Жанр: Фантастика
Кол будды
...нцом, естественно...
Руслик-Суслик перестал есть, что означало "Я весь - внимание".
- Ты знаешь, наверное, что я в течение длительного времени работал геологом
на высокогорном руднике, - начал
рассказывать Чернов. - И вот, однажды, в начале одного из полевых сезонов у
дверей моей землянки поселился огромный
ярко-рыжий волкодав. Кормил я его с опаской, не погладил даже ни разу, такой он
был страшный.
Через неделю после его появления чабаны ко мне зачастили: продай, да
продай, очень породистый, мол, пес. Наконец, не
вынес я их настойчивости, да и мяса свежего хотелось, и уступил собаку за
полбарана. Принес плату покупатель, бросил на
землю и веревку сует: "Обвяжи ему морду", - говорит. А пес голову поднял,
оскалился с рыком и прямо мне в глаза весьма
выразительно посмотрел: "Разорву, мол, дурачок, на части, и не заметишь..."
Что делать? "Твоя собака - ты и обвязывай", - сказал я пастуху, взял мясо
и, подмигнув псу, в землянке своей скрылся.
Пришлось чабану самому с собакой договариваться. А через два дня выхожу утром в
маршрут и вижу - пес этот опять на
своем месте лежит и обиженной мордой в пустую миску тычет! Потом я его еще
несколько раз продавал и мяса свежего у нас
было ешь - не хочу.
- Ах, вот оно в чем дело! - выразили глаза Руслика-Суслика. - Опять кому-то
отдать мне хочешь. И потому яблоко дал, а не
огрызок! Вот иуда! Свиной иуда!
- Огрызки я тебе даю, потому что их удобнее грызть и они с семечками. А вовторых,
что, плохо тебе было? Побывал в
Болшево, в Балашихе, людей, бульдогов французских посмотрел. Меня вот никто на
Канарские острова не отдает... Или хотя
бы в какой-нибудь московский офис с аквариумом и приличной кухней.
- Может быть, ты и прав, - ответили черные угольки глаз свинки перед тем,
как вновь сфокусироваться на яблоке.
- В общем, у меня к тебе конкретное предложение. Недавно у Юры
Веретенникова, моего друга и кредитора был день
рождения, и я ему должен что-то подарить. А денег у меня нет... Понимаешь,
совсем нет. Вот я и подумал... Понимаешь, он
мне к компьютеру модем хороший подарил, и я должен ответить чем-то ценным. А что
у меня ценного? Ты да Ксения. Ее я
подарить не могу, по закону не могу, так что остаешься ты.
Свинка, ухватив зубами яблоко, скрылась в ангаре.
- Ну и дурак! - в сердцах покачал головой Чернов. - Пожил пару недель у
Ксении, вон какую корзинку заимел! За
четыреста рублев. Я бы в жизнь тебе такую аховскую не подарил. Не стыдно теперь
на улицу выходить, это тебе не коробка
из-под отечественной обуви. А Юрка человек богатый, в иностранной фирме
работает, в двадцать раз больше меня получает.
Он тебе и кормушку купит, и поилку, и домик с колесом, перекладинами, спальной и
столовой. А стол! О, господи, как он
тебя кормить будет! Все импортное, все сбалансированное, все вкусное и полезное!
На полжизни больше проживешь!
Представляешь - на полжизни!
В ангаре было тихо. "Думает" - решил Чернов и поспешил продолжить
психологическую обработку:
- Да что пища! Он знаешь, где живет? В самом Митино! Ты бывал в Митино?
Нет, не бывал, ты не знаешь, что такое
Митино! Один французский поэт недавно воскликнул в экстазе: "Увидеть Митино и
умереть!" А ты знаешь, на каком этаже
он живет? На двадцать втором! А ты выше второго никогда не поднимался! Курица
ты, а не настоящая свинка!
Из ангара раздались знакомые звуки: Руслик-Суслик принялся за яблоко.
"Еще немного - и он мой, то есть Юркин", - подумал Чернов и принялся
озвучивать последний свой аргумент:
- И еще Юра - очень несчастный человек, понимаешь? У него есть все -
красивая жена, дети - мальчик и девочка, он
богатый, но себя не нашел. И думает, что никогда не найдет...
