Жанр: Эзотерика
Две жизни
...утренний карман куртки.
- В международный, - бросил я небрежно носильщику, и он пошёл к самому
концу платформы.
Как только поезд остановился, я подал проводнику билеты, и мы заняли наши
места, оказавшиеся маленьким двухместным купе. Я разместил вещи и отпустил
носильщика. Проводник быстро подмел и без того чистый пол и вытер пыль в
нашем купе, должно быть судя по слуге о возможной щедрости барина. Я
выскочил на платформу доложить, что всё готово.
Раздался второй звонок. Лорд Бенедикт и его спутник медленно пошли к
вагону, и с третьим звонком милейший лорд лениво занёс ногу на ступеньку.
Мне так и хотелось его подтолкнуть сзади, никак я не мог взять в толк его
медлительность.
Наконец он вошёл в вагон и что-то ещё сказал своему остающемуся другу.
Тут раздался свисток паровоза, и я уже не стал ждать, пока мой барин
соизволит пройти дальше, поклонился любезному нашему хозяину и юркнул в
вагон трогавшегося поезда.
Только когда наш хозяин совсем исчез из виду, лорд повернулся и прошёл в
купе. Проводник обратился к нему с вопросом, он сделал непонимающее лицо и
поглядел на меня.
- Мой барин - англичанин, - сказал я очень вежливо проводнику, - и ни
слова не понимает ни на одном языке, кроме своего английского. А я его
переводчик.
Проводник ещё раз спросил, нужен ли нам чай. Я перевёл вопрос лорду, и
проводник получил заказ на чай, бисквиты и две плитки шоколада. Кроме того,
я дал ему крупную бумажку и попросил сходить в вагонресторан и купить нам
лучшую дыню, яблок и груш. Уверившись, очевидно, в том, что от лорда можно
ожидать чаевых, проводник обещал купить фрукты на следующей станции, которая
славится ими. Через несколько минут он подал нам чай с лимоном, бисквиты и
шоколад, закрыл дверь, и мы остались одни.
Несмотря на спущенные тёмные занавески на окнах и работавший у потолка
вентилятор, жара и духота в вагоне стояли адские. Я снял кепи и благословил
свою прохладную курточку. Материя была плотная, но оказалась лёгкой, вроде
китайского шёлка. Мой лорд снял пиджак, улёгся на диван, причём ноги его
свешивались вниз, и сказал:
- Друг, я очень устал. Если ты чувствуешь себя в силах, - покарауль мой
сон часа два-три. Если к тому времени не проснусь, разбуди меня обязательно.
Теперь не удастся поспать, - потом, пожалуй, и не получится. А сил нам с
тобой потребуется ещё много. Не огорчайся, что мы с тобой обо всём не
переговорили. Как только я встану, мы поедим и ляжешь ты. Раскрой маленький
чемоданчик, в нём ты найдёшь кое-что, что забыл в доме Али и что тебе,
заботливо осмотрев твоё платье, посылает молодой Али. Эти чемоданы привёз
нам друг, у которого мы только что были.
С этими словами он повернулся к стене и сразу заснул. Я вышел посидеть с
книгой в коридоре на скамейке против нашего купе, чтобы стуком проводник не
нарушил сон Флорентийца.
Пассажиры надели кто кепи, кто панаму, кто английский шлем "здравствуй и
прощай", как окрестили в России этот головной убор с двумя козырьками, а кто
и просто с непокрытой головой вышел на площадку вагона. Поезд подошёл к
перрону и остановился.
Я открыл окно и стал смотреть на толпу... Здесь было гораздо оживлённее,
чем на виденных мною прежде станциях. Торговцы с большими корзинами фруктов
сновали по перрону. Мелькали укутанные фигуры женщин, державшихся группками,
но я никак не мог определить, зачем они здесь. Они не торговали, а как будто
без толку переходили с места на место, ни словом не обмолвясь друг с другом.
