Жанр: Фантастика
Кол будды
... скользкий бетонный куб, растворилось в застывшем
воздухе.
Маленький Женя лежал на изумрудной тине, ласкаемой теплым морем, смотрел на
памятник, на зеленый хребет,
сокрывший горизонт, на молчаливого молдаванина Колю, одиноко сидевшего на берегу
в странных своих шароварах.
Он ничего не хотел. Все, что растворилось в воздухе - работа, женщины,
навязанные императивы, желание что-то сделать
и сделанное - висело в нем невидимым инертным газом.
Детство ушло так же неожиданно, как и явилось - молдаванин Коля в странных
шароварах растворился в мареве, и
Евгений Евгеньевич увидел, что рядом с его вещами располагается компания из двух
мужчин и двух молодых женщин.
Мужчины выглядели сонными. Они, - один пятидесятилетний, внушительный,
другой - вдвое моложе и тоньше, - квело
разделись и легли на принесенные цветные пористые коврики.
А женщины были полны энергии.
Они захватили внимание Смирнова.
Одетые в коротенькие цветастые платьица, длинноволосые, не худые и не
полные, они, оживленно переговариваясь и
хохоча, расстелили на земле скатерку, побросали на нее разнокалиберные бутылки,
снедь, большие зеленые яблоки и арбуз
(упав на одну из бутылок, он треснул, развалился на части, яркая его мякоть
обнажилась). Порадовавшись этому всплеску
жизни, женщины, - рот нашего наблюдателя раскрылся, - мигом скинули платьица -
под ними ничего не было! - и пошли в
воду.
Обниматься и целоваться они принялись у первого быка. И если и делали это
демонстративно, то не для окружающих, а
для всех на свете.
Одна из них была особенно хороша. Осиная талия, темные прямые волосы,
темные чувственные (и видящие) глаза,
родинка совсем как у всемирной красавицы Синди Кроуфорд, упругая, не кормившая
еще грудь; она была в пассиве. Другая -
крепенькая, голубоглазая, светловолосая в кудряшках - выглядела попроще и, может
быть, потому ее влекло к первой.
Влюбленных рыбок они изображали до второго быка. Наткнувшись на него,
взобрались с третьей или четвертой попытки
и возобновили свои игры уже на нем. Смирнов смотрел, охваченный противоречивыми
чувствами.
Женщины, обнаженные и готовые к сексу, были всего в пяти метрах от него.
Красивые женщины.
Чужие женщины.
- Третьим будете?! - почувствовав его внимание (или биополе), закричала
голубоглазая.
- Да у вас есть кавалеры... - заинтересованно приподнялся Смирнов.
- Так они на берегу, - засмеялась черноволосая.
- И вряд ли сюда поплывут, - до слез захохотала вторая, - они -
сухоплавающие!
- Да нет, спасибо, у меня ординарная ориентация.
- Ординарная это с кем? С женой? - голубоглазая "акала".
- Примерно.
- По-моему, это извращение, - с неприязнью посмотрела черноволосая в
сторону берега.
"Мужик с брюхом - ее муж, - подумал Смирнов. - Или любовник. И он -
сволочь, если не стал с такой женщиной
счастливым".
Голубоглазая соскользнула в воду, поплыла к Смирнову. За ней бросилась
черноволосая.
- Мы к... к вам в гости, - сказала первая, устраиваясь на быке Смирнова. -
Меня зовут Серафима, а вас как?
От нее густо пахнуло коньяком.
- Женя... - ответил Евгений Евгеньевич, ничего не чувствуя, кроме мягкого
бедра девушки. Очаровывающего бедра. Когда
с другой стороны тоже пахнуло коньком, и тоже прикоснулась ляжка, такая же
мяконькая, но совсем другая по внутреннему
содержанию, он растерялся, покраснел (!), закрутил головой, смотря то на берег,
то на девушек, то на их все плотнее и
плотнее прижимавшиеся бедра.
- А что, муж...чина, вы... так попусту нерв...ничаете? - спросила Серафима,
стараясь сладить с разбегающимися глазами.
Смирнов не нашелся с ответом, и девушки, моментально о нем забыв, принялись
целоваться за его спиной.
-А вы откуда, Женя? - спросила Валентина, минуты через три положив ему
голову на плечо.
