Жанр: Фантастика
Слуги темного властелина
...ожав плечами и лукаво сверкнув глазами. - Просто
тогда ты окажешься на день пути от него, и его лошадь будет у тебя!
Ахкеймион уныло покачал головой, усмехнулся, и все трое разразились смехом.
"Этот человек мне нравится. А что, если он действительно тот, за кого себя выдает?"
Отсмеявшись, Келлхус познакомил его с женщиной, Серве, и пригласил к костру.
Ахкеймион уселся у костра напротив него, скрестив ноги.
В подобных ситуациях Ахкеймион редко заранее подготавливал какой-то
определенный план. Обычно он запасался горсткой любопытных фактов, и все.
Рассказывая обо всяких диковинках, он заодно задавал вопросы, а в полученных ответах
принимался искать определенные нити, определенные сигналы, подаваемые словами и
выражением лица. Он никогда не знал наперед, чего именно ищет, - знал только, что
искать надо. Он полагался на то, что если уж обнаружит нечто ценное, то сразу это
поймет. Хороший шпион должен чувствовать такие вещи.
Однако в данном случае с самого начала стало очевидно, что этот метод не
действует. Он никогда еще не встречал человека, подобного Анасуримбору Келлхусу.
В его голосе все время слышалось какое-то обещание. Временами Ахкеймион ловил
себя на том, что и впрямь напрягается, стараясь получше его расслышать - не потому,
что этот человек говорил невнятно: напротив, он говорил на диво четко и бегло, учитывая,
как недавно он попал в империю, - но потому, что его голос обладал странной глубиной.
Он, казалось, нашептывал: "Я скажу тебе больше, куда больше... Ты только слушай
внимательно".
И еще - его лицо, настоящая драма, разыгрывающаяся на его лице. В нем была
какая-то невинность, стремительность отражавшихся на нем чувств, свойственная только
детям - хотя наивным оно отнюдь не казалось. Этот человек представлялся поочередно
то мудрым, то веселым, то печальным, и все это искренне, без малейшей фальши, как
будто он переживал свои собственные страсти и страсти других людей с изумительной
непосредственностью.
И еще его глаза, мягко блестящие в свете костра, голубые, как вода, от одного вида
которой хочется пить. Эти глаза ловили каждое слово Ахкеймиона, как будто то, что он
говорил, было настолько важно, что его необходимо было слушать максимально
внимательно. И в то же время в них виделась странная сдержанность - не такая, как у
людей, выносящих суждения, которые они не решаются высказать - у Пройаса, к
примеру, - но как у человека, живущего в убеждении, что судить - не его дело.
Однако в первую очередь Ахкеймиону внушало благоговение то, что этот человек
говорил.
- А почему ты присоединился к Священному воинству? Они давно уже перешли на
"ты", но Ахкеймион все еще пытался убедить себя, будто не доверяет тому, что этот
человек сказал Пройасу.
- Ты говоришь о снах, - уточнил Келлхус.
- Ну, видимо, да.
На какой-то миг князь Атритау взглянул на него по-отечески, даже как-то печально,
как будто Ахкеймиону еще только предстояло понять правила этого разговора.
- До этих снов моя жизнь протекала в бесконечных грезах, - объяснил он. - Быть
может, она сама по себе была сном... А сон, о котором ты спрашиваешь - сон о
Священной войне, - был сном, который пробуждает. Сон, от которого вся предыдущая
жизнь становится сном. Что же делать, когда тебе приснился такой сон? - спросил он. -
Неужели снова уснуть?
Ахкеймион ответил улыбкой на его улыбку.
- А ты мог?
- Уснуть? Нет. Ни за что. Даже если бы и захотел. Ведь сон не приходит, если
хочешь заснуть. Его нельзя схватить, как яблоко, чтобы утолить голод. Сон - он как
невежество или забвение... Чем сильнее стремишься к таким вещам, тем дальше они
ускользают.
- Как любовь, - добавил Ахкеймион.
- Да, как любовь, - негромко подтвердил Келлхус и мельком взглянул на Серве.
- А зачем присоединился к Священному воинству ты, колдун?