Важные сарты, разных состояний и возрастов, стоявшие кучками, пялили глаза
на едущую публику. Евреи, - в своеобразных кафтанах и чёрных шапочках, -
шумные, нетерпеливые, составляли резкий контраст со степенными восточными
фигурами.
Пассажиры вскоре возвратились в вагон, нагруженные фруктами. Мне
казалось, что их покупки очень хороши. Но когда поезд тронулся, ко мне
подошёл проводник и подал корзину фруктов. Он весело подмигивал в сторону
жевавших яблоки пассажиров, а я, взглянув на свою корзину, понял, что такое
настоящие восточные фрукты. Громадные, какие-то плоские яблоки, яблоки
прозрачные, продолговатые, в них просвечивали насквозь все косточки, и
груши, желтые, как янтарь, и две небольшие дыни, от которых исходил аромат
головокружительный, и чудные белые и синие сливы.
- Вот это фрукты! - сказал мне проводник. - Надо знать, как купить и кому
продать. У меня тут есть приятель. Каждый раз, когда я проезжаю, он мне
приготовляет две такие корзины.
Я восхитился его приятелем, выращивающим такие фрукты, поблагодарил
проводника за труды, щедро заплатив ему от имени барина, и угостил его одним
яблоком.
Он остался очень доволен всеми формами моей благодарности, облокотился о
стенку и стал есть своё яблоко. А я уплетал сочную, божественную грушу,
боясь пролить хоть каплю её обильного сока! Проводник пригласил меня в своё
купе, но я сказал, что барин мой очень строг, что, по незнанию языков, он
без меня не может обходиться ни минуты, и что теперь я передам ему фрукты, и
мы с ним ляжем спать. На его вопрос о завтраке и обеде я ответил, что барин
мой очень важный лорд, и что лорды, иначе чем по карточке отдельных заказов,
не обедают.
Я простился с проводником, ещё раз его поблагодарил и вошёл в своё купе.
Я старался двигаться как можно тише, но вскоре обнаружил, что Флорентиец
спит совершенно мёртвым сном; и если бы я даже приложил все старания к тому,
чтобы его сейчас разбудить, - то вряд ли успел бы в этом нелёгком деле.
Все мускулы тела его были совершенно расслаблены, как это бывает у
отдыхающих животных, а дыхание было так тихо, что я его вовсе не слышал.
"Ну и ну, - подумал я. - Эта дурацкая ватная шапка да дервишский колпак,
кажется, повредили мне слух. Я всегда так тонко слышал, а сейчас даже не
улавливаю дыхания спящего человека!" "
Я протёр уши носовым платком, наклонился к самому лицу Флорентийца и всё
равно ничего не услышал.
Огорчённый таким явным ухудшением слуха, я вздохнул и полез за маленьким
чемоданом.
ГЛАВА VI
МЫ НЕ ДОЕЗЖАЕМ ДО К.
В вагоне было так темно, что я сделал маленькую щёлку, чуть приподняв
шторку на окне, уселся возле столика и попробовал открыть чемоданчик. Ключа
нигде не было видно, но повертев во все стороны замки, я всё же его открыл,
хотя и не без некоторого количества проклятий. Сверху лежали аккуратно
завёрнутые коробочки с винными ягодами, сушёными прессованными абрикосами и
финиками. Я вынул их и под несколькими листами белой бумаги нашёл письмо на
моё имя, и почерк его был мне незнаком.
Я уже не боялся шелестеть бумагой, так как Флорентиец продолжал спать
своим смертоподобным сном. Я разорвал конверт и прежде всего взглянул на
подпись. Внизу было четко написано: "Али Махмуд".
Письмо было недлинное, начиналось обычным восточным приветствием: "Брат".