- Из Москвы. - Смирнов боялся, что у него встанет.
- О, муж...чина! Как я хо...чу стать москви...чкой! - обняла его Серафима.
- Давайте я вас поцелую. У-у-у...
Смирнов подставил щеку.
Серафима поцеловала.
Он включился. Пришлось прикрыть его руками.
- А кем вы работаете? - продолжала спрашивать черненькая, явно отстававшая
от подружки на пару стаканов.
- Я - старший научный сотрудник.
Сказав, он вспомнил институт биолингвистики короткохвостых раков и криво
улыбнулся.
- Бедня...жка... - едва не прослезилась Серафима.
Она подумала, что собеседник стыдится своей работы.
- А вы знаете, мне кажется, что я вас где-то видела, - отстраняясь,
взглянула Валентина. Сочувствие виделось и в ее глазах.
Ответа не последовало. Женщина склонила голову и принялась алым ноготком
рисовать что-то на плече Смирнова. Тот,
сумев преодолеть его настойчивую попытку отодвинуть ладонь и взглянуть на
женщин, пририсовал себе ноль:
- Возможно, вы видели мою фотографию на книжке. В "Черной Кошке" вышло три
или четыре моих приключенческих
романа.
- О, муж...чи-н-на! Вы писа-а-тель?! - благоговейно вскинула глаза
Серафима.
"А неплохой коньяк они жрут", - подумал Смирнов и ответил:
- Да... По крайней мере, некоторые люди таковым меня считают.
- О, я вас хочу муж...чина! - воскликнула Серафима и, крепко обняв
писателя, повалилась с ним в воду.
На джентльменское освобождение от экстатического объятия ушло минуты три;
две из них прошли под водой.
Выскользнув, он поплыл к берегу.
- Они вас не обижали? - равнодушно спросил пятидесятилетний мужчина, когда
Смирнов сел у своих вещей. Второй,
укрывшись полотенцем, спал на животе.
- Да нет, - посмотрел Смирнов на девушек. Забыв обо всем на свете, они
целовались на мелководье. - А кем они вам
приходятся?
- Черненькая - жена. А беленькая ее недавняя подружка. Давеча мы
познакомились с ней в ресторане.
- И вы так спокойны?
Мужчина напомнил Смирнову шахматную фигуру из красного дерева. Искусно
сделанная, но снятая с доски, она лежала
на замусоренном берегу Черного моря.
- Такая жизнь кругом, - с полуулыбкой человек смотрел на девушек. - Сегодня
ты жив, здоров, богат и известен, а завтра -
нищ и болен, и не у кого занять на пулю, которой самое место в твоей голове. И
потому нет смысла кого-то учить,
поправлять, наказывать... Этот мир надо принимать таким, какой он есть. По
крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом.
- Вы что, преступный элемент? Сегодня пан, а завтра пропан?
- Да нет, просто элемент. Элемент российской периодической системы.
- Вы имеете в виду номенклатурную систему элементов?
Мужчина сжал губы. Лицо его стало высокомерно-холодным, даже ледяным.
Смирнов, участливо покивав, взялся
перекладывать рюкзак. Когда он шел по городу, кастрюля надоедливо скребла
аптечку, и пришла пора лишить ее права
голоса.
- А вы, значит, путешествуете... - передумал дуться мужчина, пристально
посмотрев на рюкзак, латанный белыми
нитками.
- Да, вот, путешествую.
- Пешком, без палатки и спального мешка?
- А вы наблюдательны.
- Что есть, то есть. Давайте, что ли, познакомимся? Меня зовут Борис
Петрович.
- А я Евгений Евгеньевич.
- Я вижу, вы свободны, не богаты, и вам нечего терять.
"Номенклатурный элемент" хотел задеть собеседника, которому все "до
лампочки".
-Да, мне нечего терять, но центральная часть вашего заявления не вполне
точна.
- Вы хотите сказать, что вы состоятельный человек?
Борис Петрович спросил по-генеральски, и Смирнов отвечал, не думая.
- Нет. Я просто имею возможность стать таковым.
- И как же?
