Жанр: Эзотерика
Две жизни
...й сказал ему:
- Ну, зачем вы беспокоитесь? Я же мог так же спать, как и вы. Да и вряд
ли засну. Нервы взбудоражены, всюду мерещатся западни.
- Ничего, я дам тебе капель, возбуждение уляжется, и заснёшь сном не хуже
моего.
Говоря так, он достал из своего широкого пояса-жилета маленький флакон и
накапал мне в воду несколько капель.
- Гомеопатия, - сказал я. - Не очень-то я в неё верю, - но всё же
проглотил и улёгся. Последнее, что я слышал, был смех Флорентийца; я точно
провалился в пропасть и сразу крепко заснул.
Проснулся я, как мне показалось, от стука в дверь. На самом же деле это
будил меня Флорентиец. На сей раз я проснулся легко, чувствуя, как дивно я
отдохнул. Не успел я встать, как раздался стук в дверь. Выглянув в коридор,
я увидел проводника, который сказал, что через двадцать минут будет станция
П., я должен собрать вещи, и он вынесет их на площадку, так как поезд стоит
здесь только восемь минут.
Вещей мне собирать не пришлось, всё было уже сделано Флорентийцем. Он
успел и подушку и простыню убрать, пока я одевался и разговаривал с
проводником. Сам он был теперь в другом костюме и велел мне надеть поверх
моей курточки лёгкий светлый костюм, а вместо кепи панаму. Сверх всего он
накинул на меня и себя чёрные плащи, вроде тех, что носят морские офицеры.
Мы с проводником вынесли вещи на перрон. Кто-то из пассажиров окликнул
его из вагона, он наскоро пожал мне руку и убежал.
На этот раз вся медлительность Флорентийца исчезла. Он быстро взял
большой чемодан и свой саквояж, маленький отдал мне, взял меня за руку и
зашагал не в зал, а, огибая садик станции, в сторону водонапорной башни.
Едва мы успели зайти за неё, как с противоположной стороны выскочили два
дервиша, вглядываясь во тьму ночи. К ним, запыхавшись, подбежал с перрона
сарт, быстро что-то сказал и ткнул в руки билеты. Все трое помчались со всех
ног к поезду и едва успели вскочить в последний вагон.
Мы молча стояли за выступом башни. Флорентиец крепко держал меня за руку.
Мы ждали до тех пор, пока поезд не отошёл и всё не стихло вокруг. Тогда он
сказал мне:
- Нам надо очень быстро пройти с полверсты. Возьми мой саквояж, дай мне
свой чемодан и крепко держись за мою руку.
Я хотел возразить, но он шепнул:
- Ни слова, скорее, после: мы в большой опасности, мужайся. Если успеем
сесть в московский поезд, следы наши затеряются.
Мы шли в глубь местности, вправо от станции. Тьма была полная. Шли мы не
по дороге, а по узкой тропе и так быстро, что я почти бежал, а Флорентиец
шагал своими длинными ногами, не замечая ни тяжести клади, ни моего бега.
Шли мы минут двадцать, внезапно нас кто-то окликнул. Флорентиец ответил,
и я увидел в темноте силуэт лошадей и экипажа. Кучер взял большой чемодан,
Флорентиец втолкнул меня внутрь, прыгнул сам почти на ходу, - и мы
понеслись. Много я ездил с тех пор. Ездил и на пожарных лошадях, и на
рысаках, но этого безумного бега, этой тёмной ночи я не забыл и, очевидно,
не забуду.
Панаму мне немедленно пришлось снять; в ушах свистел ветер; лошади
неслись вскачь. Соображать я ничего не мог. Я помнил только слова
Флорентийца, его "мужайся" подобно гвоздю вошло в меня. Мы мчались так почти
час; лошади тяжело дышали и пошли медленнее. Мелькнул ряд домов, деревья, -
и мы внезапно остановились. "Катастрофа", - подумал я.