- Сам не знаю... Видимо, потому, что меня послала сюда моя школа.
Келлхус мягко улыбнулся, как бы признавая общую боль.
- Но с какой целью ты здесь находишься? Ахкеймион прикусил губу, но в
остальном не стал уклоняться от унизительной истины:
- Мы ищем повсюду древнее, безжалостное зло, - ответил он медленно и
неохотно, как человек, привычный к тому, что над ним насмехаются. - Зло, следов
которого мы не можем найти уже более трехсот лет. И тем не менее каждую ночь нас
терзают сны об ужасах, которые некогда натворило это зло.
Келлхус кивнул, как будто это безумное признание соответствовало чему-то в его
личном опыте.
- Не правда ли, трудно отыскивать то, чего даже не видно?
Эти слова наполнили Ахкеймиона неизъяснимой печалью.
- Да... Очень трудно.
- Что ж, Ахкеймион, видно, у нас с тобой много общего.
- Что ты имеешь в виду?
Однако Келлхус не ответил. Да в этом и не было нужды. Ахкеймион осознал, что
этот человек почувствовал его прежнее недоверие и ответил на него, продемонстрировав,
как это нелепо, когда один человек, верящий в собственные сны, отказывает в доверии
другому, который поверил в свой сон. И внезапно Ахкеймион понял, что уже верит этому
человеку. А иначе как бы он мог верить себе?
Невзирая на такие мимолетные наставления, Ахкеймион обнаружил, что поведение
этого человека и его манера вести беседу не имеют ничего общего с навязчивостью и
безапелляционностью. Их разговор был свободен от того неуловимого соперничества,
которое обычно витает в воздухе во время мужских разговоров, точно запах, иногда
приятный, но чаще противный. Благодаря этому их беседа походила скорее на
путешествие. Иногда они смеялись, иногда умолкали, находясь под впечатлением
серьезности обсуждаемой темы. И эти моменты были точно остановки в пути, маленькие
убежища, по которым отмеряют путь большого паломничества.
Ахкеймион осознал, что этот человек вовсе не стремится к тому, чтобы в чем-то его
убедить. Разумеется, были вещи, которые он хотел ему показать, сведения, которыми
надеялся поделиться, но все это подавалось в рамках общего взаимопонимания. "Давай
будем вместе воспринимать вещи сами по себе. Давай получше узнаем друг друга".
Прежде чем прийти к этому костру, Ахкеймион готовился отнестись с большим
подозрением ко всему, что ни скажет этот человек, и даже с ходу отвергнуть большую
часть его рассказов. На Древнем Севере обитали ныне бесчисленные полчища шранков,
его великие города: Трайсе, Сауглиш, Миклы, Кельмеол и другие, - представляли собой
опустошенные руины, уже две тысячи лет как безжизненные. А там, где бродят шранки,
ни одному человеку не пройти. Древний Север оставался для Завета загадкой.
Неразрешимой загадкой. И Атритау был лишь одиноким маячком во тьме, хрупким
огоньком в седой, огромной тени Голготтерата. Последней искрой, сбереженной от
темного сердца Консульта.
Много веков тому назад, когда Консульт еще выступал против Завета открыто,
Атьерс держал в Атритау свое представительство. Однако это представительство не
давало о себе знать уже сотни лет, канув в небытие незадолго до того, как и сам Консульт
ушел в тень. Завет периодически отправлял на север разведывательные экспедиции,
однако они неизменно терпели крах: их либо заворачивали на полпути галеоты, которые
очень ревниво берегли свою монополию на северный караванный путь, либо они
пропадали на бескрайних равнинах Истиули, и никто их больше не видел.
В результате Завету об Атритау было известно очень мало - только то, что
удавалось вытянуть из отважных торговцев, которые благополучно преодолевали дальнее
путешествие из Галеота в Атритау и обратно. Поэтому Ахкеймион понимал, что ему
придется всецело положиться на слова Келлхуса. У него нет возможности выяснить,
правду ли тот говорит, даже никогда не узнает, действительно ли Келлхус - князь.
И однако Анасуримбор Келлхус умел повелевать душами тех, кто его окружал.