- Наследство. Я могу получить солидное наследство. В середине пятидесятых
моего деда по родному отцу - он был
красным генералом - посмертно реабилитировали, и жене, то есть моей бабушке
вернули все его имущество. В пятьдесят
шестом она пошла с этим известием к другой моей бабушке, которую я называл тогда
мамой, но та выпроводила ее, не
выслушав. Месяц назад я случайно выкопал в Интернете, что у меня есть особняк в
Москве, куча орденов, медалей, золотого
оружия и коллекция редких почтовых марок... Всего на несколько миллионов
долларов...
Сказав последнюю фразу, Смирнов, огорчился. Надо же, развыступался. В такое
время так трепаться перед незнакомыми
людьми - это все равно, что стрелять себе в голову!
- Ну и почему вы не вступили в права владения?
- Сестры, - вздохнул Евгений Евгеньевич. - Оказывается, у меня есть две
сводные сестры. Я так хочу их увидеть, но не
могу... Боюсь.
- Почему?
- Ну, представьте, у вас есть две единокровные сестры, вы приходите к ним,
весь такой взбудораженный, счастливый -
ведь сестры, младшенькие - и видите у них в глазах глухую ненависть: "Ограбить
пришел!" Или лисью решимость: "Ничего
не получишь, и не надейся!"
- Вы так не верите в людей? Даже в родных? - Борис Петрович смотрел подругому.
Внук генерала - это внук генерала.
Это ровня.
- Я - научный работник. Настоящий, смею думать. И потому слово "вера" и его
производные в моем лексиконе
отсутствуют.
- Нет, все-таки не верится. Вы могли бы не работать за гроши, не делать
черт знает что, а ездить по миру с красивыми
женщинами... Это, знаете ли, стоит небольшой разборки с единокровными
сестричками.
- Это не самое главное... Тем более, я наводил справки и узнал, что
сестрички к моему возникновению на их горизонте
отнесутся так, как я предполагал. И вообще, знаете, мне кажется, Бог не зря
сделал меня таким, какой я есть. Добавь в меня
больше денег, счастья, везения, и я взорвусь, рассыплюсь, погибну, стану не
своим человеком...
Мужчина нахмурился, отвернулся к морю. Валентина с Серафимой самозабвенно
целовались на мелководье.
- Я вижу, вам досталось больше денег и счастья, чем нужно? - не смог не
съязвить Смирнов.
Денег у его собеседника куры не клевали. На скатерке лежали килограмм
копченой осетрины, большая банка черной
икры, еще что-то крайне аппетитное и дорогое в красивых упаковках. И три бутылки
марочного армянского коньяка
минимум по тысяче рублей каждая.
- Знаете, что, давайте, выпьем за знакомство? - перевел мужчина разговор в
практическую плоскость.
- Мне пора идти, - неискренне замялся Смирнов - черной икры он не ел лет
десять. - Здесь ночевать стремно - люди
кругом, и потому надо выбираться из города, а я не знаю, можно ли это сделать по
берегу.
- Выберетесь! И вообще, давайте посидим, покупаемся, поговорим, а вечером
поедем ко мне. Я живу под самыми горами
в коттедже - не люблю правительственных дач с их дутым населением. Поедемте!
Вымоетесь, поспите на мягком в
комфортабельной спальне?
- Да я поспал бы и помылся... Но ваши женщины. Честно говоря, я не знаю,
как с ними себя вести.
- А вы ведите себя с ними так, как ведете себя с мухами. Давайте,
подсаживайтесь.
К мухам Смирнов был равнодушен. В горах, обжитых баранами, им было несть
числа. Иной раз по сотне на лице сидели.
Он перестал кокетничать и подсел. Женщины, увидев, что на берегу пьют коньяк,
выскочили из воды. Черненькая села рядом
с мужем. Беленькая, вся в каплях, обняла Смирнова сзади, зашептала в ухо:
- Я вас хочу, мужчина... Поедемте ко мне, не пожалеете...
Смирнов не знал, что делать. Выручил его тощий мужчина. Пробудившись, он
сел рядом с Серафимой, взял со скатерки
бутылку и обыденно спросил:
- Тебе, конечно, полный стакан?
- Витя, ты киска! - заулыбалась та.
Через полчаса Серафима лыка не вязала. Смирнову приходилось удерживать ее
за талию, потому что она опрокидывалась
то на него, то на достархан.