Флорентиец выпрыгнул, схватил чемоданы, как ребёнка высадил меня вместе с
саквояжем и сказал по-английски: - Скорей бери мою руку.
Мы перебежали через какой-то двор и увидели бричку, в которую мигом
взгромоздились. Кучер гикнул, и мы снова помчались.
Флорентиец о чём-то спросил кучера, одетого по-восточному, тот
успокаивающе что-то объяснял. Я подосадовал на своё незнание языка.
"Вот, и не глух и не нем, а выходит, что и глух и нем", - думал я; и тут
же дал себе слово выучиться этому проклятому языку.
- Ничего, - сказал Флорентиец, ласково пожимая мне руку и точно читая мои
мысли. - Беда невелика, ты можешь выучить ещё сто языков. Мы скоро приедем;
возница сказал, что в следующем кишлаке нас уже ждут билеты и что мы приедем
минут за пять до поезда.
Лошади всё так же быстро мчались. В этой лёгкой бричке мне бы не усидеть,
если бы Флорентиец не держал меня своей крепкой рукой за талию.
Вскоре стали мелькать дома, у одного из них лошади замедлили бег, и вдруг
на подножку с моей стороны кто-то впрыгнул. От неожиданности я отпрянул, но,
увидев смеющуюся во весь рот физиономию, понял, что это друг. Незнакомец
ловко присел на ободок брички, подал Флорентийцу конверт и весело затрещал
что-то, очень его, очевидно, смешившее. Вскоре он на ходу спрыгнул и пропал
во тьме.
- Билеты есть. Станция уже видна, - сказал Флорентиец. - Мы мчались
меньше двух часов. Вот и огоньки станции. Запомни, ты теперь мой двоюродный
брат, а не слуга. Но язык русский я знаю плохо, так как вырос и воспитывался
в Лондоне. И ты мой гид и помощник в делах, без которого я обходиться не
могу. Между собой мы говорим только поанглийски.
Мы подкатили к станции, сердечно поблагодарили возницу, и не успели выйти
на перрон, как раздался свисток поезда.
Билеты были первого класса. Вагон был или пуст, или всё в нём спало. В
просторном четырёхместном купе не было никого. Проводник тоже спал и
предоставил нам самим устраиваться на своих местах. Мне показалось, что он
не совсем трезв и старается скрыть от нас своё состояние.
На моё замечание о странном поведении проводника, даже не спросившего у
нас билетов. Флорентиец сказал, что нет худа без добра, потому что наши
билеты начинаются со следующей станции. Будь он трезв, пришлось бы входить с
ним в сделку. А теперь он не сможет даже вспомнить, на какой станции мы сели
в поезд.
Разместив наши вещи, мы заперли купе и вытянулись на мягких диванах,
обитых красным бархатом. Флорентиец сказал, что спать не будет, что ему надо
прочесть письмо и кое-что сообразить. Я думал, что мой сон тоже далёк, хотел
услышать разъяснение всех передряг этой ночи, но не успел задать вопроса,
как заснул глубоким сном.
Конец ночи прошёл для меня без сюрпризов. Утром я проснулся совершенно
бодрым, и первое, что я увидел, было ласково улыбавшееся мне лицо моего
друга. Я почувствовал себя таким счастливым, что вижу его не строгим и
озабоченным, а добрым и любящим! Снова мне показалось, что я знаю его
давным-давно.
- Положительно, - воскликнул я, - я мог бы спорить, что давнымдавно вас
знаю. Такую любовь, доверие и уверенность я испытываю подле вас. Я хотел бы
всегда, всю жизнь следовать за вами и разделять все ваши труды и опасности.
Я не могу теперь даже представить жизни без вас!
Он рассмеялся, поблагодарил меня за любовь и дружбу и сказал, что его
жизнь состоит не из одних только трудов, борьбы и опасностей, но и из
больших радостей и знаний, которые он будет счастлив разделить со мной, если
я в самом деле захочу пожить возле него.