Руслик-Суслик выглянул из ангара. Глаза его смотрели вопросительно.
- Спрашиваешь, почему он так думает? - вздохнул Чернов. - Да потому что
злой дядька Танатос овладел им и тянет,
потянет к себе. А когда я ему, сорокалетнему, тебя подарю, он вновь почувствует
себя маленьким счастливым мальчиком, у
которого все впереди. Хоть на минуту, но почувствует. А главное, я клянусь, что
через пару месяцев, ну, через некоторое
время, он вернет тебя мне. И мы опять заживем с тобой, как братья! Ну что, едем
завтра в город?
С Веретенниковым они всегда встречались в чебуречной "Дружба", что на
Сухаревской площади. Перед тем, как туда
направиться, Чернов завернул корзинку с Русликом-Сусликом в оберточную бумагу.
"Увидит издалека, что я ему несу в
подарок, убежит еще", - подумал, он усмехаясь.
Юра знал, что ему собираются преподнести подарок. Углядев Чернова с
огромным свертком, расплылся в
предвкушающей улыбке. Принял подарок, развернул, раскрыл корзинку и застыл с
раскрытым ртом.
- Да ты... Она же... Я же... Да ты понимаешь... - заговорил он не менее чем
через четверть минуты, переводя озабоченноиспуганный
взгляд с морской свинки на довольное лицо друга. Но, в конце концов,
рассыпался мелким смехом и расцеловал
товарища.
...Через два часа в вагоне метро, после десятка чебуреков, ста пятидесяти
граммов водки, двух бутылок пива, банки джинтоника
и трогательного прощания с Черновым Веретенников грел Руслика-Суслика на
груди. Грел, даря попутчикам
счастливые детские улыбки.
11.
В пятницу Чернов поехал к дочери. Полина повела его в школу, потом они
пошли на обрывистый берег Клязьмы. Стояла
осень, купы деревьев были в самой красе. Разговаривая и напевая песенки они
долго ходили вверх-вниз по крутому берегу,
усыпанному огромными кленовыми листьями. Устав, уселись отдыхать на песчаном
берегу, и Полина потребовала сказку.
Чернов думал недолго.
- Вот пустыня, огромная безжалостная пустыня, - очертил он на сухом песке
широкий круг. - На одном ее краю жила в
незапамятные времена прекрасная, но одинокая девушка. Нет, она любила папу с
мамой, любила сестер и братьев, любила
соседей и вообще людей, но в сердце ее оставалось еще много места. И это пустое
место терзало сердечко девушки, просило
чего-то необыкновенного.
На другом же конце пустыни жил сильный и уверенный в себе юноша...
- И он тоже был одинок... - вздохнула Полина.
- Да, он был непонятно одинок, хотя папа с мамой души в нем не чаяли, и у
него было много верных друзей и товарищей.
И вот однажды, когда тоска стала острой, как верблюжья колючка, в пустыне
поднялась страшная буря. Ветер порывами
дул то в одну сторону, то в другую, он был пропитан чем-то необыкновенно важным,
таким важным, что юноша с девушкой
не стали прятаться в своих глинобитных хижинах. Они встали каждый у своего края
пустыни и попытались понять ветер. И
ветер проник к ним в сердце. Сначала в сердце девушки, потом, изменив
направление, в сердце юноши. И каждый из них
почувствовал, что на другом краю пустыни находится то, что превращает неизбывную
тоску в радость.
И тут же ветер стих, и осененный им юноша, взяв три бурдюка с водой, пошел
через пустыню.
И девушка взяла три бурдюка с водой и пошла через пустыню.
Они шли много дней. Когда вода у них кончилась, пустыне все еще не было
конца. Они уже знали, что умрут от зноя и
жажды, но продолжали идти. И вот, когда силы уже почти оставили их, они увидели
друг друга. И поползли навстречу. И
через вечность и много-много барханов пальцы их соприкоснулись, и глаза увидели
глаза. Сердца их заполнила любовь,
которая была во много крат шире самой широкой пустыни, и они поняли, что жили не
зря, и шли не зря.