Разговор из-за этого не завязывался, и Виктор принялся рассказывать
анекдоты. Борис Петрович смотрел на море, иногда
посмеиваясь.
- Может быть, закончим с водными процедурами и поедем? - спросил он
Смирнова, когда запас анекдотов истощился.
Уже темнело, и тот согласился. Ехали, конечно, на серебристом "BMW".
Коттедж - красивое двухэтажное сооружение с
готическими окнами, игрушечными башенками и балкончиками - располагался на
целинной окраине города. Показав гостю
комнату, Виктор ушел укладывать Серафиму, едва державшуюся на ногах.
Смирнов остался один. Вымылся в ванной. Посмотрел в окно.
Толстый мыс, Тонкий мыс.
Море степенно пьет из заливного блюдца.
Ему стало скучно. Жизнь не берегу была интереснее. Прошлой ночью с высоких
геленджикских скал упал камень. И
попал в яблочко, то есть в кастрюльку с остатками ужина, стоявшую в изголовье
его берлоги. Пришлось трижды вспотеть,
прежде чем пришелец был извлечен. Так что завтракал он из покореженной
кастрюльки (недаром в пути она пыталась
сговориться с аптечкой). А тут пушистые ковры, царская кровать и мягкая постель
с запахом лаванды. И, как пить дать,
утром будет кофе в постель.
В дверь постучали.
Он открыл.
Вошел Виктор с бутылкой коньяка и большой коробкой зефира в шоколаде.
Постоял, узнавая побрившегося,
расчесавшегося и переодевшегося Смирнова. Поставил бутылку в бар, и проговорил,
неопределенно улыбаясь:
- Пошлите ужинать, Евгений Евгеньевич, хозяин зовет. Бабы, слава богу,
спят.
Подмышкой у Виктора бугрилась пистолетная ручка.
- Спасибо, не хочу.
Смирнов неожиданно понял, что согласился переночевать у береговых знакомых
в расчете на то, что ночью в его спальню
забредет Серафима. Нет, Валентина. А они напились в дрезину и спят без задних
ног.
- А что так? Там трюфели, заяц фаршированный, шампанское, устрицы с кулак,
Борис Петрович специально для вас в
ресторане заказал.
- Да не хочу я, спасибо.
- Шеф хотел с вами по душам поговорить. Он любит с такими, как вы
разговаривать. От них, говорит, свежий ветер в
голове.
- С какими это такими как я? - обиделся Смирнов.
- С умными, с умными.
- А кто он такой, этот Борис Петрович?
- Государственный человек, в МГИМО учился, связи кругом и с теми и с этими.
- Понятно. Крутой, значит, но Бетховена с Моцартом любит.
- Да, особенно Бетховена. Но у него сейчас проблемы. Если завтра его не
назначат заместителем министра, это будет
означать, что он должен подать в отставку.
- Понимаю... Из князей в грязи - это невыносимо. А вы его верный помощник?
- Да. Помощник, референт, лакей, сводник, телохранитель. Фигаро, короче или
Труффальдино для одного господина. Ну,
так пойдемте? Он нервный в эти дни и вообще не любит, когда ему отказывают,
разозлиться может в корне.
- Выгонит, что ли среди ночи?
- Может, и выгонит. Позвонит в охрану и скажет, что наблевали в гостиной...
- Тогда я точно не пойду. С такими я не вожусь. И если бы вы знали, как
меня на морской бережок тянет. Сейчас бы сидел
у костра, на колокольчик резинки поглядывая. Знаете, какого я вчера окуня
поймал? По локоть. Так обрадовался, что ерша не
уважил, и укололся - два часа потом рука болела, как трактором передавленная.
- Ну ладно, скажу, что вы спите... А то пойдемте? Трюфелей, надо думать,
никогда не ели?
- Я много кое-чего не ел из вашего меню. А вы много кое-чего из моего.
- Чего это такого мы не ели? - поднял бровь "Фигаро".
- Ну, к примеру, головастиков-фри.
Виктор брезгливо сморщился.
- Головастиков-фри?
- Да, обжаренных в сливочном масле. Пальчики оближешь. Особенно если прямо
из болота на сковородку.
