли
клубы тяжелого, грязно-зеленого газа.
Газ, убийственный для ксенотов, действовал на человеческий организм как
веселящий. Надышавшись им, Трахтенн и
регенерат Гена, окунулись в атмосферу праздности и эйфории. Мигом забыв о
причине своего появления у рубежей
командного пункта, они уселись у стенки и принялись рассказывать друг другу
анекдоты.
...До столкновения корабля с Землей оставалось ровно пятьдесят земных
часов. На дисплее целеуказателя раз в земные
сутки можно было видеть Гиссарский и Зеравшанский хребты и отчетливую, как бы
нарисованную кисточкой каллиграфа,
Чимтаргинскую концентрическую структуру с Сердцем Дьявола посередине.
5. А если подстраховались? - Нет, надо линять! - Сантехника вызывали?
Бельмондо появился, когда Черный молился на ночь под пальмой. Постояв над
ним в недоумении, Борис попытался найти
себе дело, но придумал лишь прогнать в лес Крутопрухова с доном Карлеоне;
Светлана Анатольевна, правильно оценив его
расположение духа, ушла сама.
Черный, расстроенный не христианским поступком друга, прервал молитву.
Пытаясь усовестить друга, он сказал, что в
лесу ночью темно и холодно и потому изгнанные могут простудиться или выколоть
ветвями глаза.
Борис не стал его слушать и ушел в дом, мрачный, как туча. За ним ушел
мрачный Худосоков.
Чернов остался продолжить молитву. Закончив, устремил просветленный взор на
малиновый закат, придавивший самый
краешек потемневшего океана, и стал медитировать. Через полчаса к нему вышла
Ольга, но он посмотрел на нее такими
святыми глазами, что девушка, горестно поджав губы, побрела в лес искать
Светлану Анатольевну.
Худосоков нашел Бориса за обеденным столом. Сел напротив, помолчал немного,
собираясь с мыслями, затем сказал,
внимательно глядя в глаза:
- Что-то я ничего не понимаю, Борис Иванович... Что происходит? Черный
вернулся из колодца совсем дурной... Ты
какой-то ожесточенный стал... Что случилось?
Бельмондо хотел его послать подальше, но оставаться одному в большом пустом
доме ему не хотелось, к тому же он не
знал, где хранятся сигары. Глазами он показал Ленчику, что отвечать будет, вот
только выдержит паузу, подобающую
заслуженному человеку.
Худосоков понял его и сходил за некрепкими большими сигарами (знал, что
Борис любит именно такие) и бутылочкой
армянского. Раскурив сигару, и выпив рюмочку, Бельмондо, задумался, как
преподнести случившуюся с ним историю... И, в
конце концов, решил рассказать все, как было:
- Ну, в общем, попал я через этот колодец в канцелярию, - начал он,
попыхивая сигарой, - и там мне сказали, что если я
совершу ряд подвигов, то у нас появятся шансы выжить... И еще мне сказали, что и
Черный с Баламутом тоже должны там
что-то сделать, и если все сделают правильно, то все будет тип-топ - Вселенная
будет спасена. И начал я мотаться по
временам и народам, и сделал все, как надо и мне сказали: "Молодец, Борис, ты
все выполнил. А теперь иди, отдохни у
Худосокова под боком перед последним своим подвигом".
- Ты хочешь сказать, что он поставил тебе и твоим друзьям условия, и ты
свои выполнил?
- Да. И Черный, похоже, тоже.
- Если не секрет, расскажи о своих подвигах...
Бельмондо рассказал.
- Замечательно! - восхитился Худосоков, лишь только Борис закончил. - На
первый взгляд тупо и глупо, а удар за ударом
все человеческое из тебя выскребли... И как ловко все построили: сначала
настоящий подвиг, потом подвиг преодоления
гордыни, потом житейский... А кончилось все откровенным зверством...
- Завязывай, прибью, - спокойно выцедил Бельмондо.
- А на "трешку" ты, конечно, не вышел...
- Нет. А как? С самого начала одна женщина меня опекала. Куда идти, что
делать говорила... И еще красивая, почти все
мысли на себя отвлекала. А что, Черный совсем плохой?
- Да... Кто-то ему мозги на бок скосил... Как и тебе. Короче, ничего ни ты,
ни Черный, сделать не смогли... Порожняк,
короче, сгоняли...
- Ты это брось! Не надо ля-ля! Я этим из канцелярии верю! - убежденно
воскликнул Бельмондо. - Они дали нам
последний шанс все на свете спасти. Понимаешь, мне с друзьями дали! И если мы
таким же фуфлом, как и все окажемся, то
они вправе будут крест на всем поставить. И что бы ты ни говорил, что бы ни
говорил человечишка, который во мне все еще
сидит, я все сделаю, как они скажут, понимаешь, все!
- А если они, эти люди с неба, дурака с тобой валяют? - спросил Худосоков,
изрядно удивленный фанатизмом Бельмондо.
- Да брось ты! Дурака валяют! Сейчас сомневаться нельзя, сейчас надо
действовать, задавив в себе неуверенность,
сомнения, человеческую слабость. Во всяком случае, я буду действовать именно
так, и Черный будет, и Баламут будет, я
уверен!
- Черный? Да он с утра до ночи молится, а плюнешь на него - спасибо
говорит!
- Простой ты, Ленчик! Посмотри на него внимательнее. Да в нем решимости
спасти людей больше, чем во всех остальных
людях. Он специально всю гордыню в себе уничтожил, чтобы самому себе не мешать и
себя не жалеть. Он стал таким, чтобы
спасти мир добром.
- А ты такой, чтобы спасти его силой и храбростью? Да?
Не ответив, Бельмондо прикурил вторую сигару и скрылся в ее дыму.
Худосоков задумался. Мозг его, никогда, никому и ничему не веривший, не
принимал всерьез услышанных слов.
"Патетика, высокие слова, гимны и марши всегда придумывались, чтобы заставить
простаков таскать каштаны из огня, -
размышлял он, стараясь не встретиться глазами с Борисом. - Что-то тут не так.
"Трешка" молчит, Трахтенн летит... Трахтенн
летит... А что если... Как эти с дальней планеты узнали об опасности, таящейся в
земных глубинах? Через Нулевую линию?
Да, через нее... А вот если бы ты, Леонид Худосоков, ведал этой экспедицией по
уничтожению Земли, то ведь ты бы
подстраховался, ох подстраховался... Корабль набитый сверхмощной взрывчаткой -
это хорошо, очень хорошо... Но мало ли
что может случиться в пути - железка - она и есть железка... Значит, надо
подстраховаться. А как подстраховаться? Людей
послать! Вон они как через колодец шастают туда-сюда. Копы эти... А может, они с
той планеты агенты? А может быть, этот
Бельмондо вовсе и не Бельмондо? И они действуют, выполняют какой-то параллельный
план по уничтожению Земли? Нет,
никому нельзя доверять..."
Коньяк у Бельмондо кончился (он решил напиться), и Худосоков пошел за
второй бутылкой. И по пути туда и обратно
решил, что ему непременно надо попытаться прорваться в колодец. "Надо этого
простака попросить помочь... - думал он. -
Может, обломиться? Меня в колодец, судя по всему, грехи не пускают. Но ведь они
надо мной издевались и, вероятно, какаято
часть моих грехов прощена... Надо попытаться снова. Чем черт не шутит..."
После того, как Борис, налив рюмочку, не торопясь, выпил и принялся за
третью сигару, Худосоков взял быка за рога:
- Слушай, Борис Иванович! Я завтра хочу слинять через колодец. Не поможешь?
Вместе с Карлеоне и Крутопуховым?
- Ты что, хочешь, чтобы мы тебя в него запихнули? - расхохотался Борис. - А
ты не боишься далеко, далеко в океан
улететь? К акулам? Они уже, наверное, проголодались.
- К ним я уже привычный. Поможешь а? Хоть я вам и насолил выше крыши, но
дело-то общее. Может, что-нибудь и
выгорит?
- Ну ладно. Давай начнем со сранья. Если, конечно, меня до утра не призовут
на великие дела.
- Здесь в шесть светает...
- Ну, значит, ровно в шесть. А за любезность мою ты найди ту полинезийку,
ну помнишь, мы на яхте с ней любовались, и
пришли ее мне. И накажи, чтобы ровно в пять сорок разбудила.
- Через десять минут она будет в твоей спальне, - подобострастно заверил
Худосоков и, пятясь, удалился.
Ровно в шесть утра Бельмондо - умытый, причесанный - подошел к колодцу.
Худосоков со своими негодяями был уже
там. Поздоровавшись с Борисом, Ленчик сказал:
- Я полезу в него головой вперед, а вы все вместе запихивайте меня,
запихивайте, если даже я буду орать от боли и
негодования. А теперь немного разомнитесь, а то сонные, как мухи, - и кинул
Борису принесенный с собой новенький
волейбольный мяч.
...Первый раз Худосоков влез почти по ягодицы. И тут же, разметав
помощников по стронам, улетел в море, благо попал
на глубокое место. Второй раз его засунули по щиколотки, и он застрял намертво -
ни туда, как говориться, ни сюда, только
ступни торчали (одна протезная).
Бельмондо не на шутку огорчился. Постояв в раздумье, заставил крупного
Крутопрухова встать на торчащие кверху
подошвы бедного Ленчика и повис на нем вместе с Карлеоне.
Худосоков пропихнулся лишь на пару сантиметров. Бельмондо, уже пыхтя от
злости, послал за Светланой Анатольевной,
полинезийкой и Ольгой; с их помощью давление на подошвы Ленчика возросло
примерно до трехсот пятидесяти
килограммов. Тем не менее, и эта попытка вытолкнуть беглеца из ада оказалась
безуспешной.
К полудню появился Чернов. Подойдя к колодцу и увидев торчащие из колодца
пятки Худосокова, он растерялся. Этим
воспользовался задвинутый в подкорку прежний Черный:
- Сантехника, однако, надо вызывать... - выдал он, почесывая затылок.
Борис просветлел ("Жив, курилка!"). Светлана Анатольевна криво улыбнулась.
Худосоков протяжно пукнул. А Чернов
пришел в себя, смущенно взглянул на порозовевшую бывшую тещу и, покраснев сам,
выговорил Борису:
- Ты просто не понимаешь, что произошло! Мы ведь теперь заперты! Понимаешь,
за-пер-ты! И теперь не сможем отсюда
выбраться, выбраться, чтобы выполнить нашу миссию!
Бельмондо, поняв, как подкузьмил им Худосоков, прикусил губу и растерянно
опустился на холодный еще с ночи песок. И
тут же вскочил, уже совершенно озверевший, схватился за целую ногу Ленчика
обеими руками и попытался вырывать его из
колодца. Но безрезультатно - тело застрявшего ходило вверх-вниз сантиметров на
пять-шесть, но не более того.
Измотавшись, Борис уселся на песок. Черный, сам донельзя смятенный,
попытался его успокоить. Он сказал, впрочем, не
вполне уверенно, что случившееся наверняка было предусмотрено небесами. И
поэтому надо помолиться, и на них
непременно снизойдет Божья благодать и озарение.
И сел молится. Молился он долго и неистово. Так неистово, что на
восемнадцатой минуте молитвы у него в голове возник
глас: "Пощекочи ему пятку". Но он счел этот глас дьявольским и продолжил просить
Его подсказать, как все-таки
прочистить колодец. На сорок четвертой минуте мысль повторилась, и Черный вконец
растерялся. Встав на ноги, он стряхнул
с колен и лба налипшие песок и пахнущие йодом водоросли и растерянно сказал
Бельмондо, смотревшему с надеждой:
- Пятку... Пятку, говорит, пощекотать надо.
Бельмондо раздраженно повертел пальцем у виска и, не желая ни на кого
смотреть, отвернулся к океану. И увидел над
ним орла. "Откуда здесь орлы?" - подумал он удивленно.
Орел, величаво размахивая крыльями, приближался к острову на небольшой
высоте. Когда он пролетал над колодцем, все
увидели, что птица потеряла перо.
Вращаясь, оно понеслось вниз.
И воткнулось в коралловый песок рядом с колодцем.
Бельмондо бросился к нему коршуном. Схватив, сел на песок лицом к колодцу и
принялся щекотать Худосокову подошву.
Ноги Ленчика заходили ходуном, но Борис - обнадеженный, вот-вот
расхохочется - не прекращал глумления. И достиг
желаемого - спустя минуту из колодца раздался оглушительный рев и последние
дюймы Худосокова исчезли в сиреневом
тумане.
У Черного это происшествие вызвало сильнейшее потрясение. Он, плача и дрожа
от напряжения чувств, убежал в лес. "Я
усомнился, я не поверил, когда Отец посоветовал мне пощекотать Худосокова! -
думал он, упав наземь в самой чаще. - Но
Отец простил меня, повторив совет! Значит, еще не все потеряно! Значит, он все
еще верит мне!"
6. Истина на дне. - "Скалы вниз нас зовут, но пока еще мы живы".
Баламут был съеден манолиями, но тернистый путь его души продолжался. Вы,
наверное, догадались, куда она
перенеслась и в кого переселилась. Совершенно верно, не в Согдиану или в Эдем,
перенеслась и не в блестательного
Александра Македонского или первородного Адама переселилась, как в минувшем
году, а, оставшись на корабле,
переселилась в муравья-разведчика, испустившего дух от голода и перенапряжения
сил. И не сразу переселилась (душам не
дано пройти сквозь сталь переборок и герметичные двери), а только лишь после
того, как регенерат Гена и Трахтенн
выпустили муравьев из заточения.
Очувствовавшись от смертного забытья, Бармалей (так позже муравей
поименовал себя, взяв две первые буквы от своей
прежней человеческой фамилии и две последние - от названия представителя своего
нынешнего племени), прочувствовал
свое новое тело и чуть не умер с тоски: как и все муравьи-солдаты и муравьиразведчики
он был... женщиной, то есть самкой,
и даже не просто самкой, а самкой с отмершими половыми органами"Земные муравьисолдаты
и рабочие также рождаются
"девочками", но затем за ненадобностью теряют свои половые органы."...
Поплакав, Бармалей поискал мужество в своем сердце, конечно же, нашел, ведь
был когда-то несгибаемым Баламутом, и
тут же побежал искать Гену и Трахтенна. Это не отняло у него много времени.
Гораздо больше он потратил его на попытки
привлечь к себе их внимание, но они никак не хотели признать его за своего
бывшего товарища по несчастью.
И Бармалей оказался один в чуждом стаде. Это был духовно неприятно, потому
что у муравьев так: если ты муравейразведчик,
то ты муравей-разведчик и больше ничего. Как говорится - шаг в
сторону и твоими внутренностями уже кормятся
более дисциплинированные сородичи.