...Так они и умерли - с любовью в глазах. А на месте их смерти выросли две
финиковые пальмы, и открылся глубокий
колодец с чистой и прохладной водой. И влюбленным той страны уже не составляло
почти никакого труда в поисках счастья
пересекать пустыню из края в край.
- Плохая сказка... - выдала Полина, едва справляясь с охватившими ее
чувствами. - Сочиняй, давай, другой конец!
Хороший.
- По-моему, конец вовсе даже неплохой. Разве это плохо, если кто-то когдато
поступил так, что ты можешь пересечь
теперь эту страшную пустыню без особых затруднений?
- Папочка, ну сочини другой конец! Ну что, тебе трудно? А то я не буду
ночью спать, и бабушка тебя в следующий раз ко
мне не пустит.
- Ну ладно, слушай тогда. И вот, когда силы уже почти покинули их, они
увидели друг друга. И поползли навстречу. И
через вечность руки их соприкоснулись, а глаза увидели глаза. Сердца их
заполнило чувство, которое было во много крат
шире самой широкой пустыни, и они поняли, что жили не зря, и шли не зря. Легко
поднявшись, они взялись за руки, и пошли
к горизонту. Они были полны сил, потому что, если любовь, живущая в сердце, шире
самой широкой пустыни, то всякая
пустыня становится бессильной.
- Молодец! - похвалила отца Полина. - А теперь давай в эту сказку играть.
Последующие пятнадцать минут они раз за разом ползли по песку друг к другу.
Когда их руки соприкасались, девочка
шептала, закатив глаза: "Ах, наконец-то я нашла вас!"
На пути домой Полина угрюмо молчала, а когда отец показал ей дождевик:
"Смотри, дочка, дедушкин табак", - и вовсе
устроила истерику:
- Ты прикоснулся к этому ядовитому грибу, ты плохой, ты теперь грязный, не
прикасайся ко мне.
И пошла вперед, не разрешая отцу с собой поравняться.
...Прощаясь с дочерью, Чернов посетовал как всегда: - Совсем ты меня не
любишь...
Семилетняя девочка застыла, что-то припоминая. Вспомнив, выдала, запинаясь,
цитату из... Евгения Евтушенко:
"Выспрашивание чувств... противно... природе чувств"...
- Это бабушка научила тебя так сказать? - осмыслив услышанное, выдавил
Чернов.
Светлана Анатольевна знала, что бывший зять любит Евтушенко.
- Да! - сверкнула глазами Полина.
- Это подло так говорить отцу...
- Ты мне не отец!
...Было уже не так больно, как раньше. Может быть, оттого, что назавтра
должна была придти Ксения.
Выйдя с работы, она поскользнулась на гололеде. Не дал ей упасть хорошо
одетый мужчина.
- Вы куда так спешите? - спросил он, с интересом разглядывая ее
порозовевшее от мороза лицо.
- Домой, куда же еще.
- Давайте, подвезу?
- Я с незнакомыми мужчинами не езжу.
- Так давайте познакомимся. Меня зовут Михаилом. Вот паспорт. Вот
удостоверение.
Ксения пролистала паспорт. Сорок лет. Женат, двое детей, мальчик и девочка.
Прописка московская. Затем раскрыла
удостоверение.
Чернов рассказывал ей о книжке Стефана Цвейга. Она называлась "Звездные
часы человечества". И вот он, ее личный
звездный час! Ее принц! Да что принц! Всесильный бонза естественной монополии!
Бонза довез до метро на новеньком "Мерседесе". Помог выйти из машины.
Помявшись, сказал: "Хочу вам что-нибудь
подарить, у меня сегодня счастливый день". Ксения пожала плечами, и он купил в
подземном переходе золотой перстенек за
пять тысяч. И предложил обмыть покупку в ближайшем ресторане.
Они выпили две бутылки дорогого шампанского и литровую бутылку "Белой
лошади". Он был из Красноярска. Жена с
двумя детьми по-прежнему там. Как и Ксения, симпатизирует Быкову. Сильному
человеку. Настоящему мужчине. "Зря его
судят. Настоящие мужчины дерутся и потому иногда убивают друг друга". Долго
удивлялся, что его новая знакомая не знает
N, известного вора в законе. Она даже подумала, что ее "звездный час" и есть
этот N. Испугалась. Потом изрядно
опьяневший Михаил рассказывал, как пробивался наверх. Две Курские дуги и три
Сталинграда, не считая десятка ПирлХарборов.