Али молодой писал, что посылает забытые мною в студенческой куртке вещи,
а также бельё и костюм, которые мне, вероятно, пригодятся и которые я найду
в большом чемодане. Прося меня принять от души посылаемое в подарок, он
прибавлял, что в чемодане я найду все необходимые письменные принадлежности
и немного денег, лично ему принадлежащих, которыми он братски делится со
мной. В другом же отделении сложены только женские вещи, деньги и письмо,
которые он просит передать Наль при первом же моём свидании с нею, когда и
где бы это свидание ни состоялось.
Далее он писал, что Али Мохаммед посылает мне тоже посылочку, которую я
найду среди носовых платков. Али молодой очень просил меня не смущаться
финансовым вопросом, говоря, что вскоре увидимся и, возможно, обменяемся
ролями.
Я был очень тронут такой заботою и ласковым тоном письма. Подперев голову
рукой, я стал думать об Али, его жизни и той трещине, которая образовалась
сейчас в его сердце, в его любви. Фиолетово-синие глаза Али молодого, его
тонкая фигура, такая худая и тонкая, что можно было принять её за девичью,
походка лёгкая и плавная, - всё представилось мне необыкновенно ясно и было
полно очарования. Я не сомневался, что он хорошо образован. А подле такой
огненной фигуры, как Али старший, мудрость которого светилась в каждом
взгляде и слове, - вряд ли мог жить и пользоваться его полным доверием
неумный и неблагородный человек.
Я подумал, что всю жизнь мальчик Али прожил в атмосфере борьбы и труда за
дело освобождения своего народа. И, вероятно, в его представлении жизнь
человека и была ничем иным, как трудом и борьбой, которые стояли на первом
плане, а жизнь личная была жизнью номер два. Я не мог решить, сколько же ему
лет, но знал, что он гораздо старше Наль. На вид он был так юн, что нельзя
было ему дать больше семнадцати лет.
Я снова перечел его письмо; но и на этот раз не понял, какие вещи мог
отыскать Али в моём платье. Я заглянул снова в чемодан, хотел было поискать,
где лежат носовые платки, но приподняв случайно какое-то полотенце,
вскрикнул от изумления: в полутьме вагона сверкнуло что-то, и я узнал
дивного павлина на записной книжке брата.
Только теперь я вспомнил, как мы перебирали туалетный стол брата и я
сунул эту вещь в карман. Я вынул книжку и стал рассматривать ювелирную
чудо-работу. Чем дольше я смотрел на неё, тем больше поражался тонкому и
изящному вкусу мастера. Распущенный хвост павлина благодаря игре камней
казался живым, точно шевелился; голова, шея и туловище из белой эмали
поражали пропорциональностью и гармонией форм. Птица жила!
"Как надо любить своё дело! Знать анатомию птицы, чтобы изобразить её
такою", - подумал я. И какая-то горькая мысль, что мне уже двадцать лет, а я
ничего - ни в одной области - не знаю настолько, чтобы создать что-нибудь
для украшения или облегчения жизни людей, пронеслась в моей голове.
Я всё держал книжку перед собой, и мне захотелось узнать её историю. Была
ли она куплена братом? Но я тотчас же отверг эту мысль, так как брат не мог
бы купить себе столь ценную вещь. Был ли это подарок? Кто дал его брату?
Уносясь мыслями в жизнь брата, - такой короткий и сокровенный кусочек
которой я вдруг узнал, - я связал фигуру павлина с тем украшением на чалме
Али Мохаммеда, которое было на ней во время пира. То был тоже павлин,
совершенно белый, из одних крупных бриллиантов. "Вероятно, павлин является
эмблемой чего-либо", - соображал я. Жгучее любопытство разбирало меня. Я уже
был готов открыть книжку, чтобы прочесть, что писал брат; но мысль о
порядочности, в которой он меня воспитывал, остановила меня. Я поцеловал
книжку и осторожно положил её на место.
"Нет, - думал я, - если у тебя, брата-отца, есть тайны от меня, - я их не
прочту, пока ты жив. Лишь если жизнь навсегда разлучит нас и мне так и не
суждено будет передать тебе в руки твоё сокровище, - я его вскрою. Пока же
есть надежда тебя увидеть, - я буду верным стражем твоему павлину".