Надо сказать, что в прежней жизни Баламут не интересовался
перепончатокрылыми насекомыми, к коим относятся
земные муравьи, и поэтому поначалу ему пришлось трудно. Но в азарте охоты за
манолиями он освоился с новой своей
ипостасью и скоро забыл обо всем, в числе и о том, что ему стоило бы держаться
поближе к Трахтенну и Гене. Бармалей
жестоко поплатился за это, оказавшись отрезанным от них стальными переборками,
отделявшими переходный отсек от
грузового.
Когда с манолиями было покончено, муравьиное племя заволновалось. Бармалею
быстро внушили, что его основная
задача - это бегать по кораблю в поисках пищи для сородичей. Он поскакал к
отсеку, из которого ушел в свой последний путь
в качестве Николая Баламутова. Там нашлась кое-какая еда - оливковое масло в
банке из-под шпрот, сосисочные огрызки и
тому подобное. По зову инстинкта муравьиные ноги тут же понесли его назад, к
сородичам, дабы он сообщил им о найденной
еде, но Бармалей, хоть и с некоторым трудом, унял свои "прямолинейные"
конечности. Основательно подкрепившись, решил
попытаться проникнуть в переходный отсек.
"Как это сделать, как это сделать? - думал он, бегая по отсеку взад-вперед.
- Через вентиляционные трубы? Или
коммуникационные шахты? Вряд ли... Сколько бегал по кораблю, - и муравьем, и
человеком, - ничего подобного нигде не
видел. Да и большинство отсеков нижнего уровня носовой части корабля закрыты и
поэтому мне не удастся обследовать всю
площадь переборки между грузовыми и переходными отсеками... Но делать нечего,
надо искать. Может, я чего не заметил".
И Бармалей обошел открытые отсеки один за другим. Но не заметил в их полах
(переходный уровень был уровнем ниже)
ни отверстий, ни кабелей или трубопроводов, проходящих вниз.
И некогда Баламут скис. Поняв, что попасть вниз не сможет, он вернулся к
люку, ведущему в переходный отсек, и улегся
на него перевести дух и собраться с мыслями. В голове немедленно возобладали
самые невеселые из них.
"Все кончено, пора умирать, - пришел он, в конце концов, к неутешительному
выводу. - Вниз, на командный пункт, я не
попаду. А если и попаду, что это изменит? Бытовой генератор исчез, а это значит,
что даже захвати мы корабль, то
изготовить спирт для тормозной системы все равно будет не на чем. А если
генератор все же вернулся к регенерату Гене,
который без сомнения воображает сейчас себя Николаем Баламутовым, то у них нет
пустой бутылки. Нечего будет
регенерировать. Может, сходить за ней на всякий случай? Чем черт не шутит, может
быть, понадобится? Откроется сейчас
люк, появится Гена и осуждающе скажет: "Разлегся тут, фон-барон. А где бутылка?"
Пойду, не валятся же здесь до
посинения. Тем более, судя по всему, мои перепончатокрылые соплеменники умотали
на верхние уровни, и мне не придется
изображать из себя кретина-разведчика".
Бармалей пошел за бутылкой. Конечно же, на ее донышке было немного
разбавленной конденсатом водки, и бывший
Баламут не удержался: вылил ее на пол и выпил всю. И опьянел так, как сам
Баламут не пьянел - сказалась, наверное,
нетолерантность муравьиного организма к спиртному, вернее, не к спиртному
вообще, а к этиловому спирту в частности.
Отдохнув немного, лежа на спине, нога на ногу, как в одном муравьином
мультфильме, он решил идти на поиски
приключений, а короче - набить лицо первому попавшемуся деловитому соплеменнику,
а если повезет, то и нескольким.
И Бармалей ухватил бутылку челюстями и, шатаясь из стороны в сторону, пошел
искать сородичей. По дороге стало
совсем хорошо, и он, забыв куда идет, устроился у стенки и приятно шумевшей
головой начал выстукивать на бутылке песню
студенческих лет Баламута:
Тундра то-о-же Кавказ,
Только чуть похолоднее
Светит солнышко у нас
Только чуточку слабее,
А еще не Хибинах нам нельзя-аа загорать,
Эх, апатиты, Хибины ваша мать!
Заключительный куплет он отстучал лишь до третьей строчки:
А вернувшись домой,
Чтоб не все забыто было,
Мы прихватим с собой
По кусочку апатита...
И потому не отстучал до конца, что ему пришло кое-что в его небольшую
муравьиную голову. Моментально отрезвев, он
схватил бутылку и побежал к люку, ведущему в переходный отсек. Прибежав,
отдышался и застучал стеклотарой по
стальному полу, застучал, выбивая ритм песни, которую наверняка знал регенерат
Гена, обладавший памятью Баламута.
"Если он жив, - думал Бармалей, настукивая "Развумчорр очень крут,
неприступные обрывы", - то он услышит, подумает,
что это Баламут и скажет Трахтенну открыть люк".
Бармалей стучал долго. Он стучал то тихо, то громко, то в одном отсеке, то
в другом. По истечении нескольких часов его
затошнило от слабости и от песни, ставшей ненавистной, но он, собрав в один
кулак всю свою муравьиную волю, стучал и
стучал...
7. Давай потанцуем? - Плюс две муравьиных головы. - А там парочка - гусь и
гагарочка...
Газ в отсек поступал периодически, и регенерат Гена с Трахтенном не
успевали приходить в себя. Рассказав все анекдоты
и веселые истории, они принялись играть в чехарду, то есть с разбега прыгать
друг через друга. Напрыгавшись и
насмеявшись до изнеможения, товарищи по несчастью упали на пол и задумались, как
веселиться дальше.
- А давай потанцуем? - предложил вон Сер, прислушиваясь к ритмичному стуку,
доносящемуся сверху, из грузовых
отсеков.
- Давай, - улыбнувшись до ушей, согласился регенерат Гена. - А что будем
танцевать?
- Шейк! Под эту музыку (Трахтенн кивнул на потолок) только шейк можно
танцевать.
И они начали танцевать, сначала серьезно, а потом все более и более
придуриваясь. Танец и всяческая прочая акробатика
отняли у них много сил и минут через сорок они вновь упали на пол. Стук сверху
продолжал раздаваться, и регенерат Гена
неожиданно для себя завопил:
...А на плато апатит - его надо добывать,
Эх, апатиты, Хибины ваша мать!
Вон Сер Вилу песня понравилась, и он быстро выучил слова. Спев ее раз
пятнадцать, они запели другие ("Никто не
узнает, где могилка моя...", "На смоленской дороге кресты, кресты, кресты...",
"На братских могилах не ставят крестов).
Примерно через час Гена охрип, и Трахтенну пришлось петь в один голос.
Через некоторое время ему разонравилось
драть горло в одиночестве, и он пристал к товарищу, упрашивая его спеть дуэтом
еще. Сверху продолжали раздаваться
ритмичные стуки, и Гена, шутя, отмахнулся.
- Ты вон того музыканта приведи, который, там, наверху который час стучит!
- А что? Хоть с муравьями в регби поиграю! - пожал плечами Трахтенн и
побежал открывать люк.
Помощь пришла вовремя - муравьи, не найдя съестного на верхних уровнях
корабля, спустились вниз. Бармалея уже
окружили несколько разъяренных разведчиков, и ему бы не поздоровилось, если бы
позади него совершенно неожиданно не
открылась люковая крышка. Обернувшись и увидев развеселого Трахтенна, он, что
было сил, бросился прямо на него,
столкнул вниз (благо покрупнее сенбернара был), и упал следом. Крышка люка с
грохотом опустилась, отдавив головы двум
муравьям, увлекшимся преследованием.
Все это - падение вон Сера, проникновение в переходный отсек одного целого
муравья и двух существенно укороченных -
привело регенерата Гену в неописуемый восторг. Его смех оказался столь
заразительным, что ушибленный падением
инопланетянин не мог к нему не присоединиться (тем более, что в отсек поступила
новая порция веселящего газа). Хорошо,
что крышка люка захлопнулась, и преследователи не смогли ее приоткрыть, а иначе
всем трем пришлось бы плохо...
Грязно-зеленый газ, рассчитанный для вывода из строя высокоразвитых
гуманоидов, ничуть не влиял на муравьиный
организм. Поняв, что и Трахтенн и регенерат Гена отравлены и поэтому относятся к
происходящему весьма неадекватно,
Бармалей отверг их приглашение поиграть в казаков-разбойников, и занялся
изучением переходного отсека.
Скоро им была найден люк, ведущий в командный пункт. Естественно, он был
закрыт. Устроившись на нем, муравей
задумался...
Мыслительный процесс не отнял у него много времени. Через пару минут
Бармалей вернулся в отсек, в котором
продолжали веселиться Трахтенн с Геной, уже совершенно истощившиеся, подобрал
одну из муравьиных голов, ногой
тщательно размешал в ней мозги и написал ими, розовыми, на стене: "Я - Баламут!"
Прочитав эту надпись, Трахтенн
заржал, как лошадь и, отняв у Бармалея импровизированную "чернильницу", накатал
рядом "А я - Трахтенн!"
Если бы перепончатокрылые могли плеваться, то Трахтенну пришлось бы просить
у регенерата Гены носовой платок,
которого у того не было (вы, наверное, помните, что у них обоих с момента
превращения в людей весь гардероб состоял из
одних лишь пончо, скроенных из скатертей).
И прекрасно, что Бармалей не плюнул в это истощившееся от жажды и веселья
лицо. Ничего хорошего из этого демарша,
конечно же, не получилось бы - скорее всего Бармалею просто-напросто оторвали бы
ноги вместе с головой, а из туловища
сделали бы пуфик или мяч для игры в регби. А что может придумать пуфик или мяч
для игры в регби?
А целостный муравей Бармалей придумал. Намешав "чернил" во второй голове
(первую чернильницу реквизировал
регенерат Гена, который, судя по первым написанным им на стене буквам "Я -
регене", решил повторить шутку Трахтенна),
он стремительно вывел: "Давайте играть в люки! Кто больше всего их откроет - тот
и выиграл!" Написав это, тотчас
бросился якобы открывать люк в грузовой отсек. Сделал это Бармалей не просто так
- он боялся, что свихнувшийся Трахтенн
с дуру займется этим привычным люком и напустит в переходный отсек муравьев.
Регенерату и вон Серу предложение понравилось. И всего через пятнадцать
минут первый плакал, а второй веселился.
Регенерат плакал по той простой причине, что в попытке открыть хотя бы одну
дверь, он сорвал несколько ногтей и расшиб
лоб. А Трахтенн веселился по праву - он открыл почти все двери в соседние отсеки
переходного уровня. В последнюю
очередь ему поддался люк, ведущий на командный пункт, вернее, в располагавшиеся
над ним апартаменты капитана
корабля.
Очутившись с муравьем в прихожей, ставшей совсем родной за долгие греги
полета, инопланетянин разом пришел в себя
и, зажав нос пальцами, вернулся наверх за Геной. После того, как люк был надежно
задраен, пришедший в себя регенерат
знаками дал понять муравью, что догадывается, что в нем сидит душа Баламута.
Затем они немного помолчали, поминая
тело покойного, и направились на командный пункт.
Первым, проскочив под ногами инопланетянина, ворвался в него Бармалей,
последним - регенерат Гена. И все трое
застыли в изумлении - на командирском кресле, полуобернувшись к ним, сидел...
Горохов. На лице у него была написана
глубокая озабоченность. Рядом с ним сидела Клеопатра - всю любовь и
благоговение.
8. Муравей в бегах. - Так сломать удовольствие могут только женщины...
Кроме Горохова и Клепы на командном пункте находился еще и бытовой
генератор. Бармалей бросился к нему, потерся о
его бока головой, затем знаками показал Гене, что не прочь бы в нем
регенерироваться. Гена пожал плечами и, брезгливо
взяв, сунул муравья внутрь. Но сколько бы он не давил на синюю кнопку, бытовой
генератор не включался.
- Она теперь только меня слушается, - довольно улыбнулась Клепа. - А я
слушаюсь только Мстислава Анатольевича...
- Я так понимаю - кто контролирует бытовой генератор, тот контролирует
массы? - спросил регенерат Гена, сообразив, кто
командует парадом в командном пункте.
- Вы догадливы... - произнес Горохов, просматривая на компьютере длинные
ряды цифр. - Хотя мне кажется, что этот
агрегат отнюдь не рядовой невидимого фронта.
- Может быть, вы оторветесь от вашей работы, несомненно, важной и объясните
нам, что здесь происходит? - спросил вон
Сер Вила, который вдруг припомнил, что его никто не снимал с должности капитана
корабля. Спрашивал он, конечно, у
Горохова, а глаза его смотрели на ладную фигурку девушки (синенькая трикотажная
майка, коротенькие до колен
обтягивающие штанишки, все обтягивающее, все нежное, все аппетитное).
- Я занят. У нас осталось всего два дня. Клепа вам все объяснит, - сказал
Горохов, не отрывая глаз от дисплея.
- Пойдемте на кухню, я вас чаем напою и все расскажу, - мягко улыбаясь,
предложила девушка.
- А чай откуда? - спросил Трахтенн.
- Из киски.
- Из бетономешалки, что ли? Так она же только регенерирует... - удивился
регенерат. - По крайней мере, до фиги с маслом
только регенерировала?
- А это как попросишь, - загадочно улыбаясь, стрельнула глазами Клепа Она,
в первый раз увидев вон Сера, наметанным
женским взглядом определила, что этот симпатичный и чем-то необычный мужчина
(черноволосый, синеглазый) станет ее
обожателем.
Трахтенн задумался над ее ответом.
На обеденном столе было все - и печенье, и варенье (малиновое в высокой
баночке), и медок, и даже баранки с маком.
Увидев это, регенерат спросил:
- А...
- И а... есть, - усмехнулась Клепа и вынула из портативного холодильника
бутылочку смородинового ликера (вон Сер
удивился - на его корабле не было холодильников, так как мариинские продукты
никогда не портились по той простой
причине, что доводились до готовности исключительно различными способами порчи).
Муравью стула не досталось, и он обиделся. Заметив это, Гена принес из
соседней комнаты плюшевое кресло и усадил на
него Бармалея. На немой вопрос Клеопатры он ответил:
- А это не муравей, это Николай Сергеевич Баламутов... Понимаете, его тело
манолия съела, и душе ничего не оставалось
делать, как в пробегавшего мимо муравья вселиться. Так что прошу любить и
жаловать.
- А вы тогда кто? - удивилась девушка.
- Я регенерат... Из Колиных ногтей и перхоти родился... - чуточку
покраснев, ответил Гена. - При помощи бытового
генератора...