Было уже часов восемь. Солнце стояло высоко, всё такое же яркое. Но мы
ехали уже не по голодной степи. Здесь почва была покрыта хотя и сожжённой
солнцем, но всё же травой. Селения встречались чаще; и у каждой речушки или
озера торчали юрты кочующих киргизов или калмыков.
- Здесь ещё есть жизнь, - заметил Флорентиец. - Но ночью мы въедем в
полосу пустыни и так и поедем по ней больше суток. Жизнь заброшенных туда
людей - это почти только одни семьи железнодорожного персонала - полна
бедствий. Кочующие пески не дают возможности развести ни огородов, ни садов.
Колодцы возле станций есть, но вода в них солона и не годится не только для
питья, но даже для выращивания овощей. Питьевую воду им доставляют в
цистернах, но далеко не в достаточном количестве, и эти несчастные воруют
друг у друга остатки пресной воды. А на зубах у них всегда хрустит песок.
Я представил себе эту жизнь и подумал, скольких мест ещё не достигла
цивилизация. Как много предстоит преодолеть трудностей, чтобы жизнь стала
сносной для всех.
Постучали в нашу дверь. Это оказался проводник, спрашивавший билеты и
извинявшийся, что он забыл их взять у нас ночью. А сейчас пойдёт проверка
билетов, которые должны находиться у него. Флорентиец подал их проводнику. -
Завтрак, чай, - сказал он ему с иностранным акцентом.
Я объяснил проводнику, что мой брат желает кушать в купе, а не ходить в
вагон-ресторан. Он взялся принести нам завтрак, но сказал, что хороший
вагон-ресторан прицепят только в Самаре, а пока кормят плохо. На мой вопрос
о фруктах ответил, что может их достать сейчас и даже отличные.
Я дал ему денег, подумав, сколько же из них он пропьет. И решил, что наше
путешествие до Москвы будет не самым комфортным и вряд ли мы получим
съедобный завтрак.
Но я ошибся. Проспавшийся проводник оказался честным малым. Он вскоре
принес отличный кофе со сливками, вкусный хлеб, масло, сыр и фрукты и всю до
копейки сдачу.
Когда завтрак был окончен и всё убрано, Флорентиец сказал мне:
- Теперь приготовься выслушать, от каких бедствий мы спаслись и какие
грозы собираются над головой Али. Люди в одежде дервишей и тот третий, с
билетами, которых мы встретили ночью у водонапорной башни, гнались за нами.
Фанатики и муллы выследили нас благодаря многочисленности монашествующих
сект и отличной шпионской организации, связывающей их всех между собой.
Прибежавший к дервишам сарт с билетами сказал им, что мы следуем в К. в
международном вагоне, что ты едешь в платье слуги и тебя надо прикончить в
толпе на перроне. А меня постараться захватить живьём, когда начнется
переполох. Теперь они уже подъезжают к К. Они сели на той станции, где мы
сошли, все там обследовали и потому будут уверены, что нас там не было. За
хутором Али, откуда нам прислали лошадей, вели слежку весь день. Убедившись
окончательно, что нас там нет, они попросили кучера довезти их до станции к
ночному посаду. Он с удовольствием это сделал, так как иначе ему невозможно
было бы выехать за нами, не возбудив ничьих подозрений. Доставив их на
станцию, он тотчас уехал, будто бы домой, а на самом деле остановился в том
месте, которое Али указал мне в телеграмме. И вот след наш теперь так
запуган, что найти нас трудно. Но все же, чтобы нам ехать не вдвоем, ведь
ищут двоих, надо послать телеграммы двум моим друзьям, чтобы они перехватили
нас на этом поезде, как и где только смогут и как можно скорее...
Я вызвался отправить телеграммы, но Флорентиец сказал, что это надо
поручить проводнику.
Телеграммы были написаны. Отдавая проводнику телеграммы и деньги.
Флорентиец сказал:
- Всё, что останется, возьмите себе. - И задержав его грубую руку в своей
прекрасной руке, прибавил тихим проникновенным голосом: - Только не пейте
больше. Это не облегчит вашего горя, а прибавит ещё несчастий.