Беседуя с ним, Ахкеймион обнаружил, что приходит к выводам, которых иначе почти
наверняка бы не сделал, находит ответы на вопросы, которые даже не осмеливался задать
- как будто его собственная душа ожила и раскрылась. Согласно комментариям, именно
таким человеком был философ Айенсис. А разве мог такой человек, как Айенсис, лгать?
Келлхус как будто бы сам был живым откровением. Образцом Истины.
Ахкеймион обнаружил, что уже доверяет ему - доверяет, невзирая на тысячелетние
подозрения.
Было уже поздно, костер еле теплился, угрожая затухнуть. Серве, которая почти все
время молчала, уснула, положив голову на колени Келлхусу. Лицо спящей девушки
расшевелило в Ахкеймионе смутное чувство одиночества.
- Ты ее любишь? - спросил Ахкеймион. Келлхус грустно улыбнулся.
- Да... Я нуждаюсь в ней.
- Знаешь, она тебя чтит, точно Бога. Я это вижу по тому, как она на тебя смотрит.
Но это, похоже, только опечалило Келлхуса. Лицо его помрачнело.
- Я знаю, - ответил он, помолчав. - Она почему-то видит во мне нечто большее,
чем я есть... Да и другие тоже.
- Быть может, - сказал Ахкеймион с улыбкой, которая почему-то ему самому
показалась фальшивой, - они знают что-то, чего ты не знаешь?
Келлхус пожал плечами.
- Быть может.
И серьезно посмотрел на Ахкеймиона. Потом страдальческим голосом добавил:
- Какая насмешка судьбы, не правда ли?
- В чем?
- Вот ты владеешь уникальными знаниями, но тебе никто не верит, в то время как я
ничем не владею, однако все твердо уверены, будто я обладаю некими уникальными
знаниями.
Но Ахкеймион думал только об одном: "Но ты-то мне веришь?"
- Что ты имеешь в виду? - спросил он.
Келлхус посмотрел на него задумчиво.
- Сегодня вечером один человек упал передо мной на колени и поцеловал подол
моей одежды.
Он расхохотался, как будто его до сих пор удивлял этот дурацкий поступок.
- Это из-за твоего сна, - ответил Ахкеймион будничным тоном. - Он думает, что
тебя ведут боги.
- Ни в чем, кроме этого сна, они меня не направляли, уверяю тебя.
Ахкеймион усомнился в этом, и на миг ему сделалось страшно. "Кто же этот
человек?"
Некоторое время они сидели молча. Откуда-то из лагеря донеслись крики. Пьяные.
- Собака! - ревел кто-то. - Собака!
- Знаешь, я тебе верю, - сказал наконец Келлхус. Сердце у Ахкеймиона
встрепенулось, но он ничего не сказал.
- Я верю в миссию вашей школы.
Теперь настала очередь Ахкеймиона пожать плечами.
- Ну вот, значит, вас уже двое. Келлхус усмехнулся.
- А можно поинтересоваться, кто второй?
- Женщина. Эсменет. Проститутка, с которой я встречался время от времени.
Сказав это, Ахкеймион невольно бросил взгляд на Серве. "Не такая красивая, как эта
женщина, но все-таки очень красивая".
Келлхус пристально следил за ним.
- Она, наверное, очень красивая.
- Она проститутка, - уклончиво ответил Ахкеймион, слегка испуганный тем, что
Келлхус словно бы читает его мысли.
Вслед за этими словами воцарилось неловкое молчание. Ахкеймион пожалел о
сказанном, но было поздно. Он посмотрел на Келлхуса виноватыми глазами.
Однако все было уже прощено и забыто. Когда двое людей молчат, молчание это
зачастую бывает отягощено неблагоприятным смыслом: обвинениями, колебаниями,
суждениями о том, кто слаб, а кто силен, - но молчание этого человека скорее снимало,
чем подчеркивало такие мысли. Молчание Анасуримбора Келлхуса как бы говорило:
"Давай двигаться дальше, а об этом мы вспомним потом, в более подходящее время".