Жара становилась невыносимой. Я съел ещё одну сочную грушу и решил
отыскать посылочку Али Мохаммеда. Вскоре я нашёл стопку великолепных носовых
платков, и между ними лежал конверт, в котором прощупывалось что-то твёрдое,
квадратное.
Я вскрыл конверт и чуть не вскрикнул от восхищения и изумления. Внутри
находилась коробочка с изображением белого павлина с распущенным хвостом. Не
из драгоценных камней была фигурка павлина, а из гладкой эмали и золота с
точным подражанием расцветке хвоста живого павлина. Коробочка была чёрная, и
края её были унизаны мелкими ровными жемчужинами.
Я её открыл; внутри она была золотая, и в ней лежало много мелких белых
шариков, вроде мятных лепёшек. Я закрыл коробочку и стал читать письмо.
Оно меня поразило лаконичностью, силой выражения и необыкновенным
спокойствием. Я его храню и поныне, хотя Али Мохаммеда не видел уже лет
двадцать, с тех пор, как он уехал на свою родину.
"Мой сын, - начиналось письмо, - ты выбрал добровольно свой путь. И этот
путь - твои любовь и верность тому, кого ты сам признал братомотцом. Не
поддавайся сомнениям и колебаниям. Не разбивай своего дела отрицанием или
унынием. Бодро, легко, весело будь готов к любому испытанию и неси радость
всему окружающему. Ты пошёл по дороге труда и борьбы, - утверждай же, всегда
утверждай, а не отрицай. Никогда не думай: "не достигну", но думай: "дойду".
Не говори себе: "не могу", но улыбнись детскости этого слова и скажи:
"превозмогу", Я посылаю тебе конфеты. Они обладают свойством бодрящим. И
когда тебе будет необходимо собрать все свои силы или тебя будет одолевать
сон, особенно в душных помещениях или при качке, - проглоти одну из этих
конфет. Не злоупотребляй ими. Но если кто-либо из друзей, а особенно твой
теперешний спутник, - попросит тебя покараулить его сон, а тебя будет
одолевать изнеможение, вспомни о моих конфетах. Будь всегда бдительно
внимателен. Люби людей и не суди их. Но помни также, что враг зол, не
дремлет и всюду захочет воспользоваться твоей растерянностью и невниманием.
Ты выбрал тот путь, где героика чувств и мыслей живёт не в мечтах и идеалах
или фантазиях, а в делах простого и серого дня. Жму твою руку. Прими моё
пожатие бодрости и энергии... Если когда-либо ты потеряешь мир в сердце, -
вспомни обо мне. И пусть этот белый павлин будет тебе эмблемой мира и труда
для пользы и счастья людей".
Письмо было подписано одной буквой "М". Я понял, что это значило
"Мохаммед".
С того момента, как я оказался в вагоне, прошло, вероятно, уже часа два,
если не больше. Жара, казалось мне, достигла своего предела. Я снял
курточку, расстегнул ворот рубашки и всё же чувствовал, что не могу удержать
слипающихся век и вот-вот упаду в обморок. Я посмотрел на Флорентийца. Он
всё так же мёртво спал. Мне ничего не оставалось, как попробовать действие
конфет Али Мохаммеда.
Я открыл коробочку, вынул одну из конфет и начал её сосать. Сначала я
ничего особенного не ощутил; меня всё так же клонило ко сну. Но через
некоторое время я почувствовал как бы лёгкий холодок; точно по всем нервам
прошёл какой-то трепет, желание спать улетучилось, я стал бодр и свеж, точно
после душа.
Я принялся рассматривать содержимое той части чемодана, где были вещи для
меня. Я нашёл туго набитый деньгами бумажник; нашёл очаровательные приборы
для умывания и для письма. Полюбовавшись всем этим, я привёл всё в порядок и
закрыл чемодан, не прикоснувшись к тому отделению, где были вещи,
предназначенные для Наль.