Тут произошло что-то необыкновенное. Проводник схватил обеими руками руку
Флорентийца, приник к ней и зарыдал. Эти горькие рыдания раздирали мне душу.
Слёзы стояли в моих глазах, я едва мог их удержать.
Флорентиец усадил проводника рядом с собою на диван, отёр его слёзы своим
чудесным, душистым носовым платком и сказал:
- Не горюйте. Девочка ваша умерла, но жена жива. Вы оба очень молоды, и
будут ещё у вас дети. Но надо так жить, чтобы дети рождались здоровыми, а
поэтому никогда не пейте. Дети алкоголиков всегда бывают больными и, чаще
всего, несчастными.
Он подал ему стакан с водой, накапав туда каких-то капель. Придя в себя,
проводник сказал:
- Я никогда не пил до этого раза. Но вернувшись домой, увидел мёртвого
ребёнка и мёртвую жену, а тут ни минуты времени и надо уезжать, - не смог я
с собой совладать, в дороге стал пить. Так это я вам, барин, рассказал ночью
про своё горе. Всё спуталось в моей голове. Я думал, что это я прошлой ночью
какому-то азиату рассказывал. Он бродил по вагонам, разыскивая своего
товарища - слугу в коричневой одежде и никак мне не верил, что такой у меня
не едет. Всё я перепугал. Мне показалось, что он прошёл в международный
вагон, а я задремал минут на пять. А оказалось, что уже две станции
проехали, хорошо, что контролёр за это время не проходил. Ах, как я всё
перепутал спьяну! Думал, что это я ему рассказывал. - Он покачал недоуменно
головой. - Грех-то какой! Невесть чего мерещится.
Флорентиец ещё раз пожал ему руку, повторил, что жена его была в
глубочайшем обмороке, что это бывает при родах. Он советовал ему послать
домой телеграмму с оплаченным ответом на Самару до востребования.
- Так вы, барин, значит доктор. Оно и видать. Только доктор и может
человека человеком признать, пусть он и беден. Вы не гнушались мне руку
пожать, - говорил проводник, аккуратно складывая платок Флорентийца и
возвращая его.
- Возьмите его на память о нашей встрече, друг, - сказал Флорентиец. - А
это передайте вашей жене, когда вернётесь домой, чтобы принимала по одной
капле перед каждой едой. Когда все капли выпьет, поправится совсем. Флакон
пусть оставит себе на память о докторе. Когда вам будет тяжело в жизни,
поглядите на флакон, подержите в руках мой платок и подумайте о моих словах,
как я просил вас никогда не пить.
Он ещё раз пожал проводнику руку, задержав ее в своих, улыбнулся ему и
сказал:
- Мы еще с вами увидимся. Не теряйте мужества. Пьяный человек - не
человек, а только двуногое животное. Не скорбите, что потеряли ребёнка, а
радуйтесь, что жива любимая жена. Бегите, подъезжаем.
Проводник вышел, мы остались одни. На душе моей было пасмурно. Ято знал
отлично, что Флорентиец не говорил с проводником. Откуда он мог знать о его
горе, его жене? Какая-то досада и раздражение опять подымались во мне: опять
эта ненавистная таинственность.
- Не надо сердиться, Левушка, - сказал мне Флорентиец, нежно обняв меня
за плечи. - Право же, на свете нет чудес. Всё объясняется очень просто. Я
вышел ночью в коридор, слышу, кто-то плачет и причитает. Я пошёл на голос и
увидел этого несчастного перед откупоренной бутылкой водки, которой он
жаловался и изливал горе по умершей жене и новорожденной дочке. Не надо быть
врачом, чтобы знать, что у женщин при болезни почек во время родов случаются
глубочайшие обмороки. Я уверен, что тут был как раз такой случай и что его
жена пришла в себя, но у бедняги не было времени дождаться и убедиться в
этом. Ты уже не дитя, - продолжал он, усаживая меня подле себя. - Тебе пора
оставить манеру прежде всего сердиться, если ты чего-нибудь не понимаешь. Во
всём, что тебе кажется таинственным и непонятно чудесным из происшествий
последних дней, - если бы ты не раздражался, а собирал волю и бдительно
наблюдал, ты бы сам убедился, - нет чудес, а есть та или иная степень
знания.