- Есть одна вещь, - сказал наконец Келлхус, - о которой я хотел бы попросить
тебя, Ахкеймион, хотя боюсь, мы еще очень мало знакомы для этого.
"Какая откровенность! Ах, если бы я мог отвечать тем же..."
- Что ж, Келлхус, не попросишь - так и не получишь. Норсираец улыбнулся и
кивнул.
- Ты ведь наставник, а я - несведущий чужестранец в стране, где все для меня
ново и непонятно. Не согласился бы ты стать моим наставником?
Когда Ахкеймион это услышал, у него в голове тотчас зародились сотни вопросов,
но он, как бы помимо своей воли, ответил:
- Я почту за честь иметь в числе своих учеников потомка Анасуримборов, Келлхус.
Келлхус улыбнулся.
- Что ж, значит, по рукам. Значит, я буду считать тебя, Друз Ахкеймион, своим
первым другом посреди этой неразберихи.
Услышав это, Ахкеймион почему-то застеснялся. Ему сделалось не по себе, и он был
только рад, когда Келлхус разбудил Серве и сказал ей, что им пора ложиться спать.
Пробираясь по темным полотняным улочкам к своей собственной палатке,
Ахкеймион испытывал странную эйфорию. Несмотря на то что подобные перемены
измерению не поддаются, он чувствовал себя так, словно эта встреча с Келлхусом
незаметно изменила его, словно ему продемонстрировали необходимый образец
подлинной человечности. Образец правильного отношения к жизни.
Он лежал в своей скромной палатке и страшился уснуть. Заново переживать все эти
кошмары казалось невыносимым. Он знал, что от шока проницательность может как
затухнуть, так и разгореться.
Когда сон наконец сморил его, ему снова приснился разгром на поле Эленеот и
смерть Анасуримбора Кельмомаса II под боевыми молотами шранков. И когда он
пробудился, жадно хватая ртом воздух, свободный от безумия, голос умирающего
верховного короля - так похожий на голос самого Келлхуса! - еще звенел у него в
душе, сбивая с такта сердце своими пророческими словами.
"Один из моих потомков вернется, Сесватха, - Анасуримбор вернется...
...Вернется, когда наступит конец света".
Но что это означало? Действительно ли Анасуримбор Келлхус - это знамение, как
надеется Пройас? Только не знамение Божьего благоволения, как рассчитывает Пройас, а
грядущего возвращения Не-бога?
"...Когда наступит конец света".
Ахкеймиона начала бить дрожь. Он испытывал ужас, которого никогда прежде не
испытывал наяву.
"Возвращения He-бога? Сейен милостивый, сделай так, чтобы я умер раньше!"
Это просто немыслимо! Ахкеймион обхватил себя за плечи и принялся
раскачиваться в темноте, шепча: "Нет! Нет!" Снова и снова: "Нет! Нет!"
"Нет, только не это! Со мной такого случиться не может! Я слишком слаб, я просто
старый дурак..."
За полотняными стенками палатки царила тишина. Бесчисленное множество людей
спали. Им снились ужасы войны и торжество над язычниками, и они не ведали ничего о
том, чего страшился Ахкеймион. Они были невинны и несведущи, как Пройас, их вела
вперед безоглядная вера, им казалось, будто город, именуемый Шайме, и есть тот гвоздь,
на котором держатся судьбы мира. Однако Ахкеймион-то знал, что гвоздь этот находится
в куда более мрачном месте, месте далеко на севере, где земля плачет смоляными слезами.
В месте, именуемом Голготтерат.
Впервые за много-много лет Ахкеймион молился.
Потом к нему вернулся рассудок, и он почувствовал себя немного глупо. Конечно,
Келлхус - удивительный человек, однако на основании одних лишь снов о Кельмомасе и
совпадения имен такие выводы делать преждевременно. Ахкеймион был скептиком и
гордился этим. Он много изучал древних, прежде всего Айенсиса, и упражнялся в логике.
Второй Армагеддон был всего лишь наиболее драматичным из сотни банальных выводов.
А если его жизнь наяву чем-то и определялась, то именно банальностью.