- Но вы совсем ничего мужчина, - ободрила его девушка. - Очень даже ничего.
Я как-нибудь вам подарю большой флакон
"head and shoulders". Он прекрасно помогает от перхоти.
Трахтенн с Геной, приняв сердцем эти радушно сказанные слова, расслабились.
Налив чаю гостям, Клеопатра рассказала,
как они с Гороховым очутились на капитанском мостике космического корабля:
- Как Коленька мне сказал, так я и сделала: в колодце оказавшись, ударила
кулаком по стенке и Мстислава Анатольевича
к себе потребовала. И представляете, он тут же рядышком со мной, лицо к лицу и
очутился. А в колодце тесно... - Клепа
мечтательно улыбнулась и стрельнула глазами в Трахтенна, пытаясь определить его
реакцию на последнюю свою фразу,
намеренно сказанную двусмысленно. - Мы поцеловались, скромненько так, как
первоклассники. Но колодцу это все равно не
понравилось, и он нас закинул на планету с зеленой атмосферой, синими грибами и
прозрачной травой... Там симпатичный
дядечка нас ругал, что неправильную жизнь мы ведем, совсем не то хотим и совсем
не то делаем. Потом объявил нас мужем
и женой, приказал до смерти вместе жить и быть друг другу верными и
послушными...
- И все? - удивился Гена. - Поженил и все? А как вы на командный пункт
попали?
- А потом дядечка этот Мостику рассказал, что нам надо на корабле сделать,
чтобы в мире все, как надо было. И прямо на
командный пункт отправил...
- Давно ли это было, и как вас здесь встретили? - спросил вон Сер Вила,
пытаясь догадаться, что случилось с Мыслителем
- Да нет, мы как раз перед вашим приходом появились. Ваш бортовой компьютер
права начал качать, но Мстислав
Анатольевич быстро ему мозги вправил, то есть интерфейсный интеллект отключил.
- Интерфейсный интеллект у Мыслителя отключить невозможно! - взвился
Трахтенн. - Это исключено, это конструктивно
невозможно!
- Мстислав Анатольевич - настоящий русский ученый... - улыбнулась Клепа. -
Он сразу догадался, куда надо скрепку
вставить, чтобы этот ваш заграничный умник заткнулся и начал делать то, что
нужно.
- Ну и что вы должны на корабле сделать? - поинтересовался регенерат Гена,
внимательно вглядываясь в Бармалея,
проявлявшего все признаки беспокойства.
- Затормозить его... - ответила Клепа, вынимая зазвонивший мобильник.
Звонил Горохов. Он просил Баламута срочно прийти к нему на командный пункт.
После того, как Клепа озвучила его
просьбу, со своих мест стронулись и муравей, и Гена.
- Нет, нет, Мстислав Анатольевич просил прийти только его, - указывая на
Гену, сказала Клепа муравью. - А впрочем,
идите... Вы ничему и никому там не помешаете.
Как только Гена с муравьем вышли, Клепа начала строить глазки Трахтенну, а
когда тот, не удержавшись, потянул к ней
руки, захлопнула на них наручники.
- Смотри ты, получилось! - удивилась она. - А я ведь всего два часа
тренировалась!
- Ты же сказала, что недавно находишься на корабле? - забыл обо всем
Трахтенн.
- Да, сказала, - ответила Клепа, сама простота. - Так было нужно. - Мы уже
почти два дня как тут. А ты что на меня не
бросаешься?
- Так ты для этого наручники на меня надела? Чтобы я тебя в них
изнасиловал?
- Интересная мысль! - промолвила Клепа, с интересом посмотрев на
инопланетянина. - Но вообще-то, если бы ты на меня
бросился, я должна была тебя вот этим ножом зарезать. - И показала острый
кухонный нож для разделки мяса.
- Что-то я ничего не понимаю... - помотал головой Трахтенн, отводя глаза от
ножа, а потом и от зрелого бюста девушки. -
Вроде у нас одни цели...
- Одни, да не одни... Такое важное дело, как наше, должно делаться
сплоченной командой. А вы ненадежные, потому как
вас сам черт не разберет: один - то ли враг, то ли друг, второй - то ли
дегенерат, то ли регенерат, а третий - и вовсе муравей.
Извини, сейчас я должна отвести тебя в твою комнату и там запереть. Попозже,
когда Костик заснет, я к тебе приду.
- Вот как? Ты ему не верна?
- Верна, конечно, но у него есть один маленький недостаток, который никакой
верностью не скрасишь.
Руки Трахтенна импульсивно метнулась к паху и Клепа звонко рассмеялась:
- Вот-вот! Этот самый недостаток у него и маленький!
Вон Сер покраснел, это движение души инопланетянина девушке понравилось, и
она сказала теплым голосом:
- Иди, милый и не делай глупостей. Нам спешить надо с тормозной системой.
Что-то она не ремонтируется: не тормозит
совсем и не растормаживает... - и удалилась, прикрепив руки инопланетянина к
изголовью широкой мариинской кровати.
Регенерат Гена также был обманут, пленен и, в конечном счете, прикован к
трубе наручниками в санузле бытового отсека.
Горохову в этом предприятии досталось: глаз его заплыл от прямого удара и к
вечеру обещал оконтуриться смачным
синяком.
- Скоро я тебе муравья приведу, вот только поймаю, - сказал он, прикрывая
досадное для любого мужчины повреждение.
И ушел на призывный крик Клеопатры, обнаружившей, наконец, муравья под пультом
управления линейными
ревербраторами.
...Бармалея они ловили около четверти часа. Поняв, что его не поймать - он
мог без труда передвигаться по стенам и
потолку командного пункта, задрапированным шумопоглощающими тканями, Горохов с
Клепатрой оставили муравья в
покое и занялись делами.
Двери санузла и комнаты Трахтенна Горохов оставил открытыми, и пленники
могли переговариваться.
- Ты что-нибудь понял? - прокричал Гена товарищу по несчастью. - На кого
они работают?
- Откуда мне знать... - ответил Трахтенн.
- Этот дядечка, который их поженил, мне напоминает дядечку из небесной
канцелярии... - стал думать вслух регенерат. -
Ну, того, который Баламута на абордаж твоего корабля посылал...
- Мне думается, что Горохов с Клепой могут представлять совсем другие
силы... Не те, которые Баламута сюда
командировали. Может, за ними стоит Он?
- Простые вы, как валенки сибирские. Надо же такое придумать... - услышали
они голос Клеопатры, которой, видимо,
надоело подслушивать за дверью. - Давай, Гена, угомоняйся-ка по-хорошему, а то
отведу куда-нибудь подальше и
останешься без развлечения.
Гена замолчал, соображая, какое это развлечение девушка имеет в виду. Клепа
же, плотно прикрыв дверь санузла,
прошла к Трахтенну.
Инопланетянин поначалу кокетничал, но когда Клепа скинула с себя майку,
забыл обо всем. Скоро кровать заходила
ходуном, и Гена, не удержавшись, начал дразниться, изображая любовные стоны, но
его не услышали.
- Ты что, мальчиком был? - удивленно спросила Клепа, едва отдышавшись.
- В некотором роде - да, - ответил Трахтенн. - После превращения в
человека, я этим делом занимаюсь первый раз...
- Один мой мальчик в первый раз сделал это пятнадцать с половиной раз...
- Подряд?
- Ну не подряд, а с пятнадцатиминутными перерывами на поцелуи.
- Так ведь пятнадцати минут еще не прошло, только четырнадцать - сказал
Трахтенн и сделал попытку поцеловать
девушку в пупок. Но та игриво отстранилась раз, другой, третий и Вон Сер,
свобода которого была ограничена наручниками,
прикрепленными к изголовью кровати, разъярился, как опутанный лев...
После пятого раза вон Сер признался неутомимой девушке, что более не в
силах соревноваться с "одним ее мальчиком".
Перед уходом Клепа, растроганная влюбленными глазами инопланетянина, сказала
нечто такое, что обескуражило и
Трахтенна, и подслушивавшего Гену. Она, непонятно улыбаясь, поведала, что
Горохов пытается сделать так, чтобы при
ударе корабля об землю произошло разрушение одного лишь Кырк-Шайтана. Это очень
трудно сделать, но Мстислав
Анатольевич уже, кажется, знает, в каком направлении надо двигаться.
9. Кому это надо? - Любить по-мариински. - Наручники, плетка и случайно нажатая
кнопка.
"Камикадзе! Мы попали в руки камикадзе" - пронзила мозг Трахтенна
беспощадная мысль (он забыл, в качестве кого он
сам был принят на борт космической торпеды).
"Кретин! Мы попали в лапы сумасшедшего кретина!" - вздрогнул Гена.
- Ты что-нибудь понял? - наконец, взяв себя в руки, прокричал он.
- Несколько часов назад ты задавал мне этот вопрос... - ответил
инопланетянин. И начал рассуждать вслух: - Значит,
корабль врезается в Центр Худосокова, уничтожает его, но ПВВВ не взрывается...
Такое "приземление" вполне возможно.
Второй вариант называется. Нажать пару кнопок, нет, три, и на месте Центра
Худосокова появится свежий кратер диаметром
в пятьсот метров. А что находится в Центре? В Центре находится... "трешка"! А
кому это надо уничтожить и "трешку", и
твою космическую торпеду?
- Координатору?! - воскликнул регенерат.
- Получается так. Гроссмейстерский ход, надо сказать. Простенько и со
вкусом.
- Но ведь вместе с "трешкой" будет уничтожен Синапс? И Координатор
останется с одной своей плоскостью, как с
корытом?
- Синапс невозможно уничтожить. Его можно только контролировать. - ответил
Трахтенн едва слышно.
- Но в принципе можно выдвинуть и другую версию: мы пришли к цели раньше
расчетного времени - ведь еще полтора
дня остается, и Координатор решил добавить нам препятствий в виде этих
сумасшедших, Горохова и Клепы.
- Слушай, Ген, хватит версий, а? Нам надо выбираться отсюда и как можно
быстрее увести корабль на околоземную
орбиту. Полтора дня осталось! Ты что, не понимаешь!?
- С Земли, наверное, корабль давно заметили... - продолжил умозрить Гена. -
Паника, кругом, мародерство, баб насилуют
(последнее слово он сказал с теплой завистью во взоре)...
- Нет там никакой паники, - усмехнулся Трахтенн. - Корабля, идущего по
Струне, фактически не существует. По Струне в
виде модулированной волны идет информация.
- Так ты тоже информация? И взрывчатка тоже?
- Да. И я, и ты, и взрывчатка, все, что ты видишь - это модулированная
информацией электромагнитная волна.
- Дела... - покачал головой Гена. - Если эта информация долбанется об КыркШайтан,
Искандеркуль выплеснется и волна
пойдет до самого Аральского моря... Миллион человек смоет... Так что же мы всетаки
делать будем? Освободиться я никак
не могу - руки в наручниках, голова - прямо над этим вашим дурацким унитазом.
- Это не унитаз, - улыбнулся Трахтенн. - У жителей Марии дефекация проходит
несколько по другому принципу.
- А что это тогда?
- Это релаксатор. Сунь в него голову, потом нажми на голубенькую кнопку и
получишь, все, что может только пожелать
любой мужчина в расцвете сил.
- Шутишь! Я нажму, а сверху вода польется.
- У нас серной кислотой это самое смывают, учти.
- Ладно, шутник. Когда к тебе придет Клепа, уговори ее не падать на Землю.
Скажи, что молодая еще, вся жизнь впереди,
сколько удовольствий еще не получено...
- Этот строгий хрен из канцелярии им вечное блаженство обещал. Вечная
молодость, вечный кайф, вечная музыка и
прочее. А Клеопатра - девушка простая и подумала, что там, на небесах ее вечный
оргазм ожидает... Так что ее ничем не
купишь.
- А ты попробуй! Объясни ей, что ничего вечного не бывает, особенно кайфа.
Скажи ей, что если два месяца ее по попке
гладить, то кайфа не будет, будет мозоль.
- Она простая, я ж говорил, она не поймет. Тем более их, по-моему,
запрограммировали на очень высоком уровне.
- Ну ты все равно попробуй! Ну, попроси, чтобы руки тебе освободила...
- Я просил. "Убежать хочешь?" - сказала. И наручники ей нравятся,
пообещала, что в следующий раз плетку с железками
захватит.
- Повезло тебе, - начал мстить за серную кислоту Гена. - Это сейчас модно.
Во всех газетах объявления: "Строгая госпожа
ищет покорного раба". Мне мужик один поднаторевший говорил, что ощущения
незабываемые, когда тебя баба плеткой со
звездочками лупит, и кровью потом умывается. А самый, говорил, кайф, когда тебя
как следует веревочкой придушат, а
потом уже все остальное. В условиях недостатка кислорода оргазм, оказывается,
слаще. Во! Идея! Ты ей напой, что можешь
по-мариински, по-вашему, ее трахнуть. Непередаваемые, скажи ощущения!
- Это в бассейне с электролитом, что ли? Под напряжением полторы тысячи
вольт?
- Да отвлекись ты от своей Марии! Придумай что-нибудь! Бабу обмануть -
нечего делать!
Клеопатра пришла через два часа. В высоких лаковых сапогах, кожаных
трусиках и бюстгальтере, украшенных всякими
никелированными финтифлюшками. Она сказала, что Мстислав Анатольевич понял, как
приручить ракету. Вон Сер в ответ
предложил ей секс по-мариински.
- А как это? - заинтересовавшись, спросила Клепа. Вон Сер смешался и,
краснея, объяснил, как в порыве любви у
мариинских мужчин член увеличивается, а голова уменьшается и если...
- Понятно! Что-то наподобие французской любви, - сразу же врубилась Клепа
(в юности основным ее учебником была
небезызвестная на Земле газета "Спид-инфо"). - Но это потом, а сначала мы
сделаем так...
И крепче схватив принесенную плеть, принялась избивать Трахтенна.
...Непривычный к садомазохистским формам любви Трахтенн так кричал, что
сентиментальный регенерат Гена, не в
силах вынести его благого мата, сунул голову в "унитаз", то есть в релаксатор. А
когда бедный вон Сер возопил особенно
страшно, Гену схватила судорога, и он ненароком нажал голубенькую кнопочку.
10. Ложка дегтя в бочке меда. - Не в коня корм. - Клепа просит губнушку и коечто.
После того, как голубенькая кнопочка была нажата, в "унитазе" что-то
забурлило, и регенерату в голову ударило
блаженство. Открыв глаза, он увидел, что лежит под голубым небом на пушистом
персидском ковре, устилающем плоскую
крышу глинобитной постройки. Вдалеке небосвод подпирали минарет и несколько
изразцовых куполов, а рядом, под руками,
стоял восточный столик на коротких ножках. На столике теснились высокие кувшины
с изогнутыми носиками, два больших
узорчатых блюда из керамики: одно с ананасом, румяными персиками, лопнувшими от
спелости гранатами и большой
кисточкой прозрачного кишмиша, другое - с румяно запеченным лебедем.