Голос его, выражение милых глаз, всё было так отечески нежно и ласково,
что я приник к нему, - и снова волна радости, уверенности и спокойствия
пробежала по мне. Я был счастлив.
Вскоре вернулся проводник, принёс квитанции на посланные телеграммы и
букет роз, которым украсил наш столик. Флорентиец сказал, что ждет в Самаре
двух своих друзей, для которых просит оставить соседнее с нами купе. А что
касается нашего, то хочет занять в нём все четыре места, чтобы хорошенько
отдохнуть. Проводник объяснил, что, заплатив за лишние две плацкарты, мы
получили право на всё купе. Но если хотим заказать купе для друзей, должны
внести вперёд сумму за заказ и билеты, что мы сейчас же и выполнили.
Дальше наше путешествие проходило без осложнений. В Самару мы должны были
приехать ночью. Я очень устал, мне хотелось спать, и я попросил проводника
сделать мне постель. Флорентиец сказал, что будет ждать друзей, от постели
отказался, а для них попросил приготовить постели в соседнем купе.
Я спросил проводника, почему вагон наш пуст. Он объяснил, что все едут на
ярмарку в дальние восточные города, что в ту сторону вагоны заполнены до
отказа купцами всех наций; а оттуда пока идут пустые поезда. Но через две
недели нельзя будет достать ни одного билета обратно, даже и в третьем
классе.
Постель моя была готова, я отлично вымылся, с восторгом переоделся в
чистое бельё Али Махмуда, мысленно поблагодарил его, дав себе обещание
отслужить ему за заботу, простился с Флорентийцем и мигом заснул.
ГЛАВА VII
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ
Проснувшись, я увидел, что диван Флорентийца пуст. Должно быть, было уже
довольно позднее утро, и - что меня особенно поразило - в окна стучал частый
крупный дождь.
С тех пор как я приехал к брату в К., где летом никогда не бывает дождя и
о котором мечтаешь, покрытый потом и пылью, как о манне небесной, - это был
первый дождь.
Я мигом вскочил и засмеялся, вспомнив, как меня поразила быстрота
движений Флорентийца, когда он вот так же внезапно сел, проснувшись. И я
сейчас, точно кот, почуявший мышь, бросился к окну и отдёрнул занавеску.
Дождь показался мне добрым, родным братом. В его серой пелене был виден
лес, настоящий зелёный лес, и не было жары.
Какая-то нежность к своей родине, даже как бы чуть-чуть раскаяние, что я
мало ценил её до сих пор, с её лесами, рощами, зелёными полями и сочной
травой, пробежали по мне. Я радовался, что попал снова в свой край, где нет
серо-жёлтого ландшафта, одинаково пустынного на десятки вёрст с торчащими,
как бирюзовые горы, голубыми куполами и минаретами мечетей.
И как только эта восточная картина мелькнула в моём воображении, так
сразу же встала передо мной и вся цепь событий, людей, отдельных слов и
небольших эпизодов последних дней.
Моя радость потускнела, быстрота движений исчезла. Я стал медленно
одеваться и думать, какой сумбур царит в моей голове. Я положительно не мог
связать все события в ряд последовательных фактов. И всё, что было третьего
дня, вчера или два дня назад, - всё сливалось в какой-то большой ком, и я
даже не всё отчётливо помнил.
Внезапно в коридоре я уловил какое-то слово, и тембр голоса опять
показался мне знакомым.
"Странно, - подумал я. - Всегда у меня была изумительная память на лица и
голоса. А теперь и этот дар я, кажется, теряю. Должно быть, проклятая шапка
дервиша да жара повредили мне не только слух, но и мозги".