Потом они ехали к нему домой на Юго-Запад. Несколько раз могли
разбиться. Это освежало. Ксения давно не
была так счастлива.
В одиннадцатом часу он посадил ее в такси. И отправил домой, сказав
водителю, что размажет его по асфальту катком,
если с его "дочкой" что-нибудь случится.
Таксист вез ее, как фарфоровую. И проводил до дверей квартиры. Он не хотел
умереть на асфальте.
На следующий день они обедали в ресторане. Михаил прислал за Ксенией
машину. После обеда купил ей в переходе
модные сапожки за четыреста долларов. Отправляя на работу, сказал, что на
выходные дни возьмет путевку в загородный
пятизвездочный отель организации.
C Черновым она решила пока не порывать. Что-то к нему тянуло. Не
выговорилась, что ли? Или просто хотела попасть в
книжку? А может, он стал вещью, которую жаль выбросить?
12.
Ксения позвонила в пятницу. Сказала, что гриппует и придет только в
следующий четверг.
Чернов заскучал.
Он привык к этой женщине. Она приходила к нему из другого мира.
Из того, в котором человек произошел от Бога, не от шимпанзе.
Из того, в котором работают и живут, не иссушая всё и вся размышлениями.
Из того, в котором бездумное и бездельное времяпрепровождение - это радость
и цель, а не повод ощутить себя
неприкаянным.
Она пришла в четверг, он набросился сразу, он повторял: "Люблю, люблю!
Какая ты красивая!"
Ему нравилось, как доверчиво она воспринимает его слова, как всецело
отдается ему.
Он чувствовал, что скоро, она уйдет к "состоявшемуся" мужчине.
Уйдет, и он останется один, и ему опять придется выкарабкиваться из бездны
одиночества, опять придется днями
напролет сидеть у компьютера, превращая горечь, тщету, неуверенность в
выдуманную любовь, призрачную надежду, во все
то, что принуждает жить.
"Люблю, люблю! Какая ты красивая! Слова-приправа, слова-катализаторы, -
думал он, вдыхая сладкий запах ее тела. - До
чего же я докатился!
...Хотя нет, поднялся. Раньше я говорил своим женщинам лишь только то, что
рождалось в душе, раньше я говорил,
выражая чувства. А теперь я говорю то, что им приятно слышать...
Значит, я не люблю Ксению? Нет, люблю...
Но как женщину. Всего лишь как женщину.
О, Господи, как приятно лежать рядом с ней!
Я понимаю, она проста, практична, она давно решила все вопросы и не хочет
быть другой, более глубокой, более
личностной... Но какая она женщина! О, Господи, как приятно ее трогать, как
приятно целовать ее, как приятно прикасаться к
ней телом...
- Соседи, наверное, слышат твои крики... - улыбнулась Ксения, когда Чернов
отклеился от нее.
- Ну и что? Они - симпатичные молодые ребята, им наверняка импонирует, что
их сосед хоть и старый пердун, но
занимается тем, же что они.
- Пойду, помоюсь, сегодня опасный день...
После курицы с яблоками и ста граммов коньяка Ксения спросила, как обстоят
у Чернова литературные дела.
- Да никак, - ответил он. - Все осмысливаю твой рассказ... Надо придумать к
нему кое-какие финтифлюшки. Домыслить,
короче... Вот, к примеру, я придумал, что вы с Катей были любовницами. Очень уж
близко к сердцу ты приняла ее
поступок... Ты ведь его несколько раз называла изменой...
Ксения сконфузилась. Чуть-чуть, но сконфузилась.
- Нет, мы не были любовниками, - ответила она, погасив в глазах какую-то
темень (или ему показалось?). - Но что-то всетаки
было...
- В этом нет ничего странного, - сказал Чернов механически. Ему захотелось
в альков. - Ваши отношения могли быть
платоническими...
- Да, я любила ее... Как подругу.
- Как подругу...
- Да, как подругу. Что ты там еще придумал?
- А еще я придумал, что ты толкнула Бориса на убийству друга. Чтобы
отомстить Кате...