Все описанное Гена принял к сведению с удовлетворением, но когда его взгляд
высмотрел за одним из кувшинов
запечатанную сургучом бутылку "Московской", удовлетворение сменилось
озадаченностью. "Еще бы надорванную пачку
"Беломора" нарисовать и натюрморт получился бы сногсшибательным" - подумал Гена
и замер: на самом краешке стола
начала прорисовываться пачка сугубо российских папирос. "Сплю!" - неожиданно
обрадовался Гена и потянулся за ней.
"Беломор" оказался вещественным. Регенерат вынул одну папиросу, как некогда
Черный, сочинил "фильтр" - оторвав
сантиметровый кусок от дульца, вложил в него же - и, пережав гармошкой, сунул в
рот. И тотчас сзади протянулась нежная
ручка с зажженной зажигалкой. Гена медленно повернулся и увидел золотоволосую
женщину-мечту в прозрачных голубых
одеждах. Глаза ее светились желанием угодить... "Полный отпад!" - подумал
регенерат, уяснив, что перед ним не дорогая
путана, не гетера и, тем более, не гейша, а женщина, очень красивая и
высокопоставленная женщина, решившая сделать этот
день сказочным для себя и наличного мужчины, то есть для него... Но, как только
лицо регенерата осветилось улыбкой, в
спину ему что-то ткнулось, он обернулся... и ничего не увидел - ни ковров, ни
столика, ни яств на нем, ни даже голубого неба
с синим минаретом, ничего кроме противной муравьиной рожи...
Будь у него свободны руки, он ударил бы Бармалея. Тот, насквозь прожженный
ненавидящими глазами регенерата,
отпрянул, но тут же вновь протянул голову к скованному товарищу.
Гена увидел у него в пасти ключик от наручников.
Через пятнадцать минут регенерат был свободен. Осторожно, на цыпочках он
подошел к двери Трахтенна, осторожно
приоткрыл ее и застыл, пораженный открывшейся ему картиной раскрепощенной любви.
Вон Сер лежал на стонущей Клепе,
и мерно двигал задом. Ноги и руки девушки были подняты вверх и раскачивались в
такт движениям инопланетянина.
Постояв минуту, регенерат счел происходящее действо интимным делом
участников и подался назад с тем, чтобы
подождать его окончания за дверью. Но муравей с силой толкнул его сзади, давая
понять, что самое время действовать. И
Гена, поддавшись нечистой силе, вошел в комнату и ловко, как будто бы год
обучался в полицейской академии, защелкнул
наручники на запястьях Клеопатры.
Увидев, что пленена, девушка расстроилась, но взяла себя в руки и глазами
попросила Трахтенна не обращать внимания
на изменившуюся ситуацию. А тот и не думал прерывать захватившее его действо. Не
оборачиваясь, он махнул рукой Гене
("Уходи, - мол, - что таращишься?") и тут же возобновил свою приятную
гимнастику.
Регенерат оставил просьбу без внимания. Осторожно, стараясь не утонуть в
глазах девушки, ставших невозможно
глубокими, он снял с вон Сера наручники и вышел, понурившись и чертыхаясь. "Там
Вселенная летит в тартарары, а они еутся,
- посетовал он, усаживаясь в коридорчике на полу. - И муравей куда-то
запропастился. Заставил меня этот срам
наблюдать, а сам куда-то смылся..."
...Бармалей, втолкнув регенерата в комнату Трахтенна, бросился в санузел,
сунул голову в релаксатор, нажал ногой
голубенькую кнопку и застыл в ожидании небесных удовольствий.
Но они не приходили.
Бармалей надавил второй раз, третий, но опять безрезультатно - машина не
желала работать. Подумав, муравей понял
почему. Понял, что он лишний на этом празднике половой жизни и все потому, что
по воле судьбы ему суждено быть
бесполым муравьем, все счастье которого заключается лишь только в том, чтобы
день и ночь вкалывать на благо неизвестно
зачем существующего перепончатокрылого стада... Слезы навернулись Бармалею на
глаза, ноги подкосились и он упал на
пол...
Лежал Бармалей недолго. Посетовав на судьбу, он пораскинул мозгами и пришел
к выводу, что если Вселенная будет
спасена, то у его души появятся хорошие шансы когда-нибудь переселиться в более
подходящее тело с развитыми и хорошо
функционирующими половыми органами. И, подвигав челюстями из стороны в сторону
(так муравьи возвращают себе
душевное равновесие), Бармалей пошел к регенерату.
Войдя в спальную Трахтенна, Гена с муравьем увидели, что Вон Сер стоит с
одеялом в руках над Клеопатрой,
прикованной к изголовью кровати. Регенерат понял, что инопланетянин минуту назад
хотел укутать девушку, но восторг
обездвижил его.
Трахтенн действительно стоял, впитывая глазами прекрасные линии нагого
девичьего тела. Ему казалось: прикоснись он
к ним, и линии эти распрямятся, и ударят по неведомым струнам, пронзившим его от
подошв до макушки... А ее упругая
податливая плоть, усмиренная бархатной кожей? "Мои руки, - думал Сер, - эти
руки, судорожно сжимающие сейчас край
одеяла, владели ею бесконечно, но где, она, пресыщенность, где она!? И этот
мелкий страх, сидящий внутри меня, это ведь
страх того, что эта пресыщенность никогда не наступит, никогда не овладеет мною
и я всегда, всегда буду рабом этого тела,
восторженным, но рабом..."
- Да, братан, влип ты... - прочувствовав мысли Трахтенна, проговорил
регенерат сзади. - Кончай, давай, таращиться,
пошли Горохова за жабры брать. Он уже, наверное, заждался.
Вздохнув, вон Сер укрыл девушку. И замер, не имея сил оторвать глаз от ее
губ, глаз, подбородка. Клепа, довольная
могуществом своего естества, озорно заулыбалась и показала ему кончик язычка.
Острый, влажный, живой, алый. Не
удержавшись, он впился ей в губы, язычок вошел в него и показал, что надо
делать.
Поняв, что ближайшие полчаса Трахтенн останется невменяемым, Гена удрученно
помотал головой, повернулся и ушел,
сопровождаемый понурым муравьем.
...Горохов защищался яростно и, вооруженный монтировкой"Монтировка -
прибор, используемый мариинскими
астронавтами для передислокации нейтронных вкладышей.", без сомнения, одолел бы
регенерата. Но в виду того, что
муравей, норовивший укусить сзади, действовал ему на нервы, как мышь на женщину,
запуганную сексом, Мстислав
Анатольевич был скоро побежден, пленен и прикреплен наручниками к релаксатору.
В момент его прикрепления из комнаты Трахтенна раздались стоны. Когда они
смолкли, Гена с муравьем вошли и
увидели, что инопланетянин торопливо одевается, стараясь не смотреть на
Клеопатру, разметавшуюся на кровати.
- Я думаю, что нет смысла держать тебя взаперти... - сказал ей Гена, окинув
сочувственным взглядом товарища.
- Есть в нем что-то инопланетное... - протянула Клеопатра, не открывая
глаз. - Что-то неземное...
- Влюбилась что ли?
- Посмотрим... - ответила девушка и, немедленно переключившись на
действительность, потребовала снять с себя
наручники.
Клеопатра была та еще девушка. Взяв в санузле влажную тряпочку, она
принялась вытирать кругом пыль, все ближе и
ближе подбираясь к бытовому генератору. Трахтенн с Геной и муравьем выясняли,
что удалось сделать Горохову с системой
струнного замедлителя, и потому не заметили ее опасного маневра. Клепа,
добравшись до генератора, потерлась об него
кровь с молоком щечкой и попросила изготовить зеленую губную помаду (вон Сер
говорил ей, что сейчас это самый модный
на Марии цвет) и скорострельный пистолет-пулемет "Беретта" последней модели с
запасными магазинами на 40 патронов.
11. Одежда красилась кровью... - Месть ревнивца? - Опять двадцать пять.
Бытовой генератор работал всего минуту, и, что важно, совершенно бесшумно
(за догадливость Клепа нежно поцеловала
ее в бочок). Достав заказанное, девушка пристроилась за машиной, вынула
зеркальце и, не спеша, выкрасила губки. Нежнозеленый
цвет помады и в самом деле оказался ей к лицу. Любуясь собой, Клепа
нашла, что весьма похожа на принцессу
Грезу или молодую симпатичную ведьму из одного голливудского кинофильма. И,
совершенно довольная собой, взялась
разбираться, как эта железная штука стреляет.
На это у нее ушло минут пятнадцать, то есть на пятнадцатой минуте эта
штука, наконец, выстрелила. Пуля унеслась кудато
в сторону обменника; услышав выстрел, Трахтенн с регенератом вскочили и
непонимающими глазами уставились на
бытовой генератор. Выдержав паузу, Клеопатра выскочила из-за него и застрочила
короткими очередями. Одежда ее
противников (эти ужасные пончо), выстрел за выстрелом окрашивалась кровью, и это
привело ее в восторг. Расстреляв все
сорок патронов, девушка принялась менять магазин, но с первого раза это у нее не
получилось.
- Да не спеши ты! - посоветовал ей регенерат Гена. - Не блох же ловишь.
Клепа, продолжая попытки вставить магазин, недоуменно вскинула голову и
увидела, что Трахтенн с регенератом стоят,
как ни в чем не бывало. Конечно, они были изумлены - инопланетянин озабоченно
нюхал палец, испачканный кровью, а
регенерат размазывал свою по груди. В это время магазин, наконец, вставился и
принцесса Греза сделав несколько шагов
вперед, вновь открыла прицельную стрельбу.
- Да брось ты! - морщась и прикрывая лицо ладонью, сказал Гена. - В глаза
еще попадешь.
- Краска это, дура, краска! - крикнул ей Трахтенн. - Все пончо мне
испортила.
И Клеопатра поняла, что обманута и, мгновенно сорвавшись в истерику,
схватила автомат за сам собой откинувшийся
приклад, обернулась к коварной машине и стала ее дубасить.
Громкие звуки ударов металла по металлу саданули по барабанным перепонкам.
- Эй, ты почто имущество портишь! - морщась, бросился регенерат Гена
спасать бетоносмеситель. Схватив сзади за
талию завизжавшую девушку, потащил ее в центр зала
- Подлец, подлец! - пытаясь вырваться, костерила Клепа бетоносмеситель. -
Грязный, похотливый подлец.
- Не подлец, а ревнивец! - поправил ее регенерат. - Прознал, что ты с
Трахтенном в сапогах трахаешься, и отомстил
простенько и со вкусом. А мог бы змею подложить, если бы грамотным был. - И чуть
ослабил хватку, с тем, чтобы тело
девушки проскользнуло вниз и застряло в его объятиях уже на уровне пухленьких
грудей.
- Никакой он не ревнивец, - махнул рукой Трахтенн. - Просто это агрегат не
может делать оружия по определению. Вот он
и сделал игрушку.
А Бармалей уже крутился вокруг бытового генератора, интересуясь, не
изменилось ли в лучшую сторону ее к нему
отношение. После того, как он потерся головой о смесительный барабан, машина
ласково заурчала. Обрадовавшись, муравей
бросился к регенерату и взглядом попросил его включить агрегат, после того, как
он в него залезет, и тут же поскакал назад.
Когда Гена подошел, Бармалей уже сидел в барабане. Глаза его светились
вожделением. Закрыв крышку, регенерат
несколько неуверенно (вспомнил фигу с маслом) нажал синюю кнопку.
Машина работала несколько минут. Звуки, издаваемые ею, были столь
оптимистичными, что посмотреть на результат ее
творчества подошли и Трахтенн и Клеопатра, по всей видимости, уже смирившаяся с
ситуацией. Когда крышка была
откинута, смеялась она одна - в барабане сидела... зеленая лягушка!
Справившись с брезгливостью (Баламут не любил лягушек), регенерат хотел
вынуть бывшего муравья из машины, но тот
не давался: подпрыгивал, выскальзывал из рук и злобно квакал. Гена догадался,
что земноводное требует второй попытки. И,
захлопнув крышку, нажал синюю кнопку.
...Лишь только крышка была открыта, Клепа чуть не упала со смеху: в бытовом
генераторе лежала бутылка водки с
выцветшей этикеткой! Ноль пять кустанайского разлива времен гагаринских и
покоренья Нила. Регенерат Гена импульсивно
взял ее в руки и вопросительно посмотрел на Трахтенна, но тот, щелкнув по кадыку
указательным пальцем, тут же,
отказывая, покачал им из стороны в сторону, затем отнял бутылку и вернул ее в
барабан. Перед тем, как нажать синюю
кнопку, угрожающе постучал по пульту кулаком.
В третий раз в барабане оказался нулевой вариант, то есть муравей Бармалей
собственной персоной. Пряча глаза и не
делая попыток выскочить, Нулевой вариант лежал в барабане чернее тучи.
- Да ладно тебе! - начал его успокаивать Гена. - Нам вообще жить осталось
тридцать часов, так что потерпи немного, не
теряй головы. И, оставив в покое муравья, никак не отреагировавшего на его
слова, повернулся и пошел к Трахтенну,
который уже колдовал у пульта управления ракетой: через час он начинал пробное
торможение.
Но, как говорится, человек предполагает, а Координатор располагает. В
течение следующего часа случилось нечто такое,
что о торможении не могло быть и речи. И опять все раскрутила зловредная
Клеопатра, безответственно оставленная без
присмотра (Трахтенн и Гена работали, не поднимая головы, а муравей, окончательно
потерявший вкус к жизни, безвылазно
сидел в ХЕХХе).
Так вот, Клепа бочком-бочком проникла в санузел, о чем-то там поговорила с
Гороховым (минуту, не больше), тут же
спустилась назад, в командный пункт и устроилась в кресле отдыха - нога на ногу
так, чтобы были видны кружевные
трусики, белые и в мелкий голубой горошек. Трусики и ноги не давали Трахтенну
сосредоточиться, и он попросил их
обладательницу чем-нибудь заняться, ну, хотя бы принести чаю.