В эту минуту снова донёсся из коридора баритональный, неповторимо
красивый голос. Я даже сел от изумления, и всего меня бросило в жар, хотя ни
о какой жаре и помина не было.
"Нет, положительно я стал какой-то порченый, как говорил денщик брата, -
продолжал я думать, утирая пот со лба. - Не может это быть дервиш, который
дал мне своё платье и у которого мы останавливались ночью". Всё завертелось
в моей голове, до физической тошноты, недоумение заполнило меня всего.
Я думал, что если бы под страхом смертной казни я должен был рассказать в
эту минуту подробный ход событий, я бы не мог их передать, память моя
отказывалась логически работать. Я сидел, уныло повесив голову, а в коридоре
теперь уже явно различал английскую речь - один из голосов принадлежал
Флорентийцу, а другой был всё тот же чудесный металлический баритон,
ласкающий, мягкий; но, казалось, прибавь этому голосу темперамента, - и он
может стать грозным, как стихия.
"Нельзя же так сидеть растерянным мальчиком. Надо выйти и убедиться, кто
же говорит с Флорентийцем", - продолжал я думать, напрасно стараясь отдать
себе отчёт, когда точно я видел мнимого дервиша, сколько прошло времени с
тех пор, мог ли он очутиться здесь сейчас.
Только я решился выйти из купе, как дверь открылась, и вошёл Флорентиец.
Его прекрасное лицо было свежо, как у юноши, глаза блистали, на губах играла
улыбка, - ну, век смотрел бы на это воплощение энергии и доброты; и никогда
не поверил бы, как сурово серьёзно может быть это лицо в иные моменты.
Он точно сразу прочел все мои мысли на моём расстроенном лице, сел рядом,
обнял меня и сказал:
- Мой милый мальчик! События последних дней могли расстроить и не такой
хрупкий организм, как твой. Но всё, что ты испытал, ты перенёс героически.
Ни разу страх или мысль о собственной безопасности не потревожили твоего
сердца. Ты был так верен делу спасения брата, как только это возможно.
Теперь я узнал о судьбе обоих Али и их домочадцев.
И он рассказал мне, как Али с племянником, проводив нас и дервиша,
вернулись в город. Там они вывели из дома всех людей и спрятали их в
глубоком бетонном погребе, под каменным сараем в самом конце парка. Туда же
успели вынести из дома наиболее ценные ковры и вещи, замаскировав вход так,
что найти его никто не мог. Там, в этом погребе, Али и все его домочадцы
провели страшную ночь, когда толпа дервишей и правоверных кинулась на его
дом.
Ужасов, неизбежных в этих случаях, - как выразился Флорентиец, - он не
стал мне рассказывать. Власти, услыхав, что религиозный поход принимает
колоссальные размеры, - а это уже никого не устраивало, - разослали по всему
городу патрули. Но патрули вышли тогда, когда дом Али был уже подожжён со
всех концов.
С домом брата фанатики поступили так же. Сухой как щепка старый дом
сгорел дотла. Но тут несчастья было больше. Подкупленный денщик пустил
вечером кого-то в дом, якобы осмотреть драгоценную библиотеку брата.
Вошедшие стали угощать его вином, до которого он был великий охотник,
очевидно угостились и сами на славу. Как было дело дальше, никто толком пока
не знает. Но факт, что двое там сгорели, а денщик еле выскочил из огня. Ему
рамой расшибло голову, когда он выпрыгивал. Еле добравшийся до задней
калитки сада, полуодетый, окровавленный, почти в безумном состоянии, он был
подобран проходившим патрулём и доставлен в госпиталь. Там в бреду всё
повторял:
- Капитан... барин... брат... Они насильно лезли. - И снова: - Капитан...
барин... брат... Я их не пускал... Они подожгли.