Только что я хотел приняться за чтение книги, как в дверь купе слегка
постучали. Я приоткрыл её и увидел в коридоре высокого господина, по виду
коммерсанта. Он спросил меня по-французски, не желает ли кто-либо в нашем
купе развлечься от скуки партией в винт. Я отвечал, что я слугапереводчик, в
винт играть не умею. А барин мой англичанин, ни слова не понимает ни
по-русски, ни по-французски. И что я ни разу не видел в его руках карт.
Посетитель извинился за беспокойство и исчез.
Быть может, всё происходило самым обычным и естественным образом. И
вагонный спутник был из тех многочисленных картёжников, что способны и день
и ночь просиживать за карточным столом. Но моей расстроенной за последние
дни калейдоскопом сменяющихся событий фантазии уже мерещился соглядатай; и я
невольно задавал себе вопрос: не такой же ли он коммерсант, как я слуга.
"Положительно, - думал я, - не хватает только очутиться нам на
необитаемом острове и найти покровителя вроде капитана Немо. Живу, точно в
сказке".
Я очень был бы рад, если бы Флорентиец бодрствовал. Мне становилось
несносным это долгое вынужденное молчание под единственный аккомпанемент
скрипящих на все лады стенок вагона и мерного стука колёс.
Я ещё раз прочел письмо Али старшего. Я представил себе его огненные
глаза и его высоченную фигуру. Мысленно поблагодарил его не только за
живительные конфеты, но и за не менее живительные слова письма. Я погладил
рукой своего очаровательного павлина на коробочке и положил её, как лучшего
друга, во внутренний карман курточки, накинув её себе на плечи.
Я уже не ощущал давления в висках, пульс мой был ровен; я взял книгу и
решил почитать.
Приподняв выше шторку, я посмотрел на местность, по которой мы сейчас
ехали. Это снова была голодная степь; очевидно, здесь не было никакого
орошения. Жгучее солнце и сожжённая голая земля - вот и весь ландшафт,
насколько хватало глаз.
"Да, - это край, забытый милосердием жизни, - подумал я. - Должно быть,
люди здесь любят строить голубые купола мечетей и пёстро изукрашивать их
стены, предпочитают яркие краски в одеждах и коврах, чтобы вознаградить себя
за эту голую землю, за эту жёлтую пыль, в которой верблюд бредёт, утопая в
ней по колено".
Поезд шёл не особенно быстро, остановки были редки. Я начал читать свою
книгу. Постепенно фабула романа меня захватила, я увлекся, забыл обо всём и
читал, вероятно, не менее двух часов, так как почувствовал, что у меня
затекли руки и ноги.
Я встал и начал их растирать. Вскоре тело Флорентийца как-то странно
вздрогнуло, он потянулся, глубоко вздохнул и сразу - как резиновый - сел.
- Ну вот я и выспался, - сказал он. - Очень тебе благодарен, что ты меня
караулил. Я вижу, что ты сторож надёжный, - засмеялся он, сверкая белыми
зубами и вспыхивающими юмором глазами. - Но почему ты меня не разбудил
раньше? Я спал, должно быть, больше четырёх часов, - продолжал он, всё
смеясь.
Я же стоял, выпучив глаза, и не мог сказать ни слова, до того он меня
поразил своим пробуждением.
- В жизни не видал таких чудных людей, как вы, - сказал я ему. - Спите
вы, как мёртвый, а просыпаетесь, словно кошка, почуявшая во сне мышь.
Разбудить вас? Да ведь я же не гигант, чтобы поставить вас на ноги, как это
вы проделали со мной; если бы я тряс вас даже так, чтобы душу из себя
вытрясти, то вряд ли всё же добудился бы.
Флорентиец расхохотался, его смешили и моя физиономия, и моя досада.