Через двадцать минут поднос с тремя чашками благоухающего напитка стоял
рядом с командиром корабля. Одну из
чашек, якобы шутки ради, Клепа поднесла Бармалею. Тот чаевать отказался. Девушка
же, воровато оглянувшись, вылила
Принцессу Гиту на голову муравью и тут же захлопнула крышку барабана. И
принялась наблюдать за Трахтенном,
задумчиво попивавшим чай. С каждым новым глотком интерес в лице Клепы сменятся
все большим и большим
недоумением. Когда, допив чай, вон Сер принялся за работу, недоумение ее и вовсе
переросло в нескрываемое раздражение,
которое, однако, сменилось некоторой удовлетворенностью после того, как свою
чашку выпил регенерат... Девушке было от
чего радоваться - как только пустая чашка прикоснулась к подносу, регенерат
ойкнул и медленно, очень медленно опустился
на пол. Сев, застыл, глядя перед собой не видящими глазами.
Весь поглощенный работой Трахтенн заметил изменение в состоянии товарища
лишь после того, как бросив взгляд на
Клепу, увидел, что она смотрит на него с откровенной ненавистью. Осмотревшись, а
потом и оглянувшись, чтобы выяснить
причину появления у девушки такой неприязни, он увидел безучастно сидящего на
полу Гену. Бросился к нему, взглянул в
глаза и с ужасом прошептал:
- Волосы Медеи! Это Волосы Медеи! Она вытрясла из него душу!
...Да, Клеопатра по наущению Горохова опоила регенерата и вон Сера
высококонцентрированным раствором медеита
(марианин знал о нем от Баламута). Муравью тоже досталось - так же, как и у
Гены, душа от него отлетела, впрочем,
оставшись в пределах смесительного барабана. А душа регенерата сизым дымом
заголубела под самым потолком
командного пункта.
С трудом смирившись с потерей друзей, - хотя, что там, все равно погибли
бы, - Трахтенн потащил Клеопатру к
решетчатому кожуху замедлителя нейтронов с тем, чтобы приковать ее к нему
наручниками. Но девушка, прижавшись к
инопланетянину всем телом, заплакала так по-детски, что он не смог совершить
насилия (вот ведь гуманоид!) и оставил ее на
свободе. И вновь принялся за попытки затормозить ракету. И через час, к его
великому удивлению, скорость космической
торпеды начала медленно падать. Потирая руки, он обернулся к девушке, только что
вернувшейся из кухни:
- Похоже, девочка, все у нас получится...
- Мы перейдем на околоземную орбиту?
- Да... - ответил инопланетянин и, что-то заметив тревожное на приборах,
отвернулся к пульту управления.
- Послушай, - окликнула его Клепа. - А почему у тебя душа не улетела? Как у
регенерата?
- Я сам сначала удивился. Но, подумав, понял, что стал человеком не
вполне...
- Как это не вполне стал человеком?
Трахтенн, улыбнувшись, рассказал, как на подлете к Млечному пути
превратился в Homo sapiens.
- У ксенотов нет душ, и потому я превратился в бездушного человека... -
заключил он.
- У ксенотов нет душ? - удивилась девушка.
- Видишь ли, развитие нашей расы пошло другим путем... Мы постепенно
отказались от использования души, как
средства передачи жизненного импульса от одного органического тела в другое. Мы
перестали о ней заботиться, и она
отсохла у нас, как у вас отсох хвост. И поэтому у нас нет никаких религиозных
институтов, нет ментальных сооружений
наподобие вашего ада и вашего рая. Мы живем одной жизнью, но вечно...
- За все надо платить... - вспомнила девушка фразу.
- Понимаешь, у мариян нет болезней, и потому каждый из нас может в принципе
жить столько, сколько ему
заблагорассудится. Мы живем вечно, но и вечно стареем, психологически,
конечно... И наступает момент, когда мы
перестаем хотеть жить, и наступает момент, когда наши более молодые родственники
перестают хотеть, чтобы мы жили. И
тогда мы по собственному желанию переселяемся на Затаенный остров и расстаемся
там с жизнью по сценариям,
разработанным лучшими драматургами Марии.
- Расстаетесь с жизнью по сценариям?
- Да... И ты знаешь, их содержание держится в тайне от ксенотов, желающих
жить. Такие они захватывающие.
- Понимаю... Романтика, наверное, сплошная... Дуэли из-за прекрасных дам...
Последний поцелуй в холодеющие губы...
Или возвышенный красавец травит неверную возлюбленную и вешается потом над ней,
еще не умершей... И раскачивается,
раскачивается...
Мариянин качнул головой. "Ох уж эти синийцы!"
- Не знаю... С Затаенного острова никто и ничто не возвращается.
Сказав, Трахтенн неожиданно напрягся. На дисплее обезличенного Мыслителя
зашевелились строчки цифр.
- Вместо вечной жизни - вечная старость... - задумалась Клепа. - Это
скучно.
- Представители вашей расы поэтичны... - улыбнулся Трахтенн, принявшись
стучать по клавише Enter. - У вас меньше
знаний и больше воображения. Это от наличия души.
- Да уж, что есть, то есть. Не в пример вашей милости. У тебя два друга
улетучились, а ты со мной научно-популярные
беседы проводишь...
Трахтенн молчал, набирая что-то на клавиатуре. Закончив, спросил, не
поднимая лица:
- Это Горохов тебе дал медеита?
- Да. После того как в Кырк-Шайтане из него дважды вынули душу, он его на
всякий пожарный случай в медальоне
носил.
- А почему ты не попыталась освободить его от наручников? Вон, ключик на
пульте лежит?
- Не хотела рисковать. Вдруг ты увидел бы, что его нет. Вместо ключика я
ему скрепку дала...
- Скрепку? - воскликнул Трахтенн, повернувшись к девушке. И застыл с
открытым ртом - над ним, с занесенным над
головой гаечным ключом, стоял Горохов. Синяк на его глазу горел злорадно.
...Перевязав бесчувственного Трахтенна, Клеопатра обмыла ему лицо,
перетащила в спальню, там положила на кровать и
прикрепила к ней наручниками. Затем подошла к бытовому генератору и собрала душу
Баламута-Бармалея (так, из озорства)
в баночку из-под малинового варенья. Закрыв и поставив ее в сторону, достала
безжизненное муравьиное тело и забросила
его (так, из куража) в дальний угол командного пункта. Тело же регенерата Гены
перенесла в санузел (чтобы глаза не
мозолил). Тем временем Горохов, сидя за командным пультом, менял вариант
приземления. Закончив со всеми делами,
включил автопилот, обернулся к Клеопатре (уже сидевшей в кресле с вязанием) и
сказал, потирая руки:
- Ну, что, дорогая, мы выиграли! И у нас с тобой в этой юдоли печали еще
есть целые сутки. Давай, отпразднуем событие?
- Давай, милый мой камикадзе, - согласилась Клеопатра, отложив вязание. -
Вот только как к этой идее отнесется наша
киска?
"Киска", то есть бытовой генератор, отнесся к идее Мстислава Анатольевича
положительно и сотворила все, что девушка
пожелала. Даже прибавила к заказанному кое-что из вселенских деликатесов -
копченые клыки кожистого армагедонта с
Омеги Штеры Кртоплекса, икринку ихтиоканопуса "Эти икринки в диаметре достигают
двадцати пяти сантиметров.
Употребляют их в подвяленном виде - протыкают отверстие в верхней части и едят
десертной ложкой. По вкусу этот
деликатес напоминает омуля с устоявшимся душком." с Тау Кита и дюжину нежнейших
яиц эквисасинуса с третьей планеты
Ра. Благожелательность "киски" Клепа объяснила ее удовлетворенностью менее
тяжким повреждением головы Трахтенна и
его последующим пленением (к Горохову она не ревновала - муж все-таки).
Когда все было готово, сели праздновать. Настроение у них было
просветленное: они все выполнили, и теперь перед ними
открывались сияющие перспективы вечной благодати. Предстоящая гибель их бренных
оболочек их не тревожила.
Мстислав Анатольевич за двадцать лет сознательной жизни так и не смог найти
себя. Вдумчивый, глубоко
эрудированный ученый, он редко бывал счастлив. У него не было друзей (уму друзья
не нужны, уму нужны соперники);
тонкий (и строгий) ценитель женской красоты, он не мог относиться к женщинам по
достоинству, и потому большую часть
жизни был одинок; любящий отец, он не имел возможности достаточно часто
встречаться со своими детьми, и со временем
стал им чужим... И он, пламенный приверженец Дарвина, глубоко поверил в
потустороннее существование, обещанное ему
на планете с зеленой атмосферой. Поверил потому, что подобно Достоевскому счел,
что если потустороннего существования
нет, то жизненное существование не стоит и выеденного яйца. А стоит человеку
поверить, Он не заставляет себя ждать.
А Клеопатра была простая девушка. В детстве мама сказала ей, что на небесах
так хорошо, что и вообразить невозможно.
Ей, конечно, было страшновато расставаться со своим красивым телом, но в юности
одна монахиня с лесбийскими
замашками сказала ей, что после смерти и воскрешения тело у нее будет и вовсе
божественным. Это подтвердил строгий
дяденька с чудной планеты и в результате она смотрела По Ту Сторону не со
страхом, а скорее с любопытством.
...Банкет близился к концу, и Горохов уже предвкушал, как приятно ему будет
раздевать пухленькую Клеопатру в
последнюю их ночь (Клеопатра смотрела на него глазами с поволокой и прикидывала,
придет ли Трахтенн до утра в себя). И
этот момент откуда-то со стороны внутреннего статора Нулевой линии вылетело
нечто массивное и длинное и, прочертив по
всему командному пункту пологую траекторию, залетело под банкетный стол.
12. Сильная рука не церемонится. -Клеопатра в ударе. - Все летит в тартарары.
Приподняв скатерть, Мстислав Анатольевич увидел под своими ногами...
Худосокова.
- Миль пардон! - извинился беглец из Ада, обернув лицо к Горохову и
растирая ушибленный подбородок. - По-моему, я не
совсем туда попал... Или, наоборот, в самую точку.
Худосоков был доволен. Испытывая необычайный душевный подъем, он смаковал
только что открывшуюся ему истину:
души, бежавшие из загробного мира в так называемый "материальный" мир, обрастают
плотью прежней конфигурации.
- Да, Маркс был глубоко не прав, материя вторична, - проговорил он, с
удовольствием ощупывая тело и обнаруживая, что
все у него на месте, включая и протез ступни. И, счастливый, полез на
четвереньках из-под стола.
Клеопатра, увидев своего бывшего хозяина в весьма неестественной позе,
взвизгнула и перебралась под бочок к супругу.
Худосоков уселся в ее кресло и, оглядев внимательными глазами бывших своих
подопытных свинок, решил, что с ними
лучше не церемонится, а колоть сразу.
- Ты, хрен моржовый, морж хреновый, - двинул он хищно голову к Мстиславу
Анатольевичу, - давай, выкладывай все с
самого начала, да быстрее трави, времени нету.
Горохов повел повествование с момента своего появления в недрах КыркШайтана,
но Худосоков так часто повторял
"дальше", что он уложился минут в пятнадцать.
Выслушав рассказ, Ленчик задумался. Ему стало ясно, что в "игре" участвуют,
по меньшей мере, четыре стороны, не
считая его самого.
"Первая сторона - это марияне, выпустившие космическую торпеду, - начал он
мысленно загибать пальцы. - Вторая -
несомненно, "трешка". Третья - это силы, которые охмурили Черного с Бельмондо,
четвертая сторона привела Горохова с
девицей на корабль.
Самый загадочный участник - это кукловоды Горохова. Странно все как-то
получается. Искали друг друга Клеопатра с
Гороховым, нашли, считай, случайно, и угодили в небесную канцелярию, там их
быстренько охмурили, мобилизовали и
сюда послали, чтобы они и сами загнулись, и "трешку" расколошматили... Кому это
выгодно? Только Координатору.
Третья сторона вообще откровенно издевается... Бельмондо с Черным, похоже,
делают кому-то минет, сами того не зная.
"Трешка"... Она, несомненно, самоопределилась. И действует, худо-бедно
действует, коли кукловоды Горохова суетятся...
Да, голова пухнет... Но ясно, что все дела здесь делаются через Нулевую линию,
то есть через колодец... Надо еще Трахтенна
опросить..."
Поднявшись с кресла и пообещав немедленно вырвать ноги тому, кто встанет
из-за стола без его на то высочайшего
разрешения, он пошел к вон Серу. Тот ничего нового не рассказал, и Худосоков
подумав еще, вернулся с ним мостик.
Оказавшись на командном пункте, вон Сер бросился к пульту управления, и
волосы его стали дыбом: Горохов вовсе не
затормозил корабль, он ускорил его!
У Худосокова волосы дыбом не встали, он, холодный и сосредоточенный,
подошел к Мстиславу Анатольевичу и сказал
сквозь зубы:
- Я эту девушку сейчас убью и изнасилую. Хочешь? Говори, падаль, на кого
лямку тянешь?
Горохов не мог говорить - страх сломал ему голос. Худосоков брезгливо
осмотрел его с ног до головы и обратил лицо к
Клеопатре. Та, почувствовав в его взоре могильный холод, тоненько заголосила.
- Кончай выть, - сморщив лицо, помотал головой хозяин положения. - Мне
убить - делать не хера.
- Мы... мы... нас... прислали... как начал портится Мыслитель... -
заикаясь, заговорила девушка. - Он... сказали... стал в
человека превращаться... Как Трахтенн...
Горохов, даже искореженный страхом, не смог простить супруге предательства
и бросился на нее с желанием удушить. И
Худосоков себя показал: схватив его за ворот левой рукой, он подался назад, и
резко ударил правой в сердце.
Мстислав Анатольевич рухнул навзничь, как подкошенный. Клеопатра, белая,
ставшая некрасивой, бросилась к супругу.
Худосоков, вспомнив, что запретил ей вставать из-за стола, хотел пинком ноги
вернуть девушку на место, но не стал этого
делать: ему захотелось узнать в приличной ли он форме, то есть умерла ли
"падаль" от одного единственного его удара.
"Падаль" умерла, и Худосоков подумал: "Ну и хорошо - нет теперь "в-четвертых". И
уселся в кресло так, чтобы видеть
Клеопатру, плакавшую над телом супруга.
...Трахтенна убийство Мстислава Анатольевича повергло в состояние шока. Он
впервые видел настоящего бандита, он
никогда не читал полных крови "бандитских" романов (их на изнеженной Марии не
было) и никогда не видел и не мог
видеть ни кино-, ни телефильмов, сюжет которых построен на смаковании насилия
(на Марии ксеноты наслаждались чем
угодно, только не страхом, ибо страх - удел смертных). Подойдя на подрагивавших
ногах к Худосокову, он спросил
растерянно:
- Зачем... вы... это?
- Он сколько раз тебя замочить хотел, а? Сколько раз за последние сутки? -
ответил вопросом на вопрос Ленчик. - Два
раза, три? Так вот, теперь он не будет тебя, многоуважаемый засранец,
беспокоить. И еще, разве до тебя не дошло, что эти
фраера (прочертил подбородком кривую) завербованы сволочами с твоей планеты?