Евгений Евгеньевич сглотнул слюну.
- А что еще мы не ели?
Смирнову захотелось остаться одному, и, подумав, он вспомнил подходящий
случай:
- Это долгая история, но я расскажу. Однажды на Памире у нас кончились
продукты - в горах, в поисковых отрядах,
мотающихся туда-сюда, это часто случается. Осталось только полмешка окаменевших
заплесневелых каменных буханок, а до
вертолета неделя. Оружие в те времена хлопотно было иметь, и стали мы сурков в
петли ловить. А они, умные,
почувствовали наш зверский аппетит и все, как один, залегли в своих норах. Весь
сезон табунами бегали, а тут ни одного,
хоть плачь! Наконец, через два дня один все-таки удавился... Дохлый такой,
шерсть клочьями и блохи, с муху размером,
тучей из него прыгают. Стал я его разделывать - шкуру снял, брюхо, блин,
распорол. А там, представляете, солитёр, зеленый
такой, длиннющий. Шевелился так недовольно, что без приглашения явился - они
ведь гостей не любят, они сами любят в
гости. Меня, клянусь, чуть не вырвало. А коллеги, проникнувшись таким моим
неадекватным отношением к животному
миру, поговорили, поговорили и решили выкинуть беднягу-сурка, конечно же,
поручив это мне - я ж был с ним в
непосредственном контакте. Ну, я и забросил его на камни подальше. В полете
внутренности вместе с червяком вывалились -
пришлось их закапывать. И знаете, что дальше было? Сплошная проза полевой жизни.
Два дня мы ходили вокруг сурочьей
тушки, а она провялилась на ветру, симпатичная такая стала, в общем, аппетитная
почти. Собратья же бедняги вовсе исчезли,
как ветром их сдуло. Короче, к вечеру третьего дня, когда буханки кончились,
переглянулись мы с товарищами, потом
порубили сурка на мелкие кусочки и зажарили в его же жиру до красноты. И съели
наперегонки, таким он вкусным оказался.
Вот такие дела...
Смирнов внимательно посмотрел в глаза помощника Замминистра и, ядовито
улыбаясь, произвел контрольный выстрел:
- Да, еще одна деталь. Сурок этот наверняка чумным был, а чуму эту блохи
распространяют. Понимаете теперь, чем мы
рисковали ради трех кусочеков сурочьего жаркого? Рассказать еще что-нибудь? У
меня много чего было по кулинарной
части, до утра могу рассказывать. Вот гюрзы например, толстые, противные на вид,
яд из них брызжет, а снимешь с них
шкурку, то очень даже ничего...
- Не надо, гюрз, спасибо, - поморщился Виктор. - Кофе по утрам вы пьете?
- А кто принесет?
- Я.
- Нет, не пью.
- Тогда - до завтра. Встретимся в столовой, завтрак у нас приблизительно в
десять. Если, конечно, не случится чего-то
экстраординарного.
Виктор ушел. Смирнов погонял телевизор по каналам, попил коньяку с зефиром
и лег спать.
Ему приснилось Серафима. Она лежала на нем, страстно вжимаясь грудями, всем
своим жарким телом и жадно целовала в
губы. Очувствовавшись, Смирнов перевалился на девушку - ему хотелось быть сверху
и делать все самому - целовать,
обнимать, тереться, покусывать. Он был в восторге - столько времени у него не
было женщины и вот, вознаграждение! Ему
хотелось войти в нее, ощутить девушку изнутри, но он держался - знал, что после
длительного воздержания быстро кончит и
придется общаться. А как общаться с красавицей, которая знает пять слов, и
четыре из них "Я вас хачу, мужчина"?
Когда он стал искать членом влагалище, Серафима засмеялась, выскользнула
из-под него, скатилась на пол и, усевшись
перед кроватью на коленки поманила пальчиком к себе. Смирнов пошел к женщине на
четвереньках, но тут сзади на него
набросились, оседлали. Он оглянулся - Валентина!!! Обнаженная, в глазах -
чертовские искорки. Удобнее устроившись на
Смирнове, она со всех сил шлепнула его по ягодице.