Тем не менее Ахкеймион зажег свечу колдовским словом и принялся рыться в своей
сумке в поисках схемы, которую начертил незадолго до того, как присоединиться к
Священному воинству. Он окинул взглядом имена, рассеянные по клочку пергамента,
задержался на слове "Майтанет". Он осознал, что до тех пор, пока не уляжется старое
противостояние между ним и Пройасом, надежды разузнать о Майтанете что-то еще и
выяснить дополнительные обстоятельства смерти Инрау у него мало.
"Прости меня, Инрау", - подумал он, отводя глаза от имени любимого ученика.
Потом поразмыслил над словом "Консулы", нацарапанным - куда более
торопливо, как ему теперь показалось, - отдельно в правом верхнем углу и все еще
остающимся в стороне от тонкой сети связей, соединявшей все прочие имена. В неверном
свете свечи казалось, будто это слово колеблется на фоне бледного, покрытого точками
листка, как будто оно было слишком жутким, чтобы писать его чернилами.
Ахкеймион опустил перо в рожок и аккуратно написал под ненавистным словом:
АНАСУРИМБОР КЕЛЛХУС
Найюр брел неуверенной походкой человека, который сам не знает, куда идет.
Дорожка, по которой он шел, вилась между отдельных лагерей, объятых крепким сном.
Тут и там еще догорали костры, их поддерживали люди, как правило, пьяные, которые
что-то бормотали себе под нос. Со всех сторон накатывали запахи, особенно резкие и
неприятные в прохладном сухом воздухе: навоз, тухлое мясо, жирный дым - какой-то
дурак развел костер из сырых дров.
Его мысли были заняты недавней беседой с Пройасом. Чтобы скрепить свой план,
как обойти императора, принц призвал на совет пятерых конрийских палатинов, вставших
под знамена Бивня. Надменные люди, ведущие надменные речи. Даже самые
воинственные из палатинов, такие как Гайдекки или Ингиабан, высказывались скорее
затем, чтобы настоять на своем, чем затем, чтобы разрешить проблему. Наблюдая за ними,
Найюр осознал, что все они играют в ту же игру, что и дунианин, только в более
ребяческом варианте. Моэнгхус и Келлхус научили его, что слова можно использовать как
раскрытую ладонь, а можно и как кулак: либо затем, чтобы обнять, либо затем, чтобы
подчинить. И почему-то эти айнрити, которым, казалось бы, было особенно нечего
выигрывать или терять в игре друг с другом, все как один говорили со сжатыми кулаками:
хвастливые обещания, фальшивые уступки, похвалы в насмешку, оскорбления под маской
лести - и бесконечный поток язвительных инсинуаций.
И все это называлось "джнан". Знак высокой касты и высокой культуры.
Найюр терпел этот фарс, как мог, но эти люди оплели своими сетями и его тоже -
теперь казалось, что это было неизбежно.
- Скажи мне, скюльвенд, - осведомился лорд Гайдекки, раскрасневшийся от
выпивки и от дерзости, - эти твои шрамы, что они отражают: человека или меру
человека?
- Что ты имеешь в виду?
Палатин Анплеи усмехнулся.
- Ну, я бы предположил, что если бы ты убил, скажем, присутствующего здесь
лорда Ганьяму, он бы заслуживал как минимум двух шрамов. А если бы ты убил меня...
Он обвел взглядом остальных, вскинув брови и опустив губы, как бы обращаясь к их
ученому мнению.
- Сколько? Двадцать шрамов? Тридцать?
- Сдается мне, - заметил Пройас, - что скюльвендские мечи - великие
уравнители.
Лорд Имрота преувеличенно расхохотался в ответ на это.
- Свазонды, - ответил Найюр Гайдекки, - считают врагов, а не дураков.
Он бесстрастно посмотрел в глаза изумленному палатину, потом сплюнул в огонь.
Однако запугать Гайдекки было не так-то просто.
- И кто же я для тебя? - спросил он напрямик. - Дурак или враг?
В этот момент Найюр осознал еще одну трудность, поджидающую его в грядущие
месяцы. Опасности и лишения войны - пустяк: он переносил их всю свою жизнь.