- Но они хотели только... Хотя...
- Врали они тебе, почем зря... Девушка лапшу тебе на уши вешала. И главное
- меня они хотели обмануть, меня, Ленчика
Худосокова!
Глаза Клеопатры засверкали ненавистью. Но Худосоков посмотрел так, что эти
чувства немедленно сменились животным
страхом.
- По-вашему получается, что люди в небесной канцелярии работают на мариян?
- спросил Трахтенн, смятенный шириной
диапазона чувств, попеременно владевших девушкой..
- Не знаю я, что такое небесная канцелярия. Хватит п-здеть! Ты затормозил
ракету?
- Да... Однако на околоземную орбиту нам перейти не удастся... Постараемся
приводниться на Искандеркуле.
- А почему не на море? Аральском, например?
- Грязи там много, - улыбнулся Трахтенн. - А во-вторых, Мстислав
Анатольевич успел заклинить рули управления...
- Так... - задумался Худосоков. - Значит, у нас почти нет шансов выжить?
- Почему? - пожал вон Сер плечами. - Фифти-фифти. У нас хорошая техника -
катапультируемся.
- А как это? - заинтересовался Худосоков. - Нажал кнопочку и вперед?
- Да. И спускаемый аппарат повиснет на парашюте. Если бы не крутые горы,
шансы у нас были бы стопроцентными...
- А какую кнопочку нажимать? Покажи, вдруг с тобой что-нибудь случится.
- Не-а! - улыбнулся инопланетянин, хорошо понявший, с кем он имеет дело. -
Со мной "что-нибудь" случится, если я
покажу вам эту маленькую кнопочку.
- Не доверяешь? - осклабился Худосоков. - Ну и правильно делаешь. И я тебе
не доверяю...
И, тыкнув указательным пальцем в потолок, под которым струился прозрачный
голубой туман, поинтересовался с видом
знатока:
- Чья душа?
- Регенерата Гены.
- Вот как... А где тело?
- В санузле глазами хлопает, - сказала Клеопатра, решившая приноровиться к
действительности. Или приноровить к себе
действительность.
- А душа Баламута?
- Там, в баночке из-под варенья, - указала девушка подбородком в сторону
столовой.
- А тело?
- Вон там валяется (указала в дальний угол командного пункта). После того,
как он в стычке с манолией погиб, его душа в
муравья переселилась.
И, сделав смиренные глазки, спросила:
- Дядя Леня, а почему души Гены и Баламута голубые, а душенька Мстислава
Анатольевича прозрачная, невидимо совсем
отлетела?
Обращение "дядя Леня" смягчило сердце Худосокова.
- Не знаю... Души обычным способом отлетающие, преимущественно прозрачные,
а те, которые при помощи медеита
отделяются - преимущественно голубые...
- А почему мы их вообще видим?
- Души могут видеть только те, кто хоть раз подышал медееитом.
- А душа Горохова все еще здесь?
- Здесь, куда ей деваться? - ответил Худосоков и, показав девушке взглядом,
что она много говорит, заходил взад-вперед,
обдумывая создавшуюся ситуацию.
Ходил он минут пять, затем уселся в командирское кресло и спросил вон Сера:
- Так ты понял, что случилось с твоим компьютером? Как он мог в человека
превратится?
- Мыслитель - очень сложный компьютер. По сравнению с вашей "трешкой", это
то же самое, что амеба по сравнению с
гуманоидом. Это фактически скопированный мозг мариянина. Скопированный и
предельно усовершенствованный. И потому
пространственно-временные условия вашей части Вселенной, видимо, на него
повлияли. Я подозревал, что такое может
случиться... Исходя из размышлений, а также из его пассивности по отношению ко
мне и людям, появившимся на борту. Он
мог нас уничтожить много раз, но не сделал этого...
- А как же роботы, муравьи и газ (Трахтенн рассказал Худосокову об этих
средствах корабельной защиты в первые
минуты знакомства)?
- Роботы и муравьи действовали по сигналам датчиков опасности. А газом нас
уже Горохов травил. По крайней мере,
голос из динамика был очень похож на его голос....
- Дела... А сколько осталось до нашей мягкой посадки на склонах с крутизной
до нависания?
- Девять часов - ответил Трахтенн. - И последних три часа нам придется
провести в спускаемом аппарате в тормозных
капсулах.
- В капсулах... - повторил Худосоков. - Значит, парашютная кнопочка в
капсуле капитана?
- Она нажимается перед входом в атмосферу. И все остальное происходит
автоматически...
- Так значит, девять часов осталось... Надо чем-нибудь заняться.
Худосоков посмотрел на Клеопатру, решая, что с ней делать. Трахтенн,
угадав, к какому решению он придет, встал между
ним и девушкой. У Худосокова этот поступок вызвал презрительную усмешку. Смерив
инопланетянина уничижающим
взглядом, он поинтересовался:
- Ты, как я понимаю, против того, чтобы я эту девку ликвидировал в целях
безопасности?
- Да, - глаза вон Сера повлажнели от негодования.
- Ну и дурак. Насколько я знаю женщин, эта сучка - последняя стерва. Такие
очень любят крысиным ядом баловаться...
Глубоко засунув руки в карманы, Худосоков заходил взад-вперед. И увидел
баночку из-под малинового варения, в
которой голубела душа покойного Бармалея, то есть бывшая душа Баламута.
Посмотрел на нее внимательно, взял в руки,
повертел и спросил Трахтенна:
- А где тут у тебя санузел? Люди нам могут понадобиться, а на Баламута
всегда можно положиться... Так что пойду-ка я,
заправлю его душеньку в регенерата.
Сунув баночку в карман и взвалив тело Горохова себе на плечи, Худосоков
ушел в санузел. Там он с горем пополам
засунул бренные останки Мстислава Анатольевича в дезинтегратор и, когда тот
сделал свое дело, то есть превратил
содержимое приемника в мариинские пищевые продукты, принялся внедрять душу
Баламута-Бармалея в тело регенерата
Гены.
Вернулся он в командный пункт уже с Баламутом. Тот был, естественно, в
пончо и вел себя как-то странно - понюхивал то
плечи, то руки.
- Это ты малиновым вареньем пахнешь, - улыбнулась Клеопатра. - Всю жизнь
теперь будешь пахнуть, не отмоешься.
- Чепуха! - посмотрел он на девушку исподлобья (как же - Бармалея-беднягу
угробила). Побегала бы муравьем, как я,
согласилась бы и дерьмом....
Баламут не договорил: увидел под потолком совсем уже почти рассеявшуюся
душу регенерата Гены. С минуту он скорбно
рассматривал ее, затем сказал со слезой в голосе:
- Прости, братан. Единственное, что я могу для тебя сделать, так это помочь
тебе переселиться в тело незабвенного
Бармалея. Но ты ведь гордый, откажешься, да?
В ответ душа регенерата мелко затрепетала от испуга.
- Ладно-ладно, - успокоил ее Николай. - Приземлимся удачно - найдем тебе
что-нибудь получше. А пока...
Баламут не договорил - в дальнем углу командного пункта, с того места, где
лежало тело Бармалея, раздался чих. И
Баламут рассмеялся от души: он догадался, что с его подсказки душа Горохова не
побрезговала телом перепончатокрылого
насекомого. Продолжая смеяться, он бросился к муравью, не успевшему еще вполне
очухаться, схватил его за задние ноги и
потащил волоком в спальню Трахтенна. Через минуту вернулся и сказал, обращаясь к
Клеопатре:
- Я его запер в спальне. Он просил передать, что вечером, ближе к ночи,
будет ждать тебя в постели. Как законный супруг
будет ждать.
Девушка смолчала, а Баламут, улыбаясь своей шутке, предложил Трахтенну:
- Ну что, отметим мое рождение?
Бытовой генератор не возражал, и скоро все сидели за столом, уставленным
всевозможными яствами и бутылками (на
этот раз машина поскупилась на вселенские разносолы). После первой рюмки
Худосоков, пивший безалкогольное пиво,
рассказал Баламуту о местонахождении и психическом состоянии Черного и
Бельмондо, а также о своих догадках по поводу
движущих сил происходящих событий. Баламут спокойно выслушал и сказал, махнув
рукой:
- Там разберемся! Я эту дурь из них быстро выбью!
И банкет продолжился. Клепа была в ударе. Смородиновый ликер окрасил ее
щечки румянцем, глаза искрилась, она
кокетничала с мужчинами то по часовой стрелке, то против, да так, что никто из
них не мог определить, кому она отдает
предпочтение. И огонь соперничества разгорался в их сердцах, даже в давно
окаменевшем сердце Худосокова что-то
зашевелилось.
После третьей рюмки Клеопатра танцевала на столе цыганочку. Худосоков с
Трахтенном хлопали в ладоши стоя. Баламут
хлопал сидя - он был пьян до потери вертикальной устойчивости, и ему казалось,
что на столе выдает коленца весь
цыганский театр "Ромэн" и половина ансамбля имени Пятницкого.
Устав плясать, Клеопатра расчетливо упала в объятия Трахтенна. Понаблюдав
за ними с завистью, Худосоков
неожиданно понял, что он пьян, немного, но пьян. Из этого следовал вывод, что
кто-то подлил ему водки в пиво. И могла это
сделать лишь девушка, сидевшая во время банкета рядом с ним. И, значит, она
продолжает бороться... "Жаль, я ей головку
не открутил, - с сожалением подумал Ленчик. - Какой..."
Мысль свою он не додумал - острая, всепоглощающая боль в желудке скрутила
его так, что он потерял сознание. Баламут,
увидев, что происходит с Ленчиком, привстал в удивлении, но, схватившись за
живот, упал грудью на стол, а с него
соскользнул на пол.
Трахтенн понял, что его сотрапезников отравили. И сам почувствовал такие
боли в желудке, что в голове его помутилось.
Однако парень он был крепкий, и ему удалось схватить Клеопатру в охапку. Она
визжала, когда он, падая в черное
пространство, приказывал себе: Ты ее не отпустишь! Ты ее не отпустишь!"
...Космическая торпеда вошла в режим торможения в тот самый момент, когда
сознание отделилось от Трахтена.
Перегрузка навалилась на умирающих людей, к тому же корабль медленно завращался
вокруг продольной оси... Клеопатра,
соскальзывая с удерживавшим ее Трахтенном по круто накренившемуся полу, истошно
закричала: угол металлической
крышки котроллера силы тяжести коршуном летел к ее виску...
На меридиане цели было 18 августа, 00 часов 32 минуты.
1. Стефания посылает. - "Трешка" отмалчивается. - Ноги в крови.
До столкновения корабля с Землей оставались сутки. Борис сидел, опершись
спиной о волокнистый ствол пальмы. Он
спал. Разбудила его ласковая женская ладонь, мягко легшая на щеку. Когда она
заскользила вниз и, миновав шею,
остановилась в районе соска, Бельмондо открыл глаза и увидел Стефанию. И
демонстративно смежил очи. Пауза длилась
минуту. Прервала ее посланница небес:
- Пора, мой друг... На дворе 17 августа... 12-30 местного времени... Тебя
ждут великие дела.
- Замечательно... - ответил Бельмондо, и не думая открывать глаз. - Где?
- Через двадцать минут ты должен быть в Сердце Дьявола.
- Знакомые места...
- Там придется поработать...
- В самом деле?
- Через час-два копы, как вы их называете, постараются захватить "трешку" и
место выхода Нулевой линии на
поверхность Земли... Ваши копы. Твои, Чернова с Баламутовым и девушек. На этот
раз они подготовлены гораздо лучше,
чем были подготовлены во время известной драки с вами
- А на фиг им все это?
- Они хотят уничтожить Синапс... Вместе с Землей.
- Не хило...
- Не все еще потеряно. Баламутову удалось нейтрализовать корабль
Трахтенна... - покривила душой Стефания, конечно
же, знавшая, что в это время происходит на космической торпеде.
- Так они, копы, заодно с Трахтенном и его планетой? - глаза Бельмондо
открылись, и он увидел, что разговаривает не со
Стефанией! Перед ним на коленях стояла девушка лет двадцати пяти с льняными
волосами, голубоглазая, чуть-чуть
веснушчатая. И прекрасная, как... как...
Бельмондо не смог придумать ничего возвышенного. Во-первых, из-за того, что
все пришедшие на ум сравнения
показались ему пошлыми (полуденный лотос... утренняя заря... жизнь...), а вовторых,
потому что девушка усаживаясь
рядом, коснулась его круглым плечиком, а также бедром. Тепло ее плоти вошло в
Бориса и легко отодвинуло в сторону все
его мысли.
- Я изменила внешность... - сказала девушка. - Ты ведь разлюбил меня,
прежнюю...
- А внутри все то же самое? - смерив Стефанию оценивающим взглядом, спросил
Борис.
- Ты что имеешь в виду? - спросила Стефания, слегка покраснев.
- Я имею в виду то, что несколько повыше того, что имеешь в виду ты, то
есть душу и сердце... Ну да ладно, хватит
лирики. Так копы заодно с Трахтенном?
- С Трахтенном? - задумалась Стефания, не зная, рассказывать или нет о том,
что капитана космической торпеды давнымдавно
переагитировали местные пространственно-временные условия. - Как тебе
сказать... В общем, копов по сигналам с
планеты Трахтенна производит аппарат ХХЕХ, который вы называли бетономешалкой.
Первую генерацию копов этот
прибор изготовил, используя материал, который вы оставили в Центре в прошлом
году. Простыни с... ну, ясно с чем, носки,
опавшие волосы, кровь. И копы получились не агрессивными и к тому же
подверженными гипнотизму "трешки". Вот ХЕХХ
и начал крутиться среди вас, чтобы добрать психофизическую и иную информацию...
Однако хватит тратить время попусту -
у нас его слишком мало. Слушай и не перебивай. Так вот, ты должен уничтожить
всех копов, уничтожить без сомнений и
разговоров. Имей в виду, если ты дашь им опомниться после их выхода из колодца,
если дашь им хотя бы минуту, то
никакое оружие тебе не поможет. Если справишься с делом, обещаю тебе нечто
такое, за что ты будешь мне благодарен всю
оставшуюся жизнь. А теперь до скорой встречи, дружочек, до свидания!
Стефания исчезла, и в ту же минуту Борис стоял рядом с "трешкой". Она
работала, и он не стал ее беспокоить, лишь
походил вокруг, рассматривая.