- Кате? А причем тут Катя?
- Ты же говорила, что Катя перестала с тобой дружить из-за Володи?
- Из-за Володи? Ты откуда это взял? - прищурила глаза Ксения. - У Володи
была не Катя, у Володи была Оксана. Ну,
писатель...
Выйдя замуж, Ксения продолжала встречаться с Катериной. В час смерти Бориса
они, утомленные любовью, лежали на
ковре среди раскрытых учебников Анатолия Макаренко и Яна Амоса Каменского.
...В тот день после работы Борис зашел с бутылкой коньяка к сослуживцу
Володе. Зашел, потому что терпеть не мог
сидеть дома один - Ксения утром предупредила, что придет поздно, так как
собирается допоздна побыть у Катерины,
позаниматься перед завтрашним экзаменом по педагогике.
Не успели они расположиться за столом, как пришла Юлия, подруга Оксаны.
Когда с коньяком, домашним борщом и
пельменями из кулинарии было покончено, Борису вручили гитару - гостья недурно
пела. Потом сходили за шампанским.
Выпив пару бокалов, Юлия предложила танцевать. В половине одиннадцатого она,
раскрасневшаяся, сидела на коленях у
обнимавшего ее Бориса, и, смеясь, нашептывала что-то на ухо.
Володю это покоробило: Юлия ему нравилась. И он, криво усмехаясь, сказал
другу:
- А ты не боишься, что и Ксения сидит сейчас у кого-нибудь на коленях? Жена
такого донжуана тоже должна быть не
промах...
- Она у Катерины сейчас сидит на коленях, - поняв, что муж ревнует Юлию, не
удержалась Оксана.
Борис, поморгав несколько секунд, встал, пошел в прихожую. Вернулся с
пистолетом. Подумав, нацелился в Оксану. Та
отшатнулась, и пули полетели в Володю.
Если бы женщины заголосили сразу, Борис бы, наверное, не застрелился. Его
убила мертвая тишина.
В ходе судебного разбирательства связь Ксении с Катериной вскрылась. Та
перестала узнавать подругу. По городу
поползли слухи. "Двух мужиков,стерва, в гроб свела". Ксении пришлось бросить
институт и уехать. Подругу она
возненавидела именно с тех пор.
- Да, вот, есть такая работа, из головы придумывать, - засмущался Чернов.
- И что ты там еще придумал?
- Да ничего... Пока ничего. Расскажи подробнее, как сошлась с Глебом.
- Просто сошлась. После смерти Бориса в буквальном смысле ходила сама не
своя. Даже на госэкзамены не пошла. И
еще... Ты не знаешь... Ну, в общем, через день после похорон выяснилось, что я
беременна...
Чернов осел в кресле. По понятным причинам он предосудительно относился к
абортам. Сострадание, смешанное с
неприязнью к житейской практичности, смяло его душу.
- И ты сделала аборт... - произнес он, попытавшись сделать взгляд
равнодушным.
- А что в этом такого?
- Ничего. Если бы я был женщиной, я, наверное, оставил бы ребенка от
любимого человека... Но я тебя не виню. В
двадцать шесть оставаться с ребенком на руках...
- Да, с ребенком и без бабушек и дедушек... В общем, я сделала аборт и в то
же день уехала, куда глаза глядят. В конце
концов, устроилась учительницей младших классов в одном таежном городке. Через
неделю дали комнату в семейном
общежитии, и мне надо было подписать бумаги у одного большого человека. На
работе он бывал редко, и я поехала к нему.
Там и познакомилась с Глебом, его сыном. Поговорили с полчаса...
- В его комнате? - насупился Чернов. Он ревновал.
- Нет, в гостиной. Когда я собралась уходить, Глеб пригласил меня в
молодежное кафе.
- Вот так? И ты согласилась?
- Да. А что тут такого? В городе я никого не знала, одна-одинешенька, а он
был такой настырный...
- Настырный...
- Я знаю, о чем ты подумал. Что он затащил меня в постель.
- Я бы постарался...
- Не было этого. И не надейся.
- Не было, так не было. Ну а как вы дошли до венца?