Неприятная необходимость постоянно общаться с Келлхусом была трудностью иного
порядка, но и к этому он притерпелся и мог снести это во имя ненависти. А вот день за
днем принимать участие в этих мелких бабьих разборках айнрити - на это он не
рассчитывал. Сколько же еще придется ему претерпеть ради того, чтобы наконец
отомстить?
По счастью, Пройас ловко избавил его от необходимости отвечать Гайдекки,
объявив совет оконченным. Найюру стало противно слушать их прощальную пикировку,
и он просто вышел из шатра в ночь.
На ходу он смотрел по сторонам. Ярко светила полная луна, и бока ползущих по
небу туч были залиты серебром. Найюр, охваченный какой-то странной меланхолией,
поднял голову и посмотрел на звезды. Скюльвендским детям рассказывают, что небо -
это огромный якш, усеянный бесчисленными дырами. Найюр вспомнил, как отец
однажды показал на небо. "Видишь, Найю? - сказал он. - Видишь тысячу тысяч огней,
которые смотрят сквозь шкуру ночи? Вот откуда мы знаем, что за пределами этого мира
горят иные, более яркие солнца. Вот откуда мы знаем, что когда на свете ночь, на самом
деле день, а когда на свете день, то на самом деле ночь. Вот откуда мы знаем, Найю, что
мир на самом деле не более чем ложь".
Для скюльвендов звезды были напоминанием: истинен только Народ.
Найюр остановился. Пыль под его сандалиями по-прежнему хранила жар солнца.
Сквозь окружающую его тьму, казалось, шипела тишина.
Что он делает здесь? Среди айнритских псов. Среди людей, которые выцарапывают
дух на пергаменте и пищу из грязи. Среди людей, которые продают свои души в рабство.
Среди скота.
Что же он делает?
Найюр поднес руки к голове, провел большими пальцами по векам. Надавил.
И тут он услышал голос дунианина, плывущий сквозь тьму.
Зажмурившись, Найюр снова ощутил себя подростком, стоящим посреди
утемотского стойбища и подслушивающим разговор Моэнгхуса со своей матерью.
Он увидел окровавленное лицо Баннута - Найюр душил его, но старик скорее
ухмылялся, чем кривился.
"Плакса!"
Найюр провел ногтями по своей шевелюре и пошел дальше. Сквозь ряды темных
палаток он разглядел костер дунианина. Разглядел и бородатого адепта, Друза
Ахкеймиона, который сидел, подавшись вперед, ловя каждое слово дунианина. Потом он
увидел и Келлхуса с Серве, ярко озаренных пламенем костра на фоне окружающей тьмы.
Серве спала, положив голову на колени дунианину.
Найюр нашел место за телегой, откуда все было видно и слышно. Присел и застыл
неподвижно.
Найюр рассчитывал обдумать все, что говорит дунианин, надеясь подтвердить
любое из своих бесчисленных подозрений. Однако быстро осознал, что Келлхус играет с
этим колдуном так же, как играл со всеми остальными: бьет его сжатыми кулаками,
загоняет его душу на пути, которые сам для него проложил. Нет, разумеется, со стороны
это все выглядело совершенно иначе. По сравнению с болтовней Пройаса и его палатинов
то, что Келлхус говорил адепту, обладало щемящей серьезностью. Однако все это была
игра, где сами истины становились всего лишь фишками, где за каждой открытой ладонью
таился кулак.
Как можно определить подлинные намерения такого человека?
Найюру вдруг пришло в голову, что, возможно, монахи-дуниане еще более
бесчеловечны, чем он думал. А что, если такие понятия, как истина и смысл, вообще не
имеют для них смысла? Что, если все, что они делают, - просто движения, словно у
некой рептилии, ползущей от одних обстоятельств к другим, пожирающей одну душу за
другой просто ради того, чтобы пожрать? От этой мысли у него волосы на голове
зашевелились.
Они говорят, будто изучают Логос, Кратчайший Путь. Но куда ведет этот их
Кратчайший Путь?