Биомашина изменилась. К ней уже не тянулись провода и кабели. "Энергетику
Колодца освоила, - одобрительно покивал
Бельмондо и попытался дотронуться указательным пальцем до стеклянного кожуха
"трешки". Сделать это ему не удалось:
палец как бы уперся в эластичную резину и чем больше сил он прикладывал, тем
больше было сопротивление. "Защитный
экран соорудила, - покивал Бельмондо. - Но пуля, пожалуй, его пробьет".
Его вывод "трешку" огорчил. Она засветилась мигающим светом, и в мозгу
Бориса отложилось: "Через десять часов
сорок восемь минут мне будет не страшна и водородная бомба".
"Ну-ну" - сказал Бельмондо и, нащупав в кармане ключи, пошел на склад
оружия, соображая, почему, посылая в
тренировочную Куррингу, его снабдили оружием, а для последнего и решительного
боя ничего не дали. "Похоже, Курринга
была глюком", - решил он, не испытывая никаких чувств. Никаких, кроме чувства
долга.
На складе Борис вооружился с ног до головы и, покидав кое-что в рюкзак
(гранаты, дымовые шашки, мины-ловушки,
пластид, армейскую аптечку), направился в Погреб кружным путем, так как хотел
посмотреть, что изменилось в Центре за
время его отсутствия.
Пройдясь по коридорам, Борис обнаружил, что сине- и белохалатников стало
больше. Больше стало и разнообразного
оборудования. Более того, из дальнего конца основного коридора слышались
дребезжащие звуки работающих перфораторов.
"Тесно стало, расширяются... И Большой взрыв им, похоже, до лампочки", - подумал
Бельмондо, направляясь в столовую.
В столовой было полно народа. Подавали селедку, украинский борщ, бифштекс с
яйцом и виноградный компот.
Обстоятельно и со вкусом пообедав, Борис пошел в Погреб.
"Трешка" на его появление не отреагировала.
"Важничает. Небось, богом себя воображает", - хмыкнул Бельмондо, разбирая
рюкзак.
Разложив его содержимое на стеллаже, непривычно пустом, Борис перекурил и
занялся минированием подходов к
Погребу.
Когда дело было сделано, ему пришло в голову, что ставил растяжки он зря:
ведь копы, без сомнения, явятся так же, как и
он: из дыры над "трешкой".
"Получается, сиди на табуретке и время от времени нажимай на курок... -
усмехнулся Борис, разглядывая "дыру",
отливающую загадочным сиреневым цветом.- Хотя нет... Они ведь могут вывалиться
на верхушке Кырк-Шайтана, на выходе
Колодца на поверхность... Значит, не зря я корячился... И эта кобыла о шести
головах молчит, посоветовала бы чтонибудь..."
Индикаторные лампочки на "трешке" обиженно замигали. Удовлетворенно
хмыкнув, Борису взялся ломать стеллаж с
тем, чтобы его обломками забаррикадировать дверь. Закончив, уселся посреди
комнаты на табуретке, загодя принесенной из
смежной комнаты, положил автомат на колени, другой на пол под руку, и стал
ждать.
Первым, в 15-00 появился Черный, неживой на вид. Повисев в сиреневом
столбе, он скользнул вниз по кожуху "трешки".
Оказавшись на твердой почве, помотал головой, приводя чувства в порядок. Увидев
Боиса, расплылся в страшной улыбке,
бросился к нему и получил очередь в живот.
"А может, это был настоящий Черный?" - мелькнуло в голове Бельмондо, но тут
над "трешкой" появился Худосоков.
Борис нажал на курок, не дожидаясь приземления старого знакомого. И
выяснил, что пока коп находится в "сиреневом
столбе" убить его нельзя: все выпущенные им пули прошли сквозь тело Ленчика, не
причинив ему никакого вреда. "Ну и
дела!" - качнул головой Борис и стал ждать, пока Худосоков опустится на пол. Но
тот не опустился, а, наоборот, медленно
поднялся к потолку и исчез в сиреневой дыре.
"Ну, вот, поздравляю, второй фронт можно считать открытым, - подумал Борис,
- минут через двадцать в дверь полезет".
В этот момент над "трешкой" воплотился второй Худосоков. Дождавшись, пока он
спрыгнет на пол, Бельмондо убил его,
попав ему из пистолета точно в лоб.
Труп упал мешком. Что-то в нем Борису показалось странным. Он подошел и
увидел, что убитый не был инвалидом: обе
ступни у него наличествовали. "Точно, коп! - порадовался Бельмондо (мысль о том,
что он первый коп был не копом,
сверлила ему голову и мешала сосредоточиться).
Копы (одни мужчины) лезли минут пятнадцать. За это время Бельмондо убил
двух "баламутов", трех "черных", двух
"худосоковых" и одного "бельмондо". "Бельмондо" он убил с особым удовольствием.
"Наверное, я становлюсь
мазохистом..." - подумал он с кривой улыбкой на устах, разглядывая только что
проделанную дырочку в "своем" лбу.
После "бельмондо" был небольшой перерыв, и Борис использовал его с толком:
он обложил "трешку" трупами копов -
спереди, чтобы шальные пули не угодили в компьютер и сзади - для защиты от
рикошетов и осколков известняка, которые
выбивались промазанными пулями.
Когда он закончил и с сигаретой во рту засмотрелся на плоды своей работы, в
проходной комнате раздался взрыв,
выбивший обрешетку двери. Подойдя к баррикаде, Борис посмотрел в образовавшуюся
дыру, и увидел, что на мине
подорвался "худосоков", тот самый, который смылся через потолок. Поставив еще
несколько мин, он вернулся в
копохранилище дожидаться новой атаки.
Ему не пришлось долго ждать - копы, вооруженные бейсбольными битами,
посыпались как из ведра. Но чем могли им
помочь биты? Борис убивал их на лету... Кровь убитых уже заливала его кроссовки,
а он стрелял и стрелял. Скоро вся
"трешка" была завалена телами копов, а они, лезли и лезли, и все больше среди
них было "софий", "вероник" и "ольг"... Но
все они для Бориса были на одно лицо, все они были противниками.
2. Упали в грязь. - Тунгусский метеорит был опытным. - Женщины это делают сидя.
Спускаемый аппарат упал в Зеленое озеро - небольшой водоем в нескольких
сотнях метров от Искандеркуля 18 августа в
4-06 утра. Озерцо после удара выплеснулось и Трахтенну вон Серу ничего не стоило
открыть люк и выйти наружу в черный,
тяжело и неприятно пахнущий донный ил.
Да, Трахтенн остался жив. Его организм, унаследовавший некоторые свойства
ксенотского, смог нейтрализовать яд,
использованный Клеопатрой как последнее средство для выполнения заложенного в ее
мозг задания. Его организм,
унаследовавший некоторые свойства ксенотского, не был сломлен порошком,
изготовленным Клеопатрой из материала,
обнаруженного ею в дезинтеграторе.
В дезинтеграторе она обнаружила вербекс по-урушски, приготовленный из
останков Горохова. Чутье прирожденной
хозяйки подсказало ей, что вербекс - это отрава, и что его вполне хватит для
того, чтобы у всего населения Китая глаза
сначала стали круглыми, а потом навсегда закрылись.
Да, Трахтенн остался жив, а душа Клеопатры погибла безвозвратно, погибла
вместе с кораблем, врезавшимся в КыркШайтан.
Но ни Центр, ни гора со звучным названием не были уничтожены и все из-за
того, что Трахтенну, невзирая на
десятикратные перегрузки, удалось-таки снизить скорость корабля и произвести
действия, повлекшие к тому, что взрыва
ПВВВ не произошло.
Космическая торпеда Трахтенна была весьма хитрым сооружением. В случае
штатного (боевого) входа в цель, материал,
из которого состояла ракета, должен был испариться, образовав вместе с
испарившимся ПВВВ высокотемпературную плазму
огромной взрывной мощности. Такой огромной, что ее хватило бы на дезинтеграцию
Земли в космическую пыль.
Однако в случае применения "Нулевого" варианта, разработанного на случай
отмены задания на заключительном отрезке
полета, космический корабль после соприкосновения с земной поверхностью должен
был испариться, не произведя ударного
воздействия. Так, как испарился Тунгусский метеорит, на самом деле
представлявший собой опытный и потому
несовершенный в некоторых отношениях образец мариинской беспилотной космической
торпеды"Знаменитый Тунгусский
метеорит не причинив Земле никакого вреда, если не считать нескольких сотен
поваленных деревьев.".
Так и случилось - корабль Трахтенна, гордость Марии, после отделения
спускаемого аппарата ударился об Кырк-Шайтан
как перезрелая груша и испарился, издав при этом хлопок чуть громче звука,
возникающего при преодолении реактивным
самолетом звукового барьера.
Выйдя из спускаемого аппарата, Трахтенн не мог не посмотреть на звезды. На
Марии они были красными, а небо ночью -
густо синим. А здесь над планетой нависал пугающе черный небосвод, в котором
сияли белые звезды, казавшиеся
отверстиями, сквозь которые проглядывает невообразимо светлый и прекрасный мир.
Вон Сер постоял бы еще, привыкая к незнакомой и, видимо, прекрасной
планете, но озерная впадина все более и более
заполнялась набегавшей со всех сторон водой. И ему пришлось вернуться в
спускаемый аппарат, тускло освещенный
маломощной лампой, вернуться, чтобы вытащить из тормозных капсул и перетащить в
безопасное место спасенных им
людей...
Да, вон Сер, невзирая на огромные перегрузки, все-таки смог втиснуть всех
участников злополучного банкета в две
имевшиеся на корабле тормозные капсулы"Ксеноты раза в два объемистее землян.". И
теперь необходимо было перетащить
их на ближайшую прибрежную скалу. Последним из спускаемого аппарата был вынесен
муравей Горохов - сердобольный
Трахтенн взял в спускаемый аппарат и его. Оказавшись на пленэре, муравей
мгновенно очувствовался и, куснув своего
спасителя в плечо, вырвался и убежал в сторону заснеженной Чимтарги.
...Искандеркуль, игравший рябью в свете только-только выглянувшей луны,
Трахтенн увидел лишь после того, как
закончил работу.
Озеро заворожило его своей уверенной красотой. Огромные туши гор,
обступившие водную гладь со всех сторон,
напомнили Трахтенну гигантских сказочных животных, собравшихся на ночной
водопой... Инопланетянин со страхом
вглядывался в вершины, пытаясь определить, какая из них есть этот загадочный,
этот дьявольский Кырк-Шайтан. Когда
одна из них, не самая высокая, но ближе подступившая к озеру, приковала его
внимание, застонал Баламут. Вон Сер
бросился к нему. Николай лежал с открытыми глазами. Увидев Трахтенна, он,
морщась, сказал:
- По маленькому хочется - сил нет... А встать не могу - от перегрузок всего
корежит. Помоги, что ли, братан, описаться...
Трахтенн знал, что Баламут очнется первым. Уже вложив людей в тормозные
капсулы, он на свой страх и риск вколол им
антидот, и все они просто обязаны были выкарабкаться, и раньше всех - самый
нетрезвый. Самый нетрезвый, потому что
примененное противоядие наиболее успешно действовало в организме, содержащем
алкоголь (на Марии пили все, и
фармацевты это учитывали). Баламут же был залит спиртным по самые ноздри.
Покачав головой, Трахтенн поднял Николая на ноги, поставил его на край
скалы и расстегнул ширинку. Все остальное
пришлось делать самому Баламуту.
- А знаешь, мы тут с Черным в свое время только и купались, - сказал он,
довольно улыбаясь. - В Искандере вода
холодная, а здесь ничего, окунуться пару раз можно.
- Я тоже хочу писать! - вдруг раздался сзади капризный голос Клепы. -
Трахтенн, помоги!
Инопланетянин от удивления (жива!!?) отпрянул, чуть не уронив Баламута в
жижу, уже набравшуюся в чашу озера. Когда
тот закончил писать, он уложил его отдыхать на скалу и подошел к Клеопатре,
соображая, как ловчее взять ее на руки.
- Ты ее под коленки возьми, - посоветовал Баламут, закуривая. - Ты, что, не
знаешь, как женщины писают?
Трахтенн так и сделал, но Клеопатра закапризничала - стоя, мол, хочу.
Баламут от изумления забыл выдохнуть табачный
дым и до слез закашлялся. Инопланетянин удивился тоже, поставил Клепу, как
ставил Николая, но спускать цветных
штанишек не стал - застеснялся. Потом было кино - Клеопатра спустила штанишки и
начала искать что-то в трусиках.
"Темно, - подумал Трахтенн. - Или прокладку вытащить не может". А Клепа вдруг
как завизжит:
- Члена нет! Нет члена!!!
- А откуда он у тебя взялся бы? - удивился Баламут. - Ты же баба! У
порядочных женщин член бывает только
искусственный.
- Какая я тебе баба! - закричала Клепа. - Я мужик! Гена, Гена я!
Поняв, что душа регенерата вселилась в Клеопатру, все засмеялись. Все,
кроме Худосокова.
- Хватит базлать! - раздраженно погасил он веселье. - Лучше перевяжите его,
черт, ее! Вон, какая рана на виске.
Трахтенн, осмотрев Клепу (или регенерата), пошел по пояс в грязи за
аптечкой в спускаемый аппарат (люк его отрывался
кверху, и вода до него не доставала). Мариинские лекарства работали на принципе
всеобщей регенерации и, спустя три
минуты, рана закрылась, да так, что девушку можно было целовать в висок и без
всякой для нее боли.
Худосоков все это время смотрел, по-волчьи принюхиваясь, в сторону КыркШайтана.
- Сдается мне, что в Центре дела какие-то происходят, нутром чувствую, -
сказал он, когда лечение девушки было
закончено. Сколько времени?
- Без минуты пять, - ответил Баламут.
- Идти надо... - простонал Ленчик, пытаясь подняться. - Семь часов у нас
осталось, можем не успеть.
- Не семь, а пять, - буркнул Баламут. - До этого Кырк-Шайтана два ходу...
- Там машина должна быть на метеостанции, - прокряхтел Худосоков. - Пойду,
национализирую.
- Только не режь никого, умоляю! - взмолился Баламут.
- Да нет у меня пера, - успокоил его Худосоков, усиленно массируя ноги. - Я
их на понт возьму.
- Я с ним пойду, а вы спускайтесь потихоньку до дороги - сказал Трахтенн,
хорошо знавший, что Худосокову ножа для
убиения человека не нужно. И, подхватив его за талию, пошел по тропе к
метеостанции.