- Глеб учился в Новосибирске. После нашего знакомства учебу забросил, стал
приезжать каждую неделю. И однажды мне
позвонила его мать. И сказала, плачущим голосом: "Нам с тобой надо что-то
делать, чтобы он... чтобы он мог нормально
учиться". И пригласила меня в гости. Вечером приехал Глеб. Он собрал всех в
гостиной и сделал мне предложение. Я
вспомнила Бориса... Вспомнила, как он просил моей руки, как рассыпал передо мной
охапку огромных красных тюльпанов,
вспомнила и... и покачала головой. Однако Глеб продолжал настаивать, хватал за
руки, и я, в конце концов, согласилась...
- Пожалела? Точно так же, как Черную Маску?
- Да, наверное.
- Пожалела и прожила в нелюбви пятнадцать лет... И он жил с тобой
пятнадцать лет, жил, зная, что ты не любишь. Это
такая мука, жить с человеком, который не любит.
- Я же говорила, что после смерти Бориса, я как бы выгорела изнутри.
Говорила, поступала автоматически... А он так
просил... На коленях умолял.
- Все это понятно, но объясни, как ты могла упрекать Глеба в
невнимательности, в отсутствие любовного пыла, в скупости
и прочее? Ты говоришь человеку, человеку, с которым спишь, говоришь, повторяешь,
что не любишь и требуешь от него
участия, нежности, ласки? Денег на дорогие шмотки, наконец? О, господи, как я
его понимаю!
- Все люди требуют от других то, что сами дать не могут...
- Послушай, ты ведь не только не любила Глеба, ты ведь ненавидела его? - не
мог Чернов остановиться, невзирая на
неприязнь, засветившуюся в глазах Ксении. - Ты ведь не раз подчеркивала, что
испытываешь определенные негативные
чувства к старшему сыну, сыну, внешне и внутренне похожему на мужа?
- Да, он такой же, как отец... Ведет себя так же, думает так же. И смотрит
исподлобья, как он. Мне иногда кажется, что в
нем сидит Глеб... Его дух, его ненависть ко мне...
- Понимаю... Значит, ты чувствуешь вину...
- Ты ничего не знаешь! - выпрямившись, засверкала глазами Ксения. - Он был
дурак, понимаешь, дурак! Ты не знаешь, как
он мучил меня своей ревностью! Однажды улетел в Ленинград по своим делам. А
утром следующего дня открывается дверь,
он влетает и наотмашь бьет меня по лицу. Оказывается, он звонил из Питера
матери, и та сказала, что... что Андрей, его брат,
ночевал у меня...
- Он тебя бил!? - расстроился Чернов.
- Нет. В тот день он распустил руки первый и последний раз...
- Остудила, небось, чугунной сковородой?
- Нет, просто сказала, что если он меня ударит еще хотя бы раз, то я заберу
детей и уйду. Он поверил.
- А ты... ты в самом деле спала с Андреем?
- И ты туда же!
Они помолчали, глядя в стол. Когда пауза стала неприлично емкой, Чернов
придумал спросить:
- Слушай, ты привела достаточно пошлый пример ревности. Но почему ты его
назвала дураком? Да еще так убежденно?
- Дурак, он и есть дурак, - поморщилась Ксения.
- Извини, я тоже ревнивый, значит, и я - дурак?
- Ты ничего не знаешь...
- Чего я не знаю?
- Ну, вот, например, когда к нам приходили гости, хоть его отец, он залазил
в ванну мыться и сидел там, пока все не
уходили... Два, три часа сидел, плескался.
- Вот это фишка по теме. Очень похоже на шизофрению. Шизофреники любят
замыкаться. В ванных комнатах, в шкафах,
под кроватями. Еще один примерчик, пожалуйста.
- Однажды к нам должен был прийти риэлтер, - улыбнулась чему-то Ксения. -
Мы хотели поменять квартиру на большую.
И, вообрази, перед его приходом Глеб мне сказал, совершенно серьезно сказал...
Женщина замолкла в нерешительности.
- Что сказал?
- "Залезу-ка я в шкаф, посмотрю, послушаю". Он был уверен, что риэлтер,
увидев, что в доме больше никого нет,
примется меня окучивать. И я, не смогу ему отказать, даже в присутствие мужа.