- Ну, давай мириться, - сказал он. - Если я тебя обидел, что сплю на свой
манер, а не так, как полагается по хорошему тону, то, пожалуй, и ты подобрал
мне сравнение не очень лестное, что не подобает доброму слуге важного
барина. Уж сказал бы хоть "тигр", а то не угодно ли "кошка". С этими словами
он встал, посмотрел на фрукты и сказал: - Ну и молодец же ты! Вот так
фрукты! Можно подумать, ты их стащил в Калифорнии!
- Ну, в Калифорнию я сбегать не успел; а проводнику щедро за них
заплатил, - ответил я. - Во время вашего сна приходил сосед - вроде
французского комми - и приглашал вас играть в винт.
Флорентиец ел дыню, кивая на мой доклад головой, и вдруг увидел письма
обоих Али, которые я оставил на столе.
Я прочел ему оба. Он спросил, куда я спрятал коробочку, и когда я показал
на внутренний карман куртки, произнёс:
- Нет, не годится. В моих брюках, с внутренней стороны справа, есть
глубокий потайной кожаный карман. Положи её туда.
Я нащупал справа, у самой талии, карман и переложил туда коробочку.
Флорентиец наклонился к: окошку, оглядел местность и сказал:
- Скоро подъедем к большой станции. Видишь там вдали деревья, - это уже
станция. Тебе надо будет выйти размять ноги и купить газет. Возьми все,
какие найдутся, местные тоже.
Я накинул курточку, спрятал письма в книгу и приготовился идти.
- Подожди, письма ты хочешь сохранить? - спросил Флорентиец. -
Непременно, - ответил я.
- Тогда убери их в чемодан. И не только теперь, - когда мы можем быть
выслежены, - но никогда и нигде не оставляй писем не спрятанными падёжно. А
самое лучшее, держи всё в голове и сердце, а не на бумаге.
Я спрятал письма и вышел, так как поезд уже замедлил ход и подходил к
перрону.
- Спроси на всякий случай, петли телеграммы до востребования лорду
Бенедикту, - сказал мне вдогонку Флорентиец.
Я поднёс руку к козырьку фуражки и вышел, торопясь, как усердный слуга,
выполнить приказание барина. Встретясь с проводником, я спросил его, где
купить газеты и журналы, в какой стороне перрона телеграф и долго ли здесь
стоит поезд. Проводник все мне подробно рассказал и пожалел, что не может
пойти со мной, так как это большая станция, здесь всегда многие сходят и
садятся новые пассажиры, а потому ему нельзя отлучиться. Но поезд стоит
минут двадцать, можно не торопиться.
Я спрыгнул на перрон, как только остановился поезд. Народу было много.
Гортанные голоса пёстрой, сожжённой солнцем, темнолицей толпы,
рассаживающейся по вагонам, в суете и давке перемешивались со смехом и
шутками бежавших за водой пассажиров с бутылками, чайниками и кувшинами в
руках.
Жара и здесь стояла палящая, но после душного вагона воздух показался мне
райским.
Я сходил на телеграф, получил две телеграммы для моего барина, накупил
целую кучу газет, какие только были, и вернулся в вагон. Войдя в него, я
встретился с новыми пассажирами. Один был одетый повосточному, довольно
красивый мужчина с мягким выражением лица, другой - в белом кителе и
форменной фуражке инженера-путейца, с лицом каким-то безразличным,
маленького роста и, видимо, очень страдавший от жары.
Я вошёл в свое купе, подал Флорентийцу телеграммы и газеты. Он прочел
телеграммы и протянул их мне. Я сначала ничего не понял, а потом разобрал,
что русскими буквами были составлены английские слова. В одной говорилось,
что на станции П. нас будут ждать лошади. А другая сообщала, что два дома и
два магазина в К. загорелись от неизвестных причин, спасти удалось только
людей и животных.
Я взглянул на Флорентийца, который читал местную газету, полученную утром
из К. В ней писалось о пожаре в доме Али, о том, что огонь перебросился
через дорогу на дом капитана Т. Дом сгорел дотла, спасся один только денщик.