От шлепка он очнулся. С ужасом поняв, что и Серафима, и Валентина ему вовсе
не снятся, направился к стулу за
брюками. Когда сходил с кровати на пол, Валентина с него упала, громко
ударившись лбом об основание трельяжа, истошно
закричала от боли и испуга.
Серафима оттаскивала Смирнова от истерично отбивавшейся Валентины, у
которой была рассечена бровь. Эту картину
увидели два милиционера из охраны, прибежавшие на крик. И Борис Петрович,
явившийся следом. Он был в радужных
тапочках с голубыми помпончиками и длинном стеганом халате.
Обстоятельно запечатлев в сознании состав преступления, милиционеры
вопросительно посмотрели на Бориса Петровича.
Тот легким движением подбородка отправил их прочь. Женщинам он сказал:
- Пошли вон.
Лицо, шея, грудь Валентины были в крови. Серафима вытерла ее трусиками,
смоченными туалетной водой; потом они
ушли.
Борис Петрович сел в кожаное кресло. Жестом пригласил Смирнова занять место
напротив.
Тот сел.
Борис Петрович долго смотрел на него исподлобья.
Смирнов обдумывал положение.
- Думаете, куда влипли и как выбраться? - спросил Борис Петрович.
Смирнов, смущенно глядя, покивал.
- Я думаю, ваши раздумья не приведут вас к правильному выводу...
- Почему?
- Во-первых, вы не знаете, что находитесь в комнате Валентины, моей, как
вам известно, законной супруги.
Борис Петрович встал, подошел к шкафу, распахнул его и Смирнов увидел
обольстительные платья на вешалках,
околдовывающее белье на полочках и завораживающие остроносые туфельки внизу.
Он нахмурился. Получалось, что не женщины пришли к нему, а он к Валентине.
Это две большие разницы.
Борис Петрович скривил лицо хозяйской улыбкой.
- Реакция адекватная, вы, и в самом деле, умница. Приятно иметь дело с
умным человеком.
- Спасибо за комплимент, - автоматически сказал Смирнов, вглядываясь в
глаза утопающего хозяина жизни.
- Я вижу, вы полагаете, что это я подстроил, - понял тот немой его вопрос.
- Чепуха. Просто Валентина смогла добраться
только до гостевой спальни, и Виктор поселил вас здесь.
- А чего я еще не знаю?
- Вечером мне позвонили из Москвы. Моя карьера кончена.
Смирнов задумался, глядя на Толстый мыс, сиявший огнями санаториев. "Прямо
из Гоголя... Моя карьера кончена. То
есть еще несколько дней в этом коттедже, и все. Никаких заседаний Правительства,
никаких рукопожатий Президента,
никакого телевидения и официальных поездок в Европу, никаких мигалок, дач и
прочее. Вместо всего этого небольшая
фирма, контролируемая бандитами, постоянно выключенный телевизор, чтобы не
видеть "их" самодовольных рож, и мысли,
мысли, безжалостно сжимающие сердце".
- Вы что молчите? - привлек Борис Петрович его взор.
- Я чувствую, вы попытаетесь в полной мере использовать власть надо мной,
которую получили, по вашим словам,
случайно. Дохнуть, так не одному, да?
- А это идея! Последний день жизни и полная власть над жизнью одного, нет,
трех человек.
- Почему полная? Может, я предпочту тюрьму вашему обществу.
- Да, вы можете это сделать, я вижу. И потому постараюсь быть деликатнее,
чтобы вы все не испортили.
- Постараетесь быть деликатнее в игре, со мной, мышкой?
- Ну да. Кстати, как вам Серафима?
- Она не далась.
- И Валентина тоже?
-До нее вообще дело не доходило. Спиной кое-что почувствовал и все.
Борис Петрович задумался. Если между Серафимой и Смирновым ничего не было,
то изнасилование уже не пришьешь.
Только попытку. А за попытку в Москве не пожалеют. И кинут на самое дно.
Смирнов пытался думать о Валентине. Ему было неловко, что все так
получилось. Эта кровь... Хотелось к ней
прикоснуться, попросить прощения. В ней было что-то такое. В ней было счастье.
Где-то внутри. Небольшой такой сияющий
слиточек. Небольшой, но весомый и дорогой.
- А давайте сыграем в карты? - прочувствовал Борис Петрович тему его
размышлений. - На одну из них?