На адепта Найюру было наплевать, но вид Серве, которая спала, положив голову на
колени Келлхусу, наполнил его несвойственным ему ужасом, как будто девушка мирно
покоилась в объятиях какой-то злобной змеи. В его мыслях пронеслось сразу несколько
вариантов действий: подобраться в глухой ночи, похитить ее и скрыться; схватить ее,
посмотреть ей в глаза так, чтобы достать до донышка ее души, и объяснить, кто такой
Келлхус на самом деле...
Но потом все эти мысли уступили место ярости.
Что за трусливые, заячьи мыслишки? Вечно он сбивается с пути, вечно бродит без
дороги, путями слабых. Вечно предает!
Серве нахмурилась и пошевелилась, словно ей приснилось что-то неприятное.
Келлхус рассеянно погладил ее по щеке. Найюр, не в силах отвернуться, стиснул кулаки.
"Она - ничто!"
Адепт вскоре ушел. Найюр смотрел, как Келлхус увел Серве в их шатер.
Разбуженная, она была совсем как маленькая девочка: на ногах не стоит, головка клонится
набок, губы капризно надуты... Такая невинная!
И похоже, что беременная.
Через некоторое время дунианин снова вышел наружу. Он подошел к костру и
принялся тушить его, разбивая палкой догорающие головни. Наконец последние языки
пламени исчезли, и Келлхус сделался всего лишь смутным силуэтом, очерченным
оранжевым свечением углей у его ног. И внезапно дунианин поднял голову.
- Долго ты еще собираешься ждать? - спросил он по-скюльвендски.
Найюр поднялся на ноги, отряхнул пыль со штанов.
- Я ждал, пока не уйдет колдун. Келлхус кивнул.
- Ну да. Народ ведь колдунов презирает.
Найюр подошел к самому костру, чтобы ощутить резкий жар углей, несмотря на то
что дунианин очутился совсем рядом. Хотя вообще-то с тех пор, как Келлхус держал его
над пропастью тогда в горах, Найюр избегал приближаться к нему, испытывая рядом с
ним странную физическую робость.
"Меня никто не устрашит!"
- Чего тебе от него надо? - спросил он, сплюнув на уголья.
- Ты же слышал. Наставлений.
- Слышал. Так чего тебе от него надо? Келлхус пожал плечами.
- Ты никогда не задавался вопросом, для чего мой отец призвал меня в Шайме?
- Ты же сказал, что не знаешь. "Это то, что ты сказал".
- Но - в Шайме! - Келлхус посмотрел на него пристально. - Почему именно в
Шайме?
- Потому что он там живет.
Дунианин кивнул.
- Вот именно.
Найюр мог только растерянно пялиться на него. Пройас сегодня сказал ему что-то...
Он расспрашивал Пройаса насчет Багряных Шпилей, насчет того, зачем эта школа решила
принять участие в Священной войне, и Пройас ответил, как будто удивившись его
невежеству: "Ведь Шайме - логово кишаурим!"
Слова вязли во рту, точно тесто.
- Ты думаешь, Моэнгхус - кишаурим?
- Он призвал меня, послав мне сны...
Ну разумеется. Моэнгхус призвал его с помощью колдовства. Колдовства! Он ведь и
сам так сказал, когда Келлхус впервые упомянул о снах. Тогда как же он мог упустить эту
связь? Среди фаним только кишаурим занимаются колдовством. Моэнгхус просто не мог
не быть кишауримом. И он это знал, но...
Найюр нахмурился.
- Ты мне ничего не сказал! Почему?
- Ты не хотел знать.
В чем дело? Быть может, он скрывался от этого знания? Все это время Моэнгхус был
не более чем туманной целью путешествия, одновременно смутной и притягательной, как
объект какого-нибудь постыдного плотского желания. И однако он ни разу на самом деле
не попытался расспросить о нем Келлхуса! Почему?
"Мне нужно только знать место".
Однако такие мысли - глупость. Ребячество. В великий голод ни от какого пира не
отказываются. Так наставляли хранители легенд горячих скюльвендских юношей. Так и
сам Найюр наставлял Ксуннурита и прочих вождей перед битвой при Кийуте. И тем не
менее теперь, в самое опасное паломничество всей его жизни...
Ду
...Поділитися у соцмережах