А сам капитан, его брат и их друг, хромой старик-купец, не смогли проскочить
через стену пламени, так как старый сухой дом загорелся сразу со всех
сторон, как картонный. А запас керосина, хранившийся в доме, только раздул
огонь.
Флорентиец перевёл мне эту заметку и сказал, что судя по телеграммам, для
нас пока всё складывается благополучно. У него с Али было условлено, что
если нас выследят в этом поезде, Али вышлет со своего хутора лошадей на
станцию П. Мы сойдём и вернёмся на предшествующую станцию, где и сядем в
московский поезд. Телеграмма о лошадях есть, до П. уже недалеко. Сердце моё
было неспокойно. Мне думалось, что ведь брат действительно мог вернуться и
очутиться в опасности. Я поделился своими мыслями с Флорентийцем. Лицо моего
друга было очень серьёзно. - Что твой брат в опасности, - об этом ты знаешь.
Пока все они не сядут на пароход и не достигнут Лондона, - им грозит беда.
Но что его нет в К. - это так же верно, как и то, что тебя там не было во
время пожара. Не будем думать о призраках и фантазиях, растрачивая попусту
энергию, а станем её собирать, чтобы в полном самообладании выполнить свою
долю помощи нашим беглецам. Теперь тебе предстоит организовать наш обед.
Заплати проводнику ещё "на чай", попроси свести тебя с поваром
вагона-ресторана и закажи для своего барина-чудака вегетарианский обед. Но
только чтобы подали его сюда и не позднее чем через час. Скоро ты
почувствуешь усталость; надо тебе поесть и выспаться. Нам предстоит в
короткое время сделать тридцать вёрст на лошадях. Лошади будут хороши,
коляска, думаю, тоже; но твоё здоровье хрупко.
- Я невысок и худ, но здоровье моё крепко. Я хорошо закалён и
выдрессирован братом с детства. Не раз сопровождал его в лагеря, один раз
даже ходил в поход и могу шутя проехать верхом и сорок вёрст, - ответил я. -
Если же я упал в обморок и часто чувствую изнеможение, то только непривычная
жара тому причиной. Но конфеты Али спасут меня. Обо мне вы не думайте.
Скорее надо бояться вашего страшного сна; ведь если вы эдак заснёте в
коляске, как спали только что, то, действительно, можно сгореть в пожаре
раньше, чем вас добудишься. Флорентиец снова весело расхохотался. - Эк
напугал я тебя своим богатырским сном! Придется одолжить у тебя пилюлю Али и
больше так не спать, - весело прибавил он.
- У вас есть свои пилюли. Вам Али дал коробочку, из которой потчевал меня
в своём кабинете, - тоже смеясь, ответил я.
- Есть-то есть, да только ты и вторую из этой коробочки уже съел в доме
моего друга ночью, значит всё же одну ты мне должен.
Посмеявшись над моей пилюльной скупостью, он сказал, что давно читает
вопросы в моих глазах и мыслях о дервише и Али, но что расскажет обо всём в
Москве.
Я пошёл хлопотать об обеде. Звонкая монета обстряпала всё легко и просто.
Через час в нашем купе стоял складной столик, и лакей из вагонаресторана
принёс отличные вегетарианские блюда. Мой барин велел передать повару
денежную и сердечную благодарность и просьбу накормить нашего проводника.
Наконец всё было убрано, и я отправился с последним поручением барина к
проводнику. Я сообщил ему, что телеграмма известила лорда о возможности
хорошей торговой операции на станции П. Пусть он нас разбудит заранее и
поможет вынести вещи на платформу. Он был очень рад услужить нам за хороший
обед и всё повторял, что такие отличные пассажиры редко попадаются.
Войдя в купе, я увидел, что Флорентиец приготовил мне постель, вынув
мягкую подушку из большого чемодана. Я был растроган его заботой, вспомнил,
как сам он спал на твёрдом валике, и с укоризно
...Поділитися у соцмережах