- Вы ставите женщин, а я что?
- Как что? Жизнь.
- Не хочу. У меня не встанет в этом контексте.
- Ну хорошо, тогда давайте на минет. Если вы выиграете, то Серафима, ну,
или Валентина, сделают вам минет.
- Не хочу. Я эстет. По крайней мере, в вашем обществе.
- Вы плохо оцениваете ситуацию. Сейчас я вызову милицию, и вас посадят на
восемь лет. Из тюрьмы вы выйдете дряхлым
стариком с никуда не годной прямой кишкой и заискивающим взглядом.
- Ну и пусть. Напишу об этом книгу.
- Вы писатель?!
- Десять приключенческих книг написал. Четыре из них издано.
- Как интересно! - глаза Бориса Петровича зажглись. - Вы знаете, я тоже
накропал книгу о жизни, но как-то не решился
показать ее специалистам.
- О чем она? - Смирнов надеялся перевести разговор и ситуацию в более
оптимистичное для него русло.
- Как бы вам сказать... Ну, вы хорошо знаете, что человеческие органы
трансплантируют. То есть сейчас умерших людей
практически полностью разбирают на составные части. Руки, ноги, сердце, почки,
печень, даже мясо и так далее. И всем это
кажется нормальным и, более того, полезным явлением. А в своей книге я развил
эту ситуацию до предела - общество
утилизирует своих почивших членов стопроцентно. И это считается нормальным, все
довольны, хотя бы потому, что
появился действенный механизм демографического контроля, основанный на
оптимально применяемой эвтаназии,
сокращено животноводство - коровы, овцы уже не вытаптывают природу, а домашняя
птица, как, кстати, и буренки, не
разносит всяческую опасную заразу. Более того, люди испытывают моральное
удовлетворение, зная, что после смерти они
будут востребованы, что они перейдут в кого-то своей плотью, и будут жить
дальше... У Омара Хайяма на этот счет есть
хорошие строки:
Когда умрем, наш прах пойдет на кирпичи,
И кто-нибудь себе из них хоромы сложит.
- А нет у вас в книге сцены "Киев. Очередь за окороком "Черномырдин""? -
усмехнулся Смирнов. Он тоже любил
развивать ситуации до предела.
Борис Петрович радостно засмеялся:
- Да, есть такая сцена! И еще сцена в столовой Белого Дома. Там раздатчица
кричит: "Отбивная из Зюганова кончилась,
остались только пельмени из Ростроповича с Вишневской" - Ростропович в завещании
просил заморозить его в случае, если
он почиет первым, просил, чтобы до конца быть с Галиной, чтобы в последний путь
отправиться с ней в одном кулинарном
ансамбле.
Смирнов сделал лицо восторженным, и Борис Петрович это оценил.
- Нет, знаете, Евгений Евгеньевич, с вами приятно разговаривать! Так во что
мы будем играть? Преферанс? Покер?
Дурак? Вы, наверное, предпочтете преферанс? Все геологи играют в преферанс.
- С болваном?
- Почему с болваном? С Виктором.
- За дурака меня держите? Играть на жизнь с вами и вашим верным
телохранителем? Увольте!
- Ну, можно в покер...
- Не люблю я этот покер. Во всех фильмах в него мухлюют. Помните "Смешную
девчонку" с Барброй Стрейзанд?
- Ну давайте тогда в дурака перекинемся?
- Слишком сложная игра, для шахматистов. Сам Анатолий Карпов, кажется, в
ней чемпион. Нет, эта игра не для меня, я
ведь даже ферзевый гамбит забыл. Отбиваться или принимать, помнить, что вышло -
голову сломаешь, а она у меня сейчас
ничего практически не соображает, по вашей, между прочим, милости, не
соображает.
Смирнов ждал, когда Борис Петрович предложит играть в очко. И дождался.
- А в очко? Может, в очко? В детстве я в него играл c дворовыми
мальчишками, пока мама не увидела. Очень простая
игра.
- А правила вы помните?
- Виктор должен помнить, - обрадовался Борис Петрович.
Вошел Виктор. Он стоял за дверью.
- Виктор Владимирович, вы знаете правила игры в очко, карточное очко?
В
...Закладка в соц.сетях