- Клинический случай... И что, залез он в шкаф?
- Залез и сидел в нем целый час. Представляешь, что со мной все это время
творилось?
- Клинический случай шизопаранойи. В психиатрии все это называется
синдромом Отелло. Есть еще что-нибудь для
букета? То есть для истории болезни?
- Есть... Магазин наш стоял напротив дома через площадь. Так он целыми
днями напролет стоял у окна и высматривал в
бинокль, кто из моих знакомых заходит в магазин и сколько времени там проводит.
И потом выговаривал, что Гриша
Краштопенко пробыл у меня семнадцать минут, а Пахлай - целых двадцать одну.
- Да уж... Получается, что ты была у него под "колпаком". Как же он тогда
не накрыл вас с Черной Маской?
- Я ж говорила, он дурак был...
- Интересные шляпки носила буржуазия... Ну и мужики у тебя были! Один
маньяк, один шизопараноик, один
эксгибиционист и я в пограничном состоянии. Ты, милая, психов прямо как магнит
притягиваешь...
- Глядя на тебя, трудно в этом сомневаться.
- Но вернемся, однако, к истории болезни, - сказал Чернов, посмеявшись. -
Кто же все-таки убил Глеба? Черная Маска?
Кстати, как звали этого неформала?
- Дмитрий Константинович. Жена звала его Димоном.
Ксения выпила рюмочку. Она еще не решила, что будет говорить.
- Димон... - повторил Чернов задумчиво. - Димон... Эксгибиционист-убийца...
Пошло до крайности, хотя свежо...
- Узнав о смерти Глеба, я сама подумала, что это Димон убил. За месяц до
этого ко мне подошла его жена, на рынке
подошла, и потребовала, чтобы я оставила ее мужа в покое. Представляешь, чтобы я
оставила его в покое! И если я этого не
сделаю, то она пойдет скандалить к моему мужу.
Я ничего не ответила - не могла, была оскорблена до глубины души. Я пристаю
к ее мужу! Успокоилась и вечером сама
пошла к ним домой. И сказала, что если они не оставят меня в покое, то я
расскажу мужу все, в том числе и о том, чем Димон
занимался у его плетня дождливыми летними вечерами. Димон побледнел, и не из-за
того, мне кажется, побледнел, что я
пообещала его опозорить, а из-за того, что понял, что потерял меня
окончательно...
- Из всего этого получается, что Глеб не мог не знать о вашей связи...
Городок маленький, а тут такие страсти.
- Может быть, и знал...
- Может быть, и знал... - повторил Чернов. - Не это ли знание привело его к
смерти?
- Погиб он не из-за этого... Из-за матери... И отца.
- ???
- Мамочка его, Вероника Моисеевна... Это она воспитала его таким... Сама
чистенькая интеллигентка. Приезжала с мужем
в очередной город или поселок и начинала просветительскую деятельность. Кружки
поэзии, икебаны, самодеятельные
театры... Мимо пьяного пройти не могла, домой отвозила... Честностью своей
хвалилась.
- Причем тут икебана, честность и доставка алкоголиков на дом?
- Наехал на Глеба один электрический деятель. Магазин отключил... А Глеб
вместо того, чтобы договориться похорошему
- ведь можно было с таким отцом - стал качать права. Вор, мол, должен
сидеть в тюрьме. В суд подал и выиграл
дело. А на процессе вскрылись такие факты, что заместителю его отца лет десять
засветило прямо в ж...
Чернов поморщился.
- Ну, прямо в глаза засветило, - довольно усмехнулась Ксения. - И
заместитель этот послал двоих своих людей, и они
убили Глеба в гараже, нагло, принародно убили. Одного убийцу потом нашли
застрелившимся из охотничьего ружья. Все
было сделано очень хорошо, не подкопаешься, второй все на него свалил...
- Дела... - покачал головой Чернов. - Уж лучше бы Димон... А почему ты
сказала, что Глеб из-за отца погиб?
- Да, ведь это Владимир Иванович подрядную фирму под сына организовал. И...
- Что и?
- Да ничего...
- Погоди, погоди... Как я понимаю, заместителя Владимира Ивановича не
посадили?
Ксения покивала, не сводя с
...Закладка в соц.сетях