...Метеорологи (их, опухших от пьянства, было двое) не захотели отдавать
свой допотопный Газ-51. И Трахтенн, попеняв
на их гражданскую несознательность, выпустил Худосокова из рук. И тот, скорчив
рожу, без сомнения срисованную в зоне
особого режима, выразил пару емких фраз. Прочувствовав их, жрецы погоды не
только отдали машину, но и выразили
страстное желание немедленно выплатить контрибуцию и репарации в виде всех
наличных денег (пятьдесят три российских
рубля), двух охотничьих ружей (шестнадцатого и тридцать второго калибров) и
четырех патронов к ним. Презрев деньги,
Худосоков проверил и зарядил двустволки, залил последнюю канистру бензина в
бензобак, уселся за руль и, завернув к
Зеленому за Клеопатрой и Баламутом, погнал машину к Кырк-Шайтану.
3. Протез где? Где протез? - Ты жить теперь не сможешь... - Мавр сделал свое
дело.
В 2-12 копы перестали лезть, и Бельмондо смог, наконец, вздохнуть спокойно.
Закурив, он принялся рассматривать плоды
своего огнестрельного "творчества".
Зрелище было ужасным. "Баламуты" и "бельмондо", "черные" и "худосоковы",
пробитые пулями и окровавленные,
завалили "трешку" со всех сторон. А она, как ни в чем не бывало, мигала
индикаторными лампочками, да так живо, что
Борис подумал, что все происходившее ей нравится.
"Вот дура, - подумал он раздраженно. - Ведь это все очень скоро запахнет: в
погребе тепло и вентиляция плохонькая.
Как бы в ответ биокомпьютер, натужено гудя и медленно, как вертолет,
поднялся к потолку и обнажил устье колодца.
Борис понял, что его просят скинуть трупы в сиреневый туман.
- А хрен тебе не мясо? - пробурчал Борис, чувствуя, что кокетничает. - Я
тебе не ассенизатор...
...Эта отвратительная работа заняла у него около часа. С ног до головы он
вымазался в крови, был себе противен и хотел
наверх, на свежий воздух. Из колодца никто не появлялся, и Бельмондо, посчитав
свое дело законченным, пошел в столовую
выпить что-нибудь и подкрепиться. Поев и пропустив рюмочку водки, он вернулся в
Погреб с намерением выжать из
"трешки" хоть какую информацию о существующем положении. И, в конце концов,
после разного рода увещеваний и
выстрелов в воздух, "трешка" ответила простуженным голосом:
- Через полчаса сам все узнаешь, - и опять замолчала.
Борис хотел сказать в ответ что-то обидное, но тут у люка взорвалась мина.
Мгновенно пригнувшись (что-то пролетело
над головой и упало за Трешкой), он обернулся и увидел копа-"баламута" и
черноволосого синеглазого человека. Они
лежали с двустволками у входа в Погреб (баррикаду разметало предыдущими
взрывами). Мина, взорвавшаяся у них за
спинами, видимо, не причинила им вреда, по крайней мере, на обращенном к
Бельмондо лице "баламута" сияла радостная
улыбка. Он так и умер с этой улыбкой, получив так же, как и синеглазый,
полмагазина в голову.
Сменив рожок, Бельмондо вдруг понял, озарило его, что он, наконец, совершил
тот поступок, которого от него ждали
Стефания со своими боссами из небесной канцелярии. И что ему осталось лишь коечто
довершить. Он подошел к двери и,
выглянув из копохранилища, увидел, что у лаза, ведущего наверх, лежит раненый
взрывом мины коп Худосокова (совсем
другой, не тот, который подорвался раньше), а над ним суетиться... Клепа. Оба
были невооруженными, и Бельмондо, перед
тем, как убить их, решил выяснить, какими судьбами здесь оказалась бывшая
официантка и скоротечная любовница
Черного. Ему не пришлось спрашивать - бледный, как смерть Худосоков, с трудом
приподнявшись, сказал:
- Ты только что убил Баламута, настоящего Баламута... - и, потеряв
сознание, уронил голову на пол.
- Он правду говорит, - обернула Клеопатра заплаканное и окровавленное лицо
к Бельмондо. - Это был Коля...
- Врешь сучка! - заорал Борис, уже почти поверив. - Копы вы все сраные,
копы! Покажи мне его ногу! Ногу Худосокова
покажи!
Клеопатра испуганно привстала, и Бельмондо увидел, что у Худосокова по
колено оторвана нога. И он закричал:
- Протез где? Где протез? У настоящего Худосокова должен быть протез!
- Не знаю... Забросило, наверное, куда-нибудь, - и побежала глазами по
комнате в поисках протеза. Бельмондо сделал то
же самое и, не обнаружив, искомого, нажал на спусковой крючок.
Спустя несколько минут Борис стоял в погребе, рассматривая часть
искусственной стопы с одним сохранившимся
большим пальцем из розовой гибкой пластмассы. Это она пролетела у него над
головой после взрыва последней мины.
"Здорово сделано, - проговорил он, чтобы ни о чем не думать. - У меня настоящий
палец похуже выглядит".
Протез нашелся. И Бельмондо понял, что убил не копов, а убил друга Николая,
убил врага Худосокова и убил просто
Клепу. И что именно это от него требовалось, и именно для этого его натаскивали,
ожесточали сердце, приучали без
раздумий убивать... Чтобы он мог убить всех.
- Да, дорогой, - услышал он голос Стефании, - именно для этого. Ты
получился просто здорово. И сделал все здорово. И
если бы не этот дурацкий протез (как я о нем забыла?), мы бы с тобой еще
поработали. Здесь столько работы... Охрану
толковую набрать, вышколить, порядок в округе навести... Но теперь ты не нужен -
знаешь слишком много. Убей себя сейчас
же!
- Мавр сделал свое дело, мавр может умереть? - убийственно ухмыльнулся
Бельмондо, обернувшись к "трешке" и увидев
над ней висящую в воздухе девушку в своем обычном обличье.
- Да, милый. Твое место в аду. Навечно. Давай, вложи дуло автомата в рот и
жми курок - бах и готово! Ты же друга
лучшего убил, и теперь жить не сможешь.
- Не-а! - покачал головой Бельмондо. - Убивать себя я не буду. Не приученс.
- Вот здорово! - радостно воскликнула девушка.
- Что здорово? - удивился Борис.
- А я так и думала, что ты не станешь себя убивать! Ты же герой, а
настоящие герои самоубийства не приемлют. И коечто
предусмотрели, - и, обернувшись, стрельнула глазами за спину Бельмондо.
Бельмондо обернулся, и время для него застыло навсегда: на пороге Погреба
стоял непроницаемо серьезный Чернов. В
руках у него была двустволка шестнадцатого калибра, и из нее прямо в сердце
Бориса вылетали два жакана.
До перехода В3/В4 оставалось целых три часа. "Трешка" напряженно работала,
и будущее ее выглядело весьма
привлекательным.
4. Меня задействовали. - В нимбе из волос Софии. - Я привел ее в негодность.
- Вот, сын мой, и пришла тебе пора показать, как ты меня любишь, - услышал
я в середине ночи накануне 18 августа.
- А что мне делать? - моментально вскочил я на ноги. - Приказывай.
- Копы захватили Нулевую струну, одну из важнейших моих систем. Твои друзья
уничтожили всех, кроме одного,
уничтожили и погибли от его рук. Пойди и убей негодяя, убившего твоих друзей.
И я оказался на самой верхушке Кырк-Шайтана. И услышал голос:
- Иди в Погреб. Немедленно. И будь осторожен - не напорись на растяжку.
- Сколько у меня времени?
- Иди как можно быстрее.
И я пошел. Добравшись до винтовой лестницы без приключений и никого по
дороге не увидев, я осторожно спустился в
комнату перед логовом "трешки". И увидел там двух "худосоковых" и Клеопатру.
Убитые, они плавали в озере крови.
Кровь на глазах прибывала, переливаясь через два тела, лежавшие друг на
друге в дверях копохранилища. Одно из них,
нижнее, принадлежало настоящему Баламуту (не копу - я сразу почувствовал это),
другое - неизвестному мне мужчине.
Едва совладав с предательской дрожью в руках, я обернулся к трупам
Клеопатры и Худосокова. Глаза мои не
задержались на мертвых, их притянула двустволка шестнадцатого калибра,
прислоненная к стене. Я подошел, с божьей
помощью переступая через растяжки, взял двустволку в руки, осторожно переломил и
увидел, что оба ствола заряжены.
Вынув один из патронов, узрел на гильзе букву "Ж"; удовлетворившись этим, кивнул
сам себе.
Когда я взводил курки, в погребе кто-то заговорил. Прислушавшись, понял,
что говорит Бельмондо, коп-Бельмондо, и
говорит сам с собой.
"Сошел с ума", - догадался я и, взяв ружье на изготовку, пошел к нему,
опасливо ступая по своим следам в загустевшей
луже крови. Бельмондо стоял лицом к "трешке", доверху заваленной кровоточащими
трупами, и быстро-быстро говорил ей:
- Что здорово? А мы так и думали, что ты не станешь себя убивать! Ты же
герой, а настоящие герои самоубийства не
приемлют. И кое-что предусмотрели. Прощай милый!
Сказав последние слова, коп-Бельмондо резко обернулся ко мне. И тут же упал
навзничь, опрокинутый двумя моими
жаканами, ударившими в самую середину груди...
Отбросив в сторону ненужную уже двустволку, я подошел к нему. Он лежал на
трупах двух "софий", уже посеревших
лицом. Их волосы обрамляли голову Бориса золотым нимбом. Я присел и всмотрелся в
глаза товарища. Да, товарища -
никаких сомнений в том, что я убил любимого друга, в моей душе не было.
Я ничего не чувствовал - внутри меня образовалась холодная мрачная пустота,
и вместо глаз у меня были дупла, и сквозь
эти дупла моя пустота выливалась наружу, выливалась и растворяла все, что не
было черным.
В глазах Бориса - мертвых, застывших - светилась благодарность. ОН молчал,
и мне стало ясно, что я молился не Богу, а
"трешке". Молился ей, и выполнял ее волю. И, окруженный трупами, среди которых
были трупы любимых мною людей, я
впервые за несколько дней задумался. Вернее, не задумался, а дал выплеснуться
мыслям, загнанным в подсознание. И сошел
с ума. Сошел с ума, потому что, когда ОН, наконец, прорезался и приказал мне
идти наверх и немедленно приступить к
работе в качестве начальника охраны Центра, я не подчинился, а занялся
минированием "трешки".
Я понимал, что, уничтожив "трешку", я, может быть, обреку на гибель своих
детей, родителей, близких. И шесть
миллиардов людей и мириады мыслящих во Вселенной существ.
Я понимал это, но продолжал обкладывать ее взрывчаткой, потому что решил:
если все так получилось, то пусть все
рассудит Бог, а не машина.
Выбравшись из Погреба, я дернул за веревочку, прикрепленную к чеке гранаты.
Когда из лаза пыхнуло пылью и
взрывными газами, посмотрел на часы.
И увидел, что до полудня 18 августа остается около часа.
И что на запястье алеет каверна размером с горошину.
Она росла.
Я усмехнулся и решил приготовиться к смерти. Вымылся в душе, переоделся в
чистое белье (оно нашлось в предбаннике),
прошел в кают-компанию, сел на свое обычное место. Посидев, оглядывая мертвое
без друзей помещение, залег на стол,
покрытый круто накрахмаленной скатертью, закрыл глаза и попытался ни о чем не
думать.
Не получилось.
"...я-то заслужил конца света... - против воли потекли мысли прерывисто
бегущей строкой. - А мои дети? Или, если я
заслужил, то и они заслужили?
И поэтому должны умереть?
Должны умереть, потому что большую часть жизнь я не верил и потому ничего
не пытался сделать...
Не верил в конец света, хотя видел, что человечество стремится к гибели.
Нет, верил, но думал, что он случится не при моей жизни.
Конец света... Как звучит... И в переносном смысле, и буквально. Конец
света, начало тьмы. Вселенная умерла, да
здравствует Вселенная! Новая, непорочная..."
Потянуло в сон. Я уже почти спал, когда кто-то нарочито шумно отодвинул
стул от стола и сел напротив. Открыв глаза, я
увидел перед собой приятного на вид мужчину в простом сером костюме.
- Это я, - коротко представился он.
При желании над его головой можно было увидеть слабое свечение.
- Оттуда? - указал я подбородком на потолок
- Примерно, - ответил он, улыбнувшись ясно.
- Я вас, кажется, где-то видел.
- Это вряд ли. Просто я появился в облике, вызывающем расположение. Вот вам
и кажется.
- За что такая честь?
- В последнее время вы часто обращались ко мне.
- Я обращался? К Вам?
- Ну да.
- Как выяснилось, я обращался к машине... К дьявольской машине
- Вы обращались ко мне. Это машина обращалась к вам от моего имени.
- Многие обращаются к нам от Вашего имени...
- Да, это так. Я могу для вас что-нибудь сделать?
Я задумался. Увидел улыбающуюся Ольгу, детей, Бориса с Николаем.
Счастливых...
В глазах затуманилось, тело стало ватным... Оно почти уже растворилось во
Вселенной, когда в голову копьем вошла
мысль: Переход! Начался переход!!
Мотнув головой, я разогнал по углам наваждение.
На часах было без десяти секунд двенадцать.
Стул напротив был пуст.
Впился глазами в секундную стрелку. Когда она достигла апогея, увидел, что
каверны на моем запястье нет.
Переход не состоялся.
Или был мягким.
В четверть первого появились официанты.
Они накрыли стол.
В половине первого пришла Ольга. В черном обтягивающем платье с глубоким
вырезом.
Чмокнув меня в щечку, она села рядом.
Еще через пять минут появилась Вероника.
Борис вошел следом с сыном на руках.
В такой же последовательности вошла чета Баламутовых.
Последними пришли черноволосый и голубоглазый человек в пончо и Клеопатра.
- Я вроде тебя убил... - сказал я Борису, когда он устроился напротив.
- Да ладно, - махнул он рукой. - Не бери в голову.
- Это был глюк, - сказал сидевший справа Баламут, - Кстати, не хочешь Ольге
позвонить?
И передал мне мобильный телефон. Я автоматически нажал московские кнопки. И
услышал:
- Алло, милый!
Эти слова произнесла Ольга, сидевшая радом со мной. Лишь потом я услышал их
в трубке.
Я посмотрел на вырез.
- Хочешь заглянуть? - спросила Ольга, улыбаясь.
Я покивал. Она оттянула платье, и я увидел шрамы. Один из них оставил в
Приморье Худосоков, другой - Аль-Фатех на
Клязьме.
- Ты, главное, не напрягайся, - посоветовала мне София, когда я поднял
глаза. - Жизнь продолжается, и все хорошо...
- Все хорошо... - повторил я, посмотрев на нее не видящими глазами.
На кухне кто-то включил радио, и я расслышал кусочек новостей: Владимир
Путин принял Джорджа Буша на своем ранчо
в Кемп-Дэвиде.
Закладка в соц.сетях