Военный доктор, узнав от солдат, что больной им известен, что это денщик
капитана Т., встревожился и послал доложить генералу о пожаре. Он спрашивал,
известно ли кому-нибудь, где капитан Т., не сгорел ли он вместе с братом в
своём доме? Что от денщика его узнать ничего толком нельзя, и надо думать, в
себя он не придёт и скоро умрёт.
Разбуженный генерал, предубеждённый вообще против местного населения,
ненавидевший к тому же, когда тревожили его ночной покой, - помчался прямо к
губернатору. Он там закатил такой спектакль, что немедленно всё проснулось.
Ничего не видевшие и не слышавшие до этой минуты власти, считавшие местные
дела не подлежащими санкциям царских властей, сразу же проснулись, прозрели
и кинулись тушить пожар фанатизма, объявив этот религиозный поход бунтом.
Хорошо заплатив всем властям за невмешательство, бесчинствующая толпа
фанатиков была поражена примчавшейся пожарной командой и нарядом военных.
Мулла стал уверять дервишей и толпу, что это только инсценировка, что никого
не тронут. Но когда увидел выстроившуюся цепь солдат, готовых к стрельбе, -
первый бросился бежать со всех ног, за ним разбежалась и толпа.
Дом Али удалось наполовину отстоять, но дом брата горел, как костёр,
пламя бушевало с такой силой, что даже подступиться к нему близко было
невозможно. Очевидно, благодаря бреду бедняги-денщика создалась уверенность,
что капитан Т. и его брат сгорели в доме.
Пока Флорентиец всё это мне рассказывал, у меня, как у одержимых
навязчивой идеей, сверлила в голове мысль: "Чей я слышал голос? Как зовут
этого человека?"
Не в первый раз за наше короткое знакомство я замечал поразительное
свойство Флорентийца: отвечать на мысленно задаваемый вопрос. Так и теперь,
он мне сказал, что в Самаре в наш вагон сели два его друга, которых он
встретил на перроне.
- Один из них тебе уже знаком, - проговорил он с неподражаемым юмором,
гак комично подмигнув мне глазом, что я покатился со смеху. - Его зовут
Сандра Кон-Ананда, он индус. И ты не ошибся, голос его мог бы сделать честь
любому певцу. Поёт он изумительно, прекрасно знает музыку, и ты, наверное,
сойдёшься с ним на этой почве, если другие стороны этого своеобразного,
интересного и очень образованного человека не заинтересуют тебя. Другой мой
друг - грек. Он тоже человек незаурядный. Великолепный математик, но
характера он более сложного; очень углублён в свою науку и мало общителен,
бывает суров и даже резковат. Ты не смущайся, если он будет молчать; он
вообще мало говорит. Но он очень добр, много испытал и всякому готов помочь
в беде. По внешнему обращению не суди о нём. Если у тебя явится охота с ним
поговорить, - ты пересиль застенчивость и обратись к нему так же просто, как
обращаешься ко мне.
- Как я обращаюсь к вам?! - горячо, даже запальчиво воскликнул я. - Да
разве может кто-нибудь сравниться с вами? Если бы тысячи дивных людей стояли
передо мной и мне предложили бы выбрать друга, наставника, брата, - я никого
бы не хотел, только вас одного. И теперь, когда всё, что мне было дорого и
близко в жизни, - мой брат, - в опасности, когда я не знаю, увижу ли его,
спасусь ли сам, - я радуюсь жизни, потому что я подле вас. Через вас и в вас
точно новые горизонты мне открываются, точно иной смысл получила вся жизнь.
Только сейчас я понял, что жизнь ценна и прекрасна не одними узами крови, но
той радостью жить и бороться за счастье и свободу всех людей, что я осознал
подле вас. О, что было бы со мной, если бы вас не было рядом все эти дни?
Неважно даже, что я бы погиб от руки какого-нибудь фанатика. Но важно, что я
ушёл бы из жизни, не прожив ни одного дня в бесстрашии и не поняв, что такое
счастье жить без давления страха в
...Поділитися у соцмережах
